Текст книги "Дом «У пяти колокольчиков»"

Автор книги: Каролина Светлая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 31 страниц)

15

Итак, преемником этих идей стал Бернард Больцано.

Многим ли из моих читателей известно это имя? Многие ли знают, что он был одним из благороднейших людей, которые когда-либо жили на земле, один из подлинных благодетелей нашей родины?

Знают ли о нем как о писателе, педагоге, ученом? Кому известно, что он усматривал первейшую обязанность каждого священника, а следовательно, и свою первейшую обязанность в том, чтобы пером и живым словом распространять в народе просвещение? Он призывал своих собратьев стоять на высоте идей своего века, ни в коем случае не довольствоваться одной только формой, догмой, но учить живой и животворящей правде, почерпнутой из свежего источники науки – знания, где ему, глубоко верующему, явился бог, и он поклонился ему, поклоняясь науке.

Кто бы мог перечислить всех его выдающихся учеников? Вооружив их возвышенными принципами, он послал их в жизнь, дабы они боролись за права духа, за всеобщее равенство, за всех угнетенных, гонимых, слабых.

Известно ли вам, что этот герой-борец ни разу не дрогнул ни перед какой светской властью, не отступил, и это в то время, когда многие и многие подвергались преследованиям, а иные были даже вконец затравлены? Отдаете ли вы себе отчет в том, что без этих героев, проложивших путь нашим стремлениям, мы едва бы добились того, что ныне имеем, вряд ли пришли бы туда, где прочно ныне стоим?

А говорят еще, что мы – нация благодарная и лучше других помним тех, чьими стараниями возродились к жизни, что мы помним своих благодетелей! Какой еще народ отмечает столько юбилеев, ставит столько памятников, увенчивает лавровыми венками столько надгробий?

Оставляю для более искусного пера, располагающего к тому же куда большим правом, чем мое, описывать и оценивать тот этап в развитии нашей культуры, который характеризуется влиянием Больцано и его последователей. Ведь этот замечательный человек, по происхождению итальянец, писавший по-немецки, но родившийся на чешской земле, воспитал столько честнейших, преданнейших делу патриотов!

Целый ряд блестящих имен! Отрадна, поучительна, важна их деятельность! Из навеки почивших назову здесь лишь благородного Франтишка Нагловского{38}, чьи последние годы были сплошным мартирологом, и Венцига{39}, заслуги которого по введению нашего родного языка в школы до сих пор еще не получили должного признания, а ведь он столько раз рисковал своим положением священника!

Так что же из этого следует? Не подумайте, будто я ходатайствую о посмертном увенчании этих мужей лавровыми венками. Они, без сомнения, пренебрегли бы такой безделицей – мы слишком охотно ими всех одариваем – и отослали бы нас с ними к какой-нибудь тщеславной актрисе. Названные мной люди жили в такое время, когда не всякий еще шаг, сделанный в пользу народного дела, находил благодарный отклик в прессе, не объявляли героем того, кто выполнял свой гражданский долг, и не провозглашали мучениками тех, кто твердо отстаивал свои убеждения. Народ видел плоды их деятельности, но об их усилиях, труде, страданиях знали немногие. То, что делали эти мужи, они делали по собственному почину, руководствуясь душевной потребностью, им было достаточно сознания, что они честно выполняют свой долг. Сами они мало писали о себе и не позволяли писать другим, оттого мы так мало о них знаем.

Разумеется, они не нуждаются в нашей признательности, но тем более необходимо узнать их, учиться на примере этих высоких умов, которые светят нам в самые грустные, самые мрачные времена на святой земле нашей отчизны, как светят горячие и чистые лучи любви – нашего вечного идеала.

Перевод Т. Карской.

ЧЕРНЫЙ ПЕТРШИЧЕК {40}
Повесть

В ту пору, когда Конский рынок в Праге еще не был вымощен булыжником, а ворота в его верхнем конце не приняли своего теперешнего вида, от статуи святого Вацлава до самого Мостка стояли друг против друга два ряда будок, называемых палатками; одни из них были каменные, другие деревянные. В деревянных продавались всевозможные товары, главным образом обувь, а также всякого рода металлические предметы, как уже бывшие в употреблении, так и совсем новые. К примеру, настольные и настенные часы, различные украшения, пряжки, пуговицы и тому подобное. Каменные палатки были оснащены очагами, и хозяйки, продавщицы жаркого, блистали тут своими разнообразными талантами в сем благородном ремесле. Они обычно и жили здесь постоянно, невзирая на тесноту, в то время как соседи их всякий вечер складывали товар, запирали свои деревянные лавчонки и уходили домой. Позже, когда Конский рынок стал преобразовываться в Вацлавскую площадь, обретая постепенно свой столичный облик, коим мы, пражане, так гордимся, деревянные палатки были оттеснены к храму св. Гавла, где стоят и поныне, а владельцам каменных отвели помещения в крепостной стене возле Пороховой башни.

В одной из таких каменных палаток, прямо напротив корчмы «У барашка», хозяйствовал со своим младшим братом, студентом, маленький, смуглый, странноватого вида мужичок. По причине необычайно темного цвета кожи соседи и знакомые звали его Черным Петршичком. Его покойная мать – женщина весьма красивая, так что никто не хотел верить, будто Петршичек ее родной сын, – готовила здесь некогда свое знаменитое жаркое, неизменно вызывавшее восторженные похвалы многочисленных покупателей, в кругу которых особенно славились ее жареные поросята и гуси. Гусей она набивала мейсенскими яблочками, сбрызнутыми рассолом, а поросят фаршировала хлебом, намоченным в пряном пиве, чем добивалась такого вкуса, что люди, когда она начинала нарезать жаркое, в буквальном смысле слова вырывали куски у нее из рук.

Черный Петршичек не стал, однако, заниматься тем же ремеслом, хотя умел зажарить гуся с не меньшим искусством – ведь он с детских лет помогал матери ошпаривать, потрошить дичь и переворачивать жаркое на противнях. Он счел, что его наружность не подходит для такого занятия и не способствует тому, чтобы он возглавил дело, имеющее задачей ублажать желудки и потрафлять человеческим прихотям. После смерти матери он, с редкой скромностью, счел за лучшее продавать старые пуговицы.

Хозяйка корчмы «У барашка» поддержала это намерение Петршичка. Она утешала его, уверяя, что ей встречались люди с еще более отталкивающей наружностью; дескать, пусть он и мысли не допускает, будто он самый безобразный изо всех; в конце концов, так ли уж непременно нужна мужчинам красота? Дескать, ум, ум – вот что в них наиглавнейшее, а уж Петршичку-то ума не занимать! Нет таких тайн в подлунном мире, коих не мог бы он постичь, нет запутанных дел, коих не сумел бы распутать. Одновременно с той же беспристрастностью она свидетельствовала, что, верно, он решительно не создан для какого бы то ни было кулинарного предприятия. Лицо у Черного Петршичка было усеяно бородавками, он припадал на одну ногу, а на его щуплом тельце едва держалась огромная, квадратного вида, взлохмаченная голова. О том, что всякий негр прижал бы его к сердцу, приняв за своего соплеменника, мы уже упоминали. В довершение зла причудница судьба наделила его необыкновенно густым, хриплым басом, так что человек, неожиданно услышавший голос Петршичка, немел от страха: в первую минуту казалось, будто эти звуки исходят не иначе как из самых глубин земли. Сколько бедняга Петршичек по этой причине наглотался меду с хреном, луку, растертого с оливковым маслом, желтков, перемешанных с патокой, и иных, не менее замечательных выверенных средств – все тщетно! Напротив, хрипота его всякий раз после такого лечения не только не исчезала, но странным образом усиливалась, что повергало хозяйку «Барашка» во вполне понятное недоумение. Ведь это она предлагала ему упомянутые лекарства, собственноручно их приготовляла, неустанно разыскивала все новые и новые. Стоило ей прослышать о каком-либо до сей поры неизвестном ей средстве, как она тотчас же пускалась его разыскивать, преподнося каждую новую находку Петршичку с торжествующим видом, в убеждении, что на этот раз она напала на верный путь.

И вот, хотя из палатки не распространялся теперь по округе обольстительный запах свиного или гусиного жареного сала, к ней, как и некогда, плотной чередой тянулись люди. Они приходили сюда не для того, чтобы купить кусок аппетитного жаркого, и не за пуговицами – нет, мы вовсе не хотим сказать, что Петршичек мало их продал, напротив, торговля его шла вполне успешно, – а в надежде получить хороший совет.

Хозяйка «Барашка» превозносила Петршичков ум до небес не с единственной целью ободрить его; она говорила сущую правду, утверждая, что для Петршичка не существует ничего непознаваемого и недоступного его пониманию. Всякий, кто узнал его поближе, безусловно подписался бы под этим суждением, но с особенным восторгом сделали бы это господа пражские ученики, в глазах которых Черный Петршичек с Конского рынка занимал второе место после господа бога. Они первыми открыли его необыкновенные способности помогать людям, попросту говоря – выпутываться из беды, и первыми начали в полную меру этим его даром пользоваться, разнося славу Петршичка во все концы королевского града Праги. Они были также главными поставщиками товара, то есть пуговиц, которые дозволенным и недозволенным способом срезали со своих и чужих полукафтанов и блуз, уверяя Петршичка, будто находят их на улицах, когда разносят товар или бегут по какому-нибудь поручению. Дела между ними и покупателем не ограничивались единственно торговыми интересами; то одна, то другая сторона заведет, бывало, речь о чем-нибудь постороннем, не касающемся пуговиц. В этих случаях Черный Петршичек высказывал мнения столь глубокие, давал советы столь неоценимые, что тем, кто прислушивался к его словам, всегда везло, а тех, кто пропускал все мимо ушей, непременно постигали неудачи.

Весть о мудром Петршичке проникла из этого круга выше, в среду подмастерьев, откуда распространилась между кухарок и служанок, а через них достигла слуха господ. Спустя короткое время все в Праге единодушно утверждали, что один только Черный Петршичек с Конского рынка может дать самый верный совет именно в самых затруднительных и даже щекотливых жизненных обстоятельствах. Так что кому хотелось распутать некий узел, добраться до сути вещей, тот непременно обращался к нему, запасшись прежде старыми пуговицами, поскольку иной платы этот удивительный человечек не принимал.

Частенько поэтому случалось, что с наступлением вечерних сумерек, когда ставень палатки уже давно был опущен, раздавался стук в узкую черную дверь. Девица, закутанная в дорогую шелковую шаль, либо господин, чуть не до макушки поднявший воротник роскошной шубы, осторожно проскальзывали в жилище Черного Петршичка, который, варя себе к ужину картошку на очаге, озаренный его пламенем, не одному из этих поздних таинственных посетителей казался подлинным волшебником, в ту самую минуту приготовляющим свои чудодейственные снадобья.

Черный Петршичек от темна до темна просиживал за своим прилавком, огражденным прочной железной решеткой от возможных посягательств тех, кто любит покупать бесплатно. Целыми днями он только тем и был занят, что начищал старые пуговицы. Он умел сообщить им такой удивительный, поистине волшебный блеск, что стоило проходящим мимо крестьянам взглянуть на них, как они уже не могли оторвать от прилавка очарованных взоров. Они тут же вступали в торг и отдавали за Петршичковы пуговицы столько же, сколько в лавке отдали бы за новые.

Посредством чего он добивался, чтобы они производили такое поразительное впечатление, чем их натирал, он никому не желал рассказывать, даже хозяйке «Барашка», а уж это что-нибудь да значило. Он с младых лет привык поверять ей свои мысли, она была самой близкой приятельницей его матери. В свою очередь и она ни к кому не питала такого доверия, как к Петршичку, большего даже, чем к патеру Йозефу, хотя сей господин был человеком весьма почтенным и рассудительным и к тому же имел сан священника. Однако в этом случае Черный Петршичек не чувствовал себя обязанным посчитаться с их обоюдным доверием друг к другу и на все ее вопросы относительно упомянутого предмета, то есть пуговиц, лишь пожимал плечами, изогнув бровь: «Не сердитесь на меня, но дело есть дело», с чем хозяйка корчмы, припомнившая весьма важные секреты, касающиеся ее собственного заведения, в конце концов не могла не согласиться.

Сидя с утра до вечера над своими пуговицами и делая вид, будто, кроме них, его ничто не занимает, Петршичек отлично видел и слышал, что вокруг происходит, где, кто и почем покупает, торгуется при этом или не торгуется, кто скрытно приближается к палаткам с заднего хода, предлагая некий футляр с драгоценностями или с часами, кто эти вещи приобретает не таясь и без опаски. Ибо наш маленький мудрец был, собственно, большой шутник и проказник, а при этом любопытный точно сорока. Ведь именно подобные сведения ложились краеугольным камнем в основание его славы провидца, обеспечивали ему известность, были тем источником, из которого так щедро черпал он свои советы и наставления.

Малейший шорох на Конском рынке не укрылся бы от слуха Черного Петршичка; ни одно дитя, ни одна старуха и шагу не могли ступить без того, чтобы он тотчас об этом не узнал; любая повозка, любой всадник – даже крестьянин, ведущий на продажу свою скотину, – все и вся примечал он. А о том, чего ему самому углядеть не довелось, умел Петршичек на удивление ловко выведать от других. Кто бы возле него ни останавливался, обязан был рассказать обо всем виденном и слышанном, не подозревая, что сообщает кому-то важные сведения. А сведения, полученные сегодня, Черный Петршичек мог с точностью вспомнить спустя неделю, месяц, даже спустя год. Он никогда ничего не забывал, никакое событие не представлялось ему малозначительным, ни одно случайно оброненное словечко слишком пустячным, дабы не обратить на них внимания.

По вечерам, прежде чем заснуть, он еще долго размышлял о том, что уловил взором и слухом. Мысль его трудилась – он соединял, сравнивал, изучал все события – и вот поди-ка! В сколь поразительную цепочку они нередко сплетались, сколь удивительные связи проступали между вещами, на первый взгляд совершенно чужеродными – казалось бы, просто несовместимыми. Результаты своих умозаключений он размещал в складах своей памяти в качестве материала, готового к употреблению. На след скольких интриг и семейных тайн набредал он таким образом! Порою ему даже становилось страшно, ибо небезопасно было знать то, что узнавал он.

С каким торжествующим чувством укладывался он, бывало, на свое тесное ложе в узкой будке, ехидно посмеиваясь и прикинув в уме, как много владетельных господ, богатых мясников и мельников, красивых девушек, щеголей и высоких чинов держит он, бедный убогий карлик, у себя в кулаке потому лишь, что разгадал их слабости и некие щекотливые тайны! Уже не постоял бы за наградой пан городской гейтман, как в те времена называли начальника полиции, когда бы он кое о чем мимоходом шепнул ему! Но уж что правда, то правда – на такое Черный Петршичек никогда не пошел бы, хоть посули ему большие деньги или даже все богатства мира. Он был лукав и насмешлив лишь наедине, сам с собой, но никогда не употребил во зло раскрытых им секретов, а тому, чего не мог обратить во благо, предоставлял идти своим чередом; повсюду было известно, что в поступках своих он щепетильно честен, а его слово либо обещание были столь непреложны, как если бы он их гвоздем прибил на стене.

Однако Черный Петршичек, ни капли не поступаясь честностью, мог бы порядочно разбогатеть исключительно благодаря своему незаурядному уму, замечательной способности читать в сердцах людей и разгадывать их помыслы, а главным образом благодаря своим лукавым придумкам, – не будь он таким чудаком, для коего старые пуговицы казались милее новеньких золотых монет, на которые можно было бы накупить полные ящички только что изготовленных, ярко блестящих пуговиц. Но именно эти последние и не имели в его глазах никакой цены. Что с ними делать? Чистить их, полировать, тереть ни к чему, да и своего шлифовального искусства на них не покажешь. И вот чем они были тусклее, чем более позеленевшие и почерневшие, тем они казались ему привлекательнее; лишь труд, который он должен был вложить в них, сообщал им истинную ценность и значение – они становились плодами его духа и его усердия.

Что поделаешь, так уж странно устроена наша жизнь, – каждый из нас страдает какими-нибудь своими недостатками, и Черный Петршичек также не представлял исключения, питая страсть к старым пуговицам. Он пересчитывал их, раскладывал по ящичкам, разглядывал и чистил с вдохновенным и одновременно покойным выражением лица, наблюдаемым лишь у великих художников, заканчивающих некое произведение, значимость которого они, при всей своей скромности, сознают, предугадывая его бессмертную судьбу.

– Ах, Петршичек, дорогой, милый Петршичек! – слышатся, бывало, чьи-нибудь умильные причитания возле его палатки.

Черный Петршичек взглянет исподлобья, однако пуговицу, которую он держит в руках, не перестает начищать. Он притворяется, будто только сейчас заметил парнишку в подвязанном синем фартуке. Физиономии мальчугана явно не касалось мыло с той самой поры, как он пришел в Прагу и поступил в ученики. Между тем Петршичек увидел его, как только он появился со стороны Смечек, подумав, что паренек, по всей вероятности, направляется к нему.

– Что слышно хорошего? – хриплым голосом спрашивает Петршичек, сверля мальчишку своими колючими черными глазками, отчего тот мгновенно покрывается испариной. Паренек прекрасно знает, что тут лгать нельзя, ибо Черный Петршичек каждого видит насквозь и немедленно заметит любое уклонение от истины; поэтому лучше без всяких околичностей выложить правду.

– Ужасная беда со мной приключилась, – всхлипывает мальчуган, и слезы всех цветов радуги струятся по его перепачканным щекам, пестротою и множеством линий уподобившимся иллюстрированным картам двух полушарий нашей Земли. Он утирает слезы липкими руками, образуя тем самым на своем лице такие разводы, что и Черный Петршичек, много всякого повидавший, с неподдельным изумлением взирает, каково тот отделан. При этом не забывает задавать вопросы:

– Несчастье, говоришь, с тобой стряслось? Гм, гм… И что же это такое?

– Да вот послал меня мастер принести кувшин пива к завтраку; выбежал я из дому и вдруг услышал, как сзади собака залаяла. Я оглянулся, на кого же это она так рычит, не заметил камня под ногами, споткнулся – и со всего маху хлоп! Кувшин раскололся на две половинки и… Ахти мне, что теперь хозяйка скажет, когда я без кувшина домой вернусь, – снова начинает причитать парнишка. – Вот увидите, Петршичек, она меня убьет, не выручите ли вы меня из беды, как уже много-много раз выручали. К тому ж сегодня утром, когда я бежал за кожами для хозяина, я нашел три белые пуговицы, да не с дырками, как вы, видимо, полагаете, а с ушками. Я сразу подумал, что никому их не отдам, только Петршичку. Если у меня все хорошо кончится, то я сегодня же вечером их вам принесу.

И мальчуган продолжает размалевывать свои щеки такими узорами, что любой вождь индейцев почувствовал бы себя посрамленным и стушевался бы перед ним.

– Да отвяжись ты с этими пуговицами, – останавливает его Петршичек тоном холодным и равнодушным, словно пуговицы занимают его столь же мало, как и их дарители. А между тем именно сегодня утром он размышлял о том, что у него уже кончаются белые пуговицы с ушками, удивляясь, о чем это люди думают, не доставляя ему нужного товара.

– Весьма рад буду избавиться хотя бы от одного из своих искусителей, – продолжает он, – довольно мне с вами возиться. Едва одного сплавлю в надежде, что наконец вздохну свободно, глядь – уже другой сел на шею. У меня к вечеру голова кругом идет от всех ваших россказней. Лучше всего было бы мне переселиться в Амстердам.

– Ах, не делайте этого! – взвизгивает паренек так пронзительно, что Петршичек невольно затыкает уши. – Что же мы без вас, благодетели наш единственный, делать-то будем? Ведь вы для нас как отец родной! Случись набедокурить, к кому тогда за помощью кинешься? Такого умного человека, как вы, в целой Праге не сыщешь.

– Да полно тебе! – прикрикнет на него Петршичек, хотя в душе весьма польщен словами мальчишки, ибо и великим людям бывает потребна похвала простых смертных. – Если уж ты на самом деле так нуждаешься в моем совете, то перестань хлюпать да навостри уши; у меня вовсе нет охоты долго канителиться с таким недотепой. Я помогу тебе, но помни, что это в последний раз. Иди сейчас прямо домой и не вздумай разевать на что-нибудь рот или заболтаться с кем-либо – иначе тебе еще горше будет, чем могло бы быть. Дорогой ты должен непрестанно думать только о своей хозяйке да о том, как хорошим поведением искупить нанесенный ей ущерб. С такими мыслями и остановись у дверей вашего дома. Там трижды выдохни, после чего послюни мизинец левой руки, приложи к скобе, надави на нее, быстро открой дверь, беги стрелой к хозяйке, встань перед ней на колени и проси у нее прощения; при этом ты расскажи ей все, о чем думал дорогой.

Черный Петршичек ни одного своего совета не давал без того, чтобы не добавить к нему эдакой чертовщинки; будучи отличным знатоком человеческих душ, он хорошо знал, насколько действенно это средство – не будь подобных таинственных «довесков», люди и советов его так не жаждали бы, и исполняли бы их с меньшим тщанием. От них, по выражению Петршичка, должно немного «попахивать серой», но лишь «вполне безвредной».

Перед вечером парнишка вновь бежит к палатке и подает Петршичку три обещанные пуговицы.

Петршичек прищуривает свои колючие глазки.

– Ну и как дела? – спрашивает он, хотя уже видит, что все обошлось благополучно. При этом он внимательно разглядывает пуговицы, прочные ли у них ушки. Эти милые детки самого черта надуть могут: приделают вместо сломанного ушка какое-нибудь звенышко, да еще и хвастаются: вот, мол, вам пуговица со всамделишным ушком.

– О, все хорошо! – радостно восклицает паренек, пытаясь изобразить благодарную улыбку, но это ему плохо удается. Разноцветные слезы, перед тем щедро орошавшие его лицо, теперь высохли, стянув кожу на щеках, так что вместо улыбки выходит кривая гримаса, но беда миновала, и сердце мальчугана исполнено радостного ликования.

– Хозяйка потрепала меня немного за уши, потом за волосы, да это все пустяки, хорошо, что за плетку не взялась…

И мальчишка с легкой душой бежит дальше.

Едва успевает он отойти на три шага от палатки, как у Петршичка уже очередной посетитель: стоит ли удивляться, что к вечеру у него голова идет кругом. От Старых ворот поспешает сюда девица гренадерского обличья, кухарка скорняка, известного богача, живущего в доме «У черной белки»{41}. Она не только вся разгоряченная, но явно еще чем-то сильно расстроена.

– Не удивляйтесь моему виду, пан Петршичек, я прямо от лохани, в чем была, в том и выбегла, – еще издали кричит она ему, из чего явствует, что язычок у нее боек и остер. – Да ведь будет ли охота наряжаться, когда тебя от злости всю трясет?..

– Что же вас привело ко мне? – с достоинством прерывает Петршичек поток ее слов, глядя на посетительницу несколько свысока. С женщинами он разговаривает, по своему обыкновению, только в презрительном или насмешливом тоне.

– Да вот пришла ко мне посланная из нашей деревни и, подумать только, от моего-то никакого письма мне не принесла. Велел на словах передать, что разве, мол, мне не известно, сколько работы у портного перед праздниками? Он, дескать, даже по ночам работает, где же ему выбрать время для письма? Неслыханное дело! Уж две-то строчки мог бы написать. А и знать-то мне желательно самую малость: когда он наконец соберется в Прагу подыскать себе работу? Уж где милая, туда и миленку должно стремиться, и ежели он человек порядочный, то непременно возле нее будет. Думает ли он, с кем же я на воскресную прогулку выйду? Я ведь тут совсем одна-одинешенька. Но я знаю, откуда ветер дует! Не хочет он в Прагу перебраться – видно, у него там, в деревне, другая на примете… Когда бы не было тут работы выше головы: три раза на неделе пироги печем, всякий день мясное готовим, по воскресеньям жаркое два раза, а хозяйка-то за прилавком стоит – одна и кручусь на кухне… Окажись хоть часик свободный, слетала бы туда посмотреть собственными глазами, что там с ним. А я на вас понадеялась, думала – теперь-то уж напишет.

Произнеся последнюю фразу, девушка устремила на Петршичка укоризненный взгляд. Но он не дал сбить себя этим с толку.

– Верно, я вам это обещал, но все ли вы в том порядке, как я указывал, исполнили?

– А как же! Писарь, что мне письмо сочинял, сидел за столом, на столе горели две свечки, а я напротив него, промежду свечек, стояла и говорила ему, что надобно в том письме написать. И при этом держала в руках карты, непрестанно их перемешивая.

– А какие же свечки зажигали?

– Какие? Те самые, что и всякий день зажигаем, сальные.

– А еще удивляетесь, что он вам ничего не написал, да еще с упреками ко мне приходите. Разве не говорил я вам, что в этом случае для полного успеха надо зажечь восковые? Но таковы уж вы, женщины: слушать слушаете, а выполняете наполовину, а после чего-то еще ждете.

– Ей-богу, не припомню, чтоб вы говорили мне про восковые свечи; сдается мне, что вы велели только зажечь две свечи и встать между ними напротив писаря.

– Я знаю, что говорю, – грозно нахмурился Петршичек, хотя на самом-то деле он не имел в виду какие-то особые свечи; человек, однако, должен уметь выбраться из затруднительного положения, а уж он – в особенности. И Петршичек до тех пор будет указывать девушке то на одно, то на другое упущение во время писания письма, пока медлительный портной все же не сподобится ответить, что и будет отнесено за счет воздействия на него последнего средства.

Девушка в замешательстве, ей неприятно, что она рассердила Черного Петршичка, и, уходя, она размышляет, с какого платья своей хозяйки оторвать пару пуговиц, дабы принести их Петршичку в знак своего неизменного к нему доверия и тем снова расположить к себе эту важную персону. Нынче же, как только ученик подмастерья вернется из лавки, она пошлет его за восковыми свечами, а завтра при свете их будет сочинять новое письмо, припоминая своему нерадивому возлюбленному его священные обязанности, в особенности ту, что касается воскресной прогулки.

Едва лишь она уходит прочь, как возле палатки кто-то останавливается. Это молодой, кудрявый человек, подпоясанный кожаным фартуком, большой и сильный, точно великан: подмастерье-котельщик с Францисканской площади. Он подает Черному Петршичку руку, смеясь и показывая при этом два ряда белоснежных зубов.

Черный Петршичек подхватывает его ручищу обеими своими ручками – иначе ему ее не удержать, столь она тяжелая, – как бы взвешивает, разглядывает огромный сустав и пальцы, подобные небольшим колышкам, сравнивает их со своими и хихикает. Великан при этом оглушительно хохочет. Сей ритуал они проделывают всякий раз неизменно, ибо, будучи антиподами, вызывают друг у друга неудержимый смех и не скрывают этого.

– Как дела? – кричит Черный Петршичек изо всей мочи.

Он всегда повышает голос, беседуя с великаном с Францисканской площади в убеждении, что чем человек выше ростом, тем громче надо с ним говорить.

Великан пожимает плечами.

– Голод, все голод, непрестанный голод, – жалостно вздыхает он, поникнув головой и теребя свой фартук. – Все у меня по-старому: что ни заработаю, то и проем.

– Почему же вы меня не послушали?

– Послушал, как не послушать.

– И не помогло?

– Не помогло; всякий раз попадал впросак. Все встречаются такие девушки, которые не могут дать больше, нежели пару ложек чечевицы либо горсть клецок. Разве на этом продержишься?

И опять поникнет головою великан, затягивая потуже свой фартук, дабы заглушить ропот мятежного желудка, а заодно и наказать его.

В глазах Петршичка внезапно загораются огоньки. Он мысленно повторяет: «одна в кухне», «три раза на неделе пироги», «каждый день мясное», «по воскресеньям два раза жаркое» и так далее. Не лучше ли будет ловко отделаться от порядком уже надоевшего ему портного и одновременно тем самым ублаготворить великана? Пожалуй, ему перепадет еще и добрый десяток красивых пуговиц.

– Если вы, Петршичек, в это не вмешаетесь, просто не знаю, что со мной будет… – как раз в эту минуту подает голос великан.

Черный Петршичек приставляет палец ко лбу и делает вид, что погрузился в глубокие раздумья, выискивая способ помочь котельщику, чтобы тот не преставился от голода.

Великан между тем смотрит на него с благоговением и почти суеверным страхом. Он убежден, что Петршичек в эту минуту призывает некие высшие силы, дабы они помогли ему увидеть внутренним взором образ его будущей спасительницы и шепнули бы ему, где же ее найти. В конце концов палец отклеивается ото лба и Черный Петршичек провозглашает с самым что ни на есть правдивым выражением лица:

– Отсюда вы пойдете прямо на Мосток, но после каждого пятого шага должны отступать шаг назад, иначе ничего не получится. Там вы встанете у дома, на котором висит зеленый венок, а в нем чучело черной белки. В восемь часов из дома выйдет девушка, которая будет держать в руке оловянный кувшин с изображением головы турка на крышке. Смело подойдите к ней и быстро скажите такие слова: «Хотите верьте, девушка, хотите нет, но вы предназначены мне и никому другому». Остальное сладится само собой.

Не раздумывая ни минуты, великан отправился в предложенную ему экспедицию. Услышав о «Черной белке», он с надеждой улыбнулся, и ему показалось, будто его уже обволакивают многообещающие запахи. Он знал, что «Белка» принадлежит богатому скорняку, у которого кухаркам живется не хуже, чем помещицам. Итак, делая пять шагов вперед и один шаг назад, он двигался вполне натуральной поступью, не привлекая даже особенного внимания: прохожим казалось, что котельщик часто останавливается поприветствовать то одного, то другого своего знакомого.

Несчастный голодающий, преисполненный трепетного ожидания, вступил наконец под сень зеленого венка с черной белкой; ждать, однако, ему пришлось недолго. Около восьми часов, точно как это предсказал Петршичек, в воротах показался оловянный кувшин с головою турка на крышке, удерживаемый рукой плотной, краснощекой девушки. Кудрявый котельщик не стал пристально ее рассматривать, прежде чем сделать решительный шаг: от возлюбленной не требовалось ни красоты, ни стройного стана – наружность девушки его нимало не интересовала, поскольку желания его были устремлены к целям более существенным. Не сомневаясь, что он охраняем Петршичковыми чарами, кои непременно помогут ему достичь желаемого, он поворачивается, смело идет ей навстречу и произносит то, что ему приказано.