Текст книги "Железом по белому (СИ)"

Автор книги: Константин Костин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц)

Глава 38

2

Майор ан Гуллен выглядел довольным, как кот, или, учитывая, что он прибыл из колоний, наверное, лучше было бы сравнить его с…

Бледный Вольф мысленно чертыхнулся: как-то трудно вспоминались сейчас уроки естествознания. Кто там живет, на тех далеких островах? Тигры? Львы… нет, львы – это в Трансморании… Нет, никто не вспоминался. Кажется, на Кепулианских островах живут такие забавные обезьяны, с рыжей шерстью… Но сравнивать с ними майора не хочется, даже несмотря на то, что оранжевый цвет его мундира несколько схож с мастью тех обезьян.

В майоре не было ничего забавного.

В данный момент он, пролистав допросные листы, содержание которых и привело его в такое расположение духа, сидел, раскинувшись в кресле, и вертел пальцем.

Пальцем Вольфа. На нем продолжал поблескивать череп перстня.

– Дикари на островах имеют один забавный обычай, – разглагольствовал он, – победив врага, они отрезают ему голову, особым образом консервируют, так, что она не портится даже в тамошнем влажном и нездоровом климате, и хранят ее на стене хижины, в знак своей доблести. Дикари, конечно, но я из любопытства изучил их обычаи, так что теперь обладаю неплохой коллекцией голов различных племен. Когда-нибудь я, возможно, передам ее в дар антропологическому музею. А, может, оставлю храниться в своем кабинете. Ведь коллекция, знаете ли, далеко не полна. В ней нет голов… других дикарей…

Взгляд, брошенный майором на Вольфа, яснее ясного говорил о том, каких именно дикарей он имеет в виду.

Шнееландцев.

Возможно, майор уже видит голову Вольфа на стене своего кабинета…

– Не бойтесь, мой юный друг, ваша голова меня не интересует. Никакого удовольствия от ее получения: пойманный, скрученный, беспомощный юнец, почти мальчик… Что можно будет вспомнить при взгляде на нее? Ничего. А вот ваш пальчик я, пожалуй, сохраню. Этакий небольшой сувенир, чтобы помнить, с каких пустяков иногда начинается возрождение государства…

Майор остро взглянул на Вольфа:

– Отдаю должное изобретательности вашего престарелого стратега. Неплохо придумано… для белоземельца: заманить в ловушку фюнмаркские войска, разбить их неожиданным ударом – и перейти Мюррей, отрезая кусок территории. Ведь других войск там нет. Однако вы просчитались, дорогие мои стратеги: мы раскусили вашу несложную задачку. Во-первых, теперь мы будем атаковать гораздо, гораздо большими силами, с которыми не справятся ваши егеря, даже всем полком. А подмога подойти не успеет: ближайшие ваши части находятся минимум в дневном переходе. Ну и во-вторых… Впрочем, не будем об этом: как говорили древние эстцы – и у стен есть уши. Могу только сказать, что вас ожидает сюрприз.

Майор подмигнул и встал:

– Ну что там, Ян?

– Отряд готов, господин майор.

– Ну что ж, мой юный друг, вам придется наслаждаться нашим гостеприимством еще некоторое время. Ян.

Вольфа совершенно негостеприимно сдернули с табурета и заломили руки за спину, связывая до боли знакомой веревкой.

3

И снова здравствуй, уже знакомая камера…

Юношу бросили на тот же самый матрас – Вольф сдержанно зашипел, ударившись покалеченной рукой о стену – после чего захлопнули дверь, оставив в полной темноте, со связанными руками.

Вольф перевернулся на бок и посмотрел в непроглядную тьму. Говорят, у узников от долгого сидения в темноте развивается очень острое зрение, настолько, что даже в полной темноте они могут ясно различать детали обстановки помещения. К сожалению, он просидел здесь не так долго – в историях об узниках что-то говорилось о двадцати годах – отчего не мог разглядеть ничего, кроме тонких полосок света, пробивающихся сквозь щели между дверью и косяком. Впрочем, и они были ненамного тоньше волоса, так что различить, что тут есть в этой камере, не представлялись возможным.

Хотя на что тут смотреть? Юноша мог поклясться, что здесь нет ни меча, который можно достать из ножен и перерезать лезвием веревки, ни других железяк с острыми краями – да и острых краев, сделанных из других материалов – ни бутылок, которые можно разбить, чтобы получить осколки, ни свечей, о пламя которых можно пережечь веревки, словом, решительно ничего из того, что герой приключенческого романа непременно обнаружил бы и использовал для побега.

Похоже, здешние тюремщики совершенно не интересуются литературой.

А бежать Вольфу нужно. Он – должен.

Потому что первое, что придет в голову юноше, под пытками предавшего – будем честными, это предательство – своих друзей, своих однополчан, свою страну, наконец, так вот, первое, что придет ему в голову – это побег. Бежать, чтобы предупредить о том, что план маленькой победоносной войны раскрыт и нужно что-то делать. Иначе маленькая война окажется победоносной совсем не для того, кто ее планировал.

Бежать, бежать, бежать…

Но сначала – веревки.

Вольф изогнул шею и нащупал щекой край погона. Повел головой так, чтобы ухватить погон ртом, подцепить зубами небольшой выступ – и осторожно вытянуть из погона узкую металлическую полоску с остро отточенными краями. Неслышно уронить ее на матрас, тихо, осторожно нашарить руками – и вот веревки с тихим скрипом поддаются лезвию. Одно за другим лопаются волокна, еще немного, еще…

Руки свободны.

Первый шаг на пути к свободе сделан.

Кто-то может сказать – какой в этом прок, если камера по-прежнему заперта, а ключей у тебя нет?

Все правильно. Ключей нет. Открыть камеру нельзя.

Значит, нужно подождать, когда ее откроют.

Глава 39

4

– Давай, поднимайсся, господин майор сказзал перевеззти тебя в другое мессто.

Ну что за невезение, с досадой подумал Вольф. Можно было немного подождать, и тогда его вывели бы и из камеры и из здания, причем сами и без всякого усилия с его, Вольфа, стороны. А сейчас – не получится. Один торопыга уже успел разрезать веревки, которыми был связан, так что спокойно выйти вместе с конвоиром – не получится, разрезанные веревки обязательно заметят.

Не зря отец всегда говорил: «Запомни, сынок, спешка нужна только в трех случаях: при ловле блох…». Остальные случаи отец никогда не называл, однако с возрастом Вольф и сам понял, что имелось в виду. А ведь здесь, в камере, ни блох, ни чужих жен не было, зачем, спрашивается, торопился?

Ничего не поделаешь, придется действовать немедленно.

Солдат – кажется, тот самый Ян, который задолжал Вольфу мизинец, в темноте было видно плохо – ухватил прижавшегося к стене мальчишку, вздернул на ноги…

Солдат еще успел удивиться тому, что в этот раз безвольное тело запуганного юнца качнулось как-то не так, как в прошлые разы, как-то не так двинулись плечи, как-то слишком свободно шевельнулись руки…

Боль тоже успел почувствовать.

А потом для него наступила темнота.

Нет, Вольф не убил конвоира. Несмотря не все уроки школы Черной сотни, он до сих пор не очень уверенно владел кулаками (да и из пистолетов стрелял средне), не настолько уверенно, чтобы одним ударом убить человека.

А вот вырубить – мог.

Конечно, у него была заостренная стальная пластина, но убить ее человека… Можно, конечно, но очень неудобно.

Склонившись над бесчувственным солдатом, Вольф, держа в руке пойманный на лету фонарь, тщательно обшарил карманы жертвы, переместив в свои найденный кошелек, кисет табака, короткую трубку… Потом он снял с пояса револьвер и длинный кинжал.

Наполовину достал его из ножен, коротко глянул на волнистое лезвие, потом поднес светильник к лицу…

Ян.

Нет, Вольф, несмотря на то, что держал в руках кинжал, не убил солдата. Он расстегнул пуговицы мундира, снял его, надел на себя…

И только потом убил.

5

Стоявший в коридоре солдат – да, господин майор уехал, но кабинет-то остался – поначалу не отреагировал на появившегося из-за угла человека в знакомом оранжевом мундире. В конце концов, в коридорах бывшей тюрьмы Гебонден Слаф, в которой разместили «Рыжих драгунов», оранжевый мундир был примелькавшимся зрелищем.

Поначалу не отреагировал. А потом – не успел.

6

Вольф толкнул дверь в до боли в бывшем мизинце знакомый кабинет. Заперто. Толкнул еще раз, потом потянул на себя… Нет, все же заперто.

Плохо.

Тело-то надо бы спрятать. Впрочем, прятать его уже поздно: из-под него уже вытекла темная лужа, которую – в отличие от трупа – нельзя затащить в пустое помещение. Да и мыть полы тоже странновато.

Что ж… Придется выходить отсюда, ничего не пряча.

Через пятнадцать минут и шесть трупов Вольф вышел на улицу.

7

Плюх!

– Что это вы там высматривате?!

Егерь, пусть сейчас и одетый крестьянином, все равно был егерем. И помнил приказ своего командира – никого не подпускать к колодцу.

Предположительные отравители, заглядывавшие вниз темной и сырой глубины, выпрямились и оглянулись. А, так это же тот ученый со своим ассистентом, ботаник… или биолог… как там называются те, кто изучает всяких живых тварей? Эти двое тут уже пару дней крутятся. Вчера по болотам лазили, сегодня в поселке бродят.

– Высматриваем, как вы изволили выразиться, возможность утоления жажды, – скрипуче произнес профессор, высокий, как жердь и лысый, как бильярдный шар. Его помощник, широкоплечий детина, как всегда промолчал. Он вообще был не из разговорчивых.

– А что вы в колодец кинули?

Профессор посмотрел на егеря, на ассистента, заглянул в колодец:

– Лягушку.

– Какую еще лягушку?!

– Длина тела около трех дюймов, окрас – оливковый с переходом в красно-коричневый, на спине и боках – темные пятна, кожа обладает характерным мраморным окрасом…

– Чё? – ошарашено переспросил егерь, на ровном месте получивший лекцию об амфибиях.

– Типичная Rana temporaria, – вежливо пояснил профессор, – в просторечии – лягушка травяная.

– А… А… – егерь уже боялся что-то спрашивать, – А зачем вы ее в колодец бросили?

– К сожалению, этот любопытный экземпляр бросился в воду сам, чем крайне разочаровал меня, как биолога…

Так вот как эти сумасшедшие называются…

– …и науку в целом, ибо окончание месяца Мастера – слишком рано для пробуждения лягушек. Возможно, если бы мы исследовали этого самца, то смогли бы установить причину столь ранней активности, однако, как я уже заметил, данная Rana temporaria, отказалась служить торжеству науки и совершила бегство в глубины колодца, из которого мы, с моим помощником, как раз собирались утолить жажду…

Егерь снял шапку и вытер лоб:

– Вы бы лучше в дом какой постучались и попросили, – чуть жалобно произнес он, – Честное слово, вам не откажут.

– Пожалуй… – профессор задумчиво посмотрел на егеря, потом в колодец, – Пожалуй, мы последуем вашему совету. Я предпочитаю видеть любые экземпляры лягушек в спирту, а не в напитках.

Два ученых зашагали вдоль по улице, оставив егеря задумчиво смотреть им вслед. Ишь ты, лягушек в спирту он предпочитает… Чего только не пьют эти городские…

– Вот видишь, Адольф… – произнес профессор Рам на древнеэстском, впрочем, не раньше, чем убедился, что их никто не слышит. Конечно, ожидать встретить в этом захолустье знатока античных наречий было бы слишком… э… маловероятным, однако профессор хорошо знал историю и знал о том, что в жизни случаются самые невероятные совпадения.

– Видишь, Адольф, грубый и примитивный разум теряется при столкновении с высокоразвитым интеллектом. Сколько источников воды мы обработали?

– Все, хозяин.

– Я не спрашивал, все ли, я спросил «сколько».

– Простите, хозяин. Тринадцать.

– Хорошее число. Итак, эксперимент начат, теперь нам остается только наблюдать…

Глава 40

Шнееланд

Штальштадт

5 число месяца Монаха 1855 года

Ксавье

1

Плюх.

Шлепок каши плюхнулся в подставленную оловянную миску.

Плюх.

Наполнена еще одна миска.

Плюх.

Третья.

Плюх.

Четвертая.

Подавальщица, невысокая женщина в черном фартуке, работала с монотонностью машины, наполняя миски пришедших на обед рабочих. Только поршнем двигался туда-сюда черпак с выбитой надписью на черенке «Овсяная каша».

Для каждого блюда, которые подались в столовых Стального города, был свой собственный черпак, размер которого был точно выверен, чтобы каждый получал ровно столько же пищи, сколько и все остальные, не больше, не меньше, так, чтобы пищевая ценность каждой порции была одинакова, вне зависимости от того, какое блюдо сегодня в меню.

Ксавье, вместе со своими приятелями, бывшими морскими пехотинцами, наблюдали процесс питания рабочих через раскрытую дверь кухни. Да, при виде того, насколько здесь все продумано, рационально и выверено, на ум приходило именно выражение «процесс питания», как будто речь шла не об обеде живых людей, а о подаче угля в топки машин.

Все продумано. Все рассчитано.

Размеры черпаков, для каждого блюда свой. Рецептура блюд, в которых все должно было быть порезано на небольшие одинаковые кусочки, чтобы не возникало споров о том, у кого больше. Рацион, повторяющийся каждую неделю: три дня – мясо, один день, рыба, по выходным – вино.

– Кормят нас какой-то замазкой, – пробурчал один из получивших обед рабочих, недовольно покосившийся в сторону кухни. Ксавье с морпехами дружно хмыкнули, они работали поварами уже десять дней, и недовольство качеством пищи слышали регулярно. Один раз им даже попытались предъявить претензии после окончания рабочего дня, хотя и непонятно, на что рассчитывали те, кто попытался избить морских пехотинцев. Драка, если это короткое избиение можно назвать дракой, имела два последствия: новых поваров больше никто не трогал, выказывая недовольство исключительно устно, и к ним более уважительно стали относиться «музыканты».

– Не ели эти ребята вубернскую похлебку, не кривили бы морды… – лицо Кэтсхилла исказилось в гримасе, которая изобразила бы улыбку, если бы не давнее ранение.

2

Еще в конце прошлого века граф Вуберн, брумосский военный, полицейский, ученый и изобретатель (да, в 18 веке были возможны еще и не такие сочетания в одном человеке), был озадачен необходимостью дешево и питательно кормить заключенных, которых в Брумосе традиционно множество. Так как граф был не только полицейским, но и ученым, он придумал похлебку, состав которой был рассчитан на основе последних достижений науки (в те времена алхимия тоже считалась наукой), и позволял накормить максимальное количество человек за минимальные деньги.

С тех пор «вубернский супчик», состоящий из перловки, гороха, картофеля, уксуса, соли, воды и сухарей, и выглядящий так, как будто его уже пару раз съели, стал постоянным блюдом тех, кто не мог выбирать, что есть: заключенных, солдат, обитателей работных домов…

Судя по всему, тот, кто сочинял рацион столовых Штальштадта, был знаком с трудами графа по питанию, но все же еда здесь была гораздо разнообразнее, так что рабочие ворчали зря.

Впрочем, это особенность человеческой натуры: она быстро привыкает к хорошему, и начинает желать большего, считая привычное – дурным.

3

После завершения обеда, на который отводилось 30 минут, Ксавье нашел время, чтобы прогуляться по узким переходам между заводскими корпусами.

В четкой, научно выверенной планировке, прослеживались закономерности, явно не предусмотренные изначальным планом. Штальштадт был похож на луковицу, не тем, конечно, что вонял и доводил до слез – хотя, будем честными, и вони и слез здесь хватало – а тем, что состоял из нескольких слоев.

Первый, внешний – выплавка стали и производство безобидных бытовых вещей, вроде лопат и кос.

Второй, уже не для всех – более сложные производства, машины, механизмы, паровозы, станки, на многих из которых ставилось «Made in Brumos» и клейма известных мастерских островной империи. Рабочие с ухмылкой называли их подделками, но Ксавье, которому приходилось сталкиваться с брумосскими товарами, мог сказать, что качеством штальштадтские не только были не хуже брумосских. Они зачастую их превосходили. Так что чужие клейма были нужны не для того, чтобы подсовывать подделки, а для того, чтобы брумосцы как можно дольше не узнавали, что у них появились конкуренты.

На третьем слое работали люди, которые делали оружие. Этот был самым засекреченным, потому что, как понимал Ксавье, Белые земли готовились к большой войне, и не хотели, чтобы противник знал о том, насколько они подготовлены.

Впрочем, нет, самым засекреченным был четвертый слой. Несколько цехов, в которых делали… что-то. Что именно, не знал никто, работающие в них молчали, как рыбы. Вожди «музыкантов», наверное, знали, от них ни у кого не было тайн. Потому что все знали, что тот, кто противится «музыкантам» живет очень недолго. Но с Ксавье, несмотря на то, что он вместе с компанией морских пехотинцев вошел в некое доверие к будущим бунтовщикам, такой информацией не делись.

Среди смутных слухов мелькнули только слова «Рыцарь» и «Полюс».

Глава 41

4

Ксавье понятия не имел, что это должно означать… вернее, значение слов «рыцарь» и «полюс» он знал, конечно, но что это могло означать в данном случае? Не верить же вздорным слухам, что в одном из секретных цехов строят огромных стальных рыцарей на паровом ходу, а в другом – не менее огромный бур, чтобы доставить его на Северный полюс и там просверлить землю насквозь…

Сейчас, впрочем, ему не до секретных цехов… вернее, до самих цехов ему дело есть, но не имеющее никакого отношения к тому, что там производится. Да хоть лифт в преисподнюю, для него в данный момент это неважно. Важно лишь то, что его послали сюда вовсе не для того, чтобы он готовил обеды толпам рабочих.

Он – сотник Черной сотни, и его задача, задача, ради которой он был послан сюда – осталась невыполненной. Более того – из-за него эта самая задача полностью провалена.

5

В первые же дни после своего проникновения в Штальшадт Ксавье осторожно разузнал о своем «двойнике». Да, несмотря на то, что руководство не только крайне мало общается с рабочими – практически не пересекается с ними, проходя высоко над головой по ажурным стальным галереям, пересекающими небо над заводами из конца в конец – но про многих из них рабочие знали. Знали они и про молодого сотника Черной сотни, в своем черном мундире неслышно скользившего тут и там.

Как понял юноша, его «двойник», прибыв на службу, сделал ровно то, что должен был сделать он, Ксавье: поступил в распоряжение среднего сотника Коля. После чего начал выполнять ту функцию, которая должна была достаться ему, невезучему и чересчур доверчивому младшему сотнику.

Выслеживать и устранять, скажем так, помехи производству.

Человеческие помехи.

Шпионов, бунтовщиков, мятежников, саботажников, всех тех, кто мешает стройному ритму производства так же, как деревянный башмак-сабо, засунутый в шестеренки станка.

Лжексавье, судя по полученной информации – состоящей, впрочем, из невразумительных сплетен и смутных слухов – справлялся со своей задачей неплохо. За те десять дней, что провел здесь Ксавье, его шустрым «двойником» уже были выслежены и обезврежены три мятежника, готовящих беспорядки в своих цехах.

Именно эта замечательная работа и приводила юношу в расстройство.

Ксавье точно знал, что его «двойник» – кто угодно, только не верный слуга государства и его величества короля Леопольда Седьмого. Значит, вся его деятельность – вождение за нос и предназначена только для того, чтобы усыпить бдительность его начальника, сотника Коля. Кто же «двойник» на самом деле – не суть важно, ибо в любом возможном варианте он может причинить огромный вред.

Юноша склонялся к тому, что его «двойник» – шпион какой-то из Трех империй, возможно, пытающийся проникнуть в тайну «Рыцаря» и «Полюса».

В размышлениях Ксавье сам не заметил, как дошел до забора, окружающего фабрику печатных машинок. Быстро огляделся – и ужом скользнул в узкую щель.

Штальштадт состоял из многих уровней. Галереи руководства в небе, переходы канализации – под землей… И ходы, которыми город был пронизан, как сыр – в середине.

В любом, сколь угодно распланированном и рассчитанном сооружении, тем более, таком огромном как целый город, всегда найдутся непредусмотренные конструкцией переходы, перелазы, задние дверцы и уязвимости. Потому что любое сооружение – живет. Меняется. Развивается.

Вот, например, два здания складов, из посеревших досок. Между ними – неширокое пространство, тупичок, упирающийся в высокий забор. В нем ничего нет, только растет куст бузины, явно случайно оказавшийся здесь после того, как птичка уронила семя. Для чего здесь этот тупичок? Да ни для чего – когда-то между складами находилось помещение, в котором стоял небольшой станок. Потому станок перетащили в другое, более подходящее место, вон, от него еще остался фундамент. Чтобы его перенести – разобрали фронтальную стену, а крышу пришлось убрать, потому что иначе она упала бы на головы грузчикам. И вот – пустое место. Тупик. Тупик, да не совсем: если войти в него, и подойти к углу правого склада – то можно увидеть щель, которая тянется между стеной склада и забором. Узкая, так что только стройный юнец может протиснуться – а в углу левого склада такой щели и вовсе нет – но если все же проскользнуть, то можно отодвинуть одну доску, затем вторую – и вот ты уже в той части города, куда пришлось бы идти, делая большой крюк. Причем не просто в части города, а именно в том самом месте, из которого, оставаясь невидимым, можно проследить за тем, куда же пойдет «двойник»…

Ксавье осторожно, стараясь не шуршать одеждой по шершавым стенам – иначе попадешься на глаза заводским приказчикам, и как ты им объяснишь грязь на рабочей одежде? – дошел до нужной доски. Протянул руку, чтобы отодвинуть ее…

И застыл.

Шрам на лице кольнуло.

Из-за забора слышались голоса.

Ну да, все правильно. Ты же не считал себя самым умным, единственным, кто догадается о тайных переходах и перелазах?

6

– Нет, я не с вами, – произнес голос с явственным грюнвальдским акцентом. Не таким, как у фюнмаркцев, что тянут шипящие, а мягким, как будто сюсюкающим. «Неть, я не сь вями». Ну да, после событий 27 дня месяца Мастера в Штальштадте появилось много рабочих из Грюнвальда…

– Томас, ты же понимаешь, что с нами надо дружить? – а вот этот голос, вернее, его хозяин, конечно, был явным шнееландцем.

– Я сюда приехал не дружить, а работать. Мне надо кормить семью, а ваши игры…

– Томас, мы не играем. Мы же ради тебя…

– Видел я уже, чем заканчивается это «ради меня». Нет.

– Ты смелый парень, Томас. Нам бы такие пригодились. Но нет – значит, нет. Мы все здесь мужчины и привыкли к прямым речам. Мы – за всех рабочих, даже за тех, кто нас не поддерживает. Руку, друг.

Грюнвальдец по имени Томас, видимо, поколебался, но потом решительно произнес:

– Вот вам моя рука. Вы все же…

Он внезапно замолчал. Потом знакомо булькнул. Так, как булькает человек, получивший десяток дюймов отточенной стали между ребер. Воспитаннику драккенских вервольфов частенько приходилось слышать такой звук. Его ни с чем не спутаешь.

– Держи. Осторожно…

– Куда его?

Спокойный деловитый разговор. Ни грана эмоций, как будто в футе от Ксавье только что не был убит человек, отказавшийся подчиниться мятежникам.

– В колеса, куда ж еще.

Ксавье понял, о каких колесах идет речь. Шестерни огромной паровой машины, Ухты-Ухты. Человек, которого они затянули в себя, мгновенно превращался в окровавленный мешок из мяса и осколков костей. Кто там определит, был ли он жив ДО того, как попал «в колеса»…

Интересно, хоть кто-то из тех, кого доставали из стальных объятий Ухты-Ухты, был жив до встречи с ней?

– Потащили. Сегодня нужно кому-то сдаваться идти. Кто пойдет, решили?

– Еще нет, но найдем. Младшему же надо показывать свою работу…

Ксавье замер.

Он неожиданно понял, что кратчайший путь до Ухты-Ухты проходит прямо через ту самую щель, в которой стоит, замерев, один неосторожный мальчишка.

Юноша медленно протянул руку, положив ее на рукоять ножа, спрятанного за поясом. Удивительно, чего только нельзя раздобыть там, где есть металл, станки, инструменты и руки тех, кто умеет работать со всем этим. Когда старик-ножевщик спросил, какой нож он хочет, Ксавье чуть было не заказал драккенский нож. И Макграту совсем необязательно было тыкать ему в бок, он и сам сообразил, что брумосскому морскому пехотинцу Найджелу неоткуда знать о том, что за ножи носят в Драккене. Поэтому сейчас за поясом примостился короткий морской нож.

Пальцы юноши тихо сжали рукоять…

На плечо Ксавье легла рука.