Текст книги "Дом «У пяти колокольчиков»"

Автор книги: Каролина Светлая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 31 страниц)

– Тем лучше! Да постой, я сам пойду посмотрю, что у тебя там на чердаке. Может, кроме колыбельки, отыщу еще кое-что полезное для того семейства, куда я позвал тебя быть крестной матерью.

И господин инспектор, призвав кухарку и велев ей принести ключи от чердака, сам карабкался с ней на самый верх, под крышу. Само собой разумеется, что там он находил не одну, а целую кучу вещей, которые могли сгодиться для новорожденного.

А спустя час перед домом, на чердаке которого он проводил осмотр, останавливается тележка, владелец коей подает хозяйке письмо от господина комиссара – в нем предписывается отправить колыбель, стол, матрас, комод, несколько стульев и еще кое-какие предметы в дом, где спокойно спит ее будущий крестник.

– Этот комиссар просто невыносим, день ото дня он делается все более дерзким, – жалуется жена своему возвратившемуся домой супругу.

– Помолчи лучше, чтобы тебя не услышала прислуга, – пытается утихомирить ее муж. – Разве тебе не известно, что у него повсюду шпионы и доносчики? Потому-то он и чувствует себя всюду как у себя дома. Не показывай виду, что тебе оскорбительна его бесцеремонность. Можно ли знать наперед, пойдет ли это нам на пользу или во вред?

И господин комиссар продолжал беспрепятственно мародерствовать на чердаках и в покоях своих знакомых под звонкий смех хозяек.

Мне тоже случилось несколько раз крестить с господином комиссаром детей ниточницы, проживавшей в нашем доме. До самой смерти не забуду, в какое замешательство он привел отцов доминиканцев своими речами и выходками.

– Сколько людей повелела уничтожить святая инквизиция? – обратился он к настоятелю, который, услышав, кто будет крестным отцом, любезно пришел в ризницу, чтобы самому совершить обряд крещения. Его сопровождали несколько духовных братьев, прибывших засвидетельствовать свое почтение господину комиссару. – Вы, достопочтенные отцы, должны знать это лучше других, ибо ваш орден имеет более всего заслуг в сем святом деле. Взять, к примеру, Гуса{68}. Вот был молодец! Дразнил вас до тех пор, пока вы его не сожгли. Да, жаль, что миновали те блаженные времена, когда неугодного бунтовщика можно было спокойно отправить на костер. Мне вы можете смело признаться, достопочтенные отцы, что весьма сожалеете об этом. Ведь и я скорблю о том же. Мне по моей должности оставалось бы только изловить сих пташек и препоручить их вашему справедливому покровительству, а при этом представился бы случай выловить и еще кое-кого.

Святые отцы доминиканцы проявляли большой такт и всякий раз до слез смеялись его смелым шуткам.

– Вы неутомимый шутник, господин комиссар, – говорили они при этом. – Нигде так не позабавишься и не повеселишься, как с вами. Да сохранит вам господь превосходное расположение духа до конца дней к вашей пользе и на радость вашим друзьям.

В доминиканском монастыре ни одна торжественная трапеза не обходилась без господина комиссара. Был он приглашаем и в другие монастыри, где, по отзывам званых гостей, вел себя точно так же, как, помню, в трапезной у доминиканцев, нигде и никогда не вызывая своими нескромными шутками ни малейшего неудовольствия, а одно лишь искреннее веселье.

В городе из уст в уста передавали любую остроту, которую позволил себе комиссар К. во время трапезы в том или ином монастыре, добавляя, какое она произвела впечатление. И добрые граждане утешались и немало гордились свободомыслием, процветавшим в среде духовенства и чиновничества.

3

Между тем господин комиссар, покинув меня, стремительно вошел в комнату, где вокруг моей матушки собралось общество прилежных дам, занятых рукодельем; среди них были и его родственницы.

– Благодарение богу, я снова с вами, милые мои дамы, – успокоил их господин комиссар, со свойственной ему деловитостью усаживаясь между ними. – Вы не поверите, как я скучал без вашего общества. Я весь сгораю от нетерпения поскорее узнать, почем были гуси на базаре в субботу и много ли сала натопила каждая из вас.

Дамы в ответ несколько принужденно посмеивались. В присутствии господина комиссара они обыкновенно чувствовали себя как цыплята, над которыми кружит ястреб. Никто не мог предвидеть, в которую из них пожелает он вонзить когти своей язвительности.

– Быть может, вы не покупали гуся к прошедшему воскресенью? – продолжал он спрашивать тем же доверительным и серьезным тоном. – Быть может, вы предпочли телячью ножку? Надеюсь, плут мясник не подбросил на весы еще и полголовы в придачу? С его стороны это был бы отвратительный поступок. А хорошо поднялись в пятницу блины? Не прогоркло ли тесто из-за плохих дрожжей, ведь это стало уже обыкновением? Негодники пивовары совсем совесть потеряли – делают никудышные дрожжи, да еще дерут за какие-то полмеры целый грош. Что только позволяют себе все эти мельники, пекари, мясники, пивовары! Но хуже всех обманщицы молочницы и продавщицы масла – они самым подлым образом подкрашивают свой товар шафраном и морковкой, да еще с невинным видом подсовывают лежалые яйца, выдавая их за свежие, только что снесенные. Бедные вы мои хозяюшки, никто вам так не сочувствует, как я.

Снова раздался тот же принужденный смех. Дамы переглядывались, приглашая друг друга взглядом дать достойный ответ неугомонному насмешнику, но даже если у которой-нибудь из них и вертелось на языке подходящее словцо, она ни за что не решилась бы произнести его вслух, дабы не сделаться мишенью для его нападок.

– Ну а как там ваши несчастные служанки? – начинал новую атаку господин комиссар. – Так и не желают вставать раньше четырех и ложиться после полуночи? Не лучше ли было бы, если бы они вовсе разучились спать, а по более верным соображениям, и есть? Однако, судя по всему, эти несносные создания до сих пор о сем даже и не помышляют, так что, сдается мне, вы и впредь вынуждены будете кормить их перловой сечкой, лепешками из ячменной муки, приправленной жиром, снятым с бульона, и прочими отборными кушаньями. Они еще смеют роптать, стоя у своей плиты! Но на это вы не обращаете внимания, мои милые дамы, не так ли? И правильно делаете – по крайней мере по моему разумению. До чего бы мы дошли, если б задумывались над тем, что им угодно, а что не угодно. И впредь заставляйте их стирать белье в щелоке, чтобы оно было белое как снег, и начищать оловянные кастрюли так, чтобы они блестели как серебро. Что из того, что у иной служанки кровавые язвы на руках не заживают? Для чего же еще бог дал им руки, как не затем, чтобы они у них болели и покрывались мозолями от усердной работы в вашем доме…

Господин комиссар неожиданно оборвал свою речь, очевидно не замышляя новых шуток. Пародируя принятые среди хозяек правила, как следует обращаться с прислугой, он с язвительной улыбкой наблюдал за дамами, наслаждаясь их смущением. В этот миг он неожиданно заметил, как одна особа боязливо прячась от его испытующего взора за чужими спинами, начала пробираться потихоньку к двери. Ей бы, верно, удалось благополучно достичь выхода и выскользнуть, если бы в решительную минуту, когда оставалось сделать последний шаг, господин комиссар не бросил в ее сторону свой пронзительный взгляд, от которого ничто не могло укрыться.

Это была его племянница, красивая, совсем уже взрослая девушка, живущая здесь же со своею матерью. Несмотря на то, что происходила она из очень богатой пражской семьи, большую часть времени она обыкновенно проводила в доме господина комиссара.

Следует присовокупить, что при всей бесцеремонности господина комиссара была у него одна слабость. Он не скрывал, сколь сильно огорчает его то обстоятельство, что нет у него детей; в особенности желал он иметь дочь. Со всей серьезностью предавался он мечтам о том, как воспитал бы из нее образцовую женщину, воплотив в ней тот идеал, который всегда стоял перед его мысленным взором. Он употребил все усилия, дабы найти удовлетворение своей тоске по дочери. Когда у кого-нибудь из его многочисленных и чрезвычайно богатых родственников подрастала девочка, он до тех пор не оставлял их в покое, пока они не соглашались отдать ее в его распоряжение хоть на некоторое время – хотя бы на несколько часов в день. Он окружал свою воспитанницу истинно отеческой любовью, и супруга его, дама, обладавшая добрым сердцем и кротким характером, становилась для нее настоящей матерью. Он ходил со своей питомицей на прогулки, вывозил ее в театр, в концерты – словом, повсюду, где она могла бы получить нечто полезное для своего образования. Всякую свободную минуту употреблял он на то, чтобы почитать вместе с нею, и все, что она сама не в силах была уразуметь, старательно объяснял и растолковывал ей со свойственным ему умением. Отправляясь по делам службы, он непременно наказывал, что ей следует сделать и изучить в его отсутствие, а возвратясь, выслушивал и просматривал выполненный урок, несмотря на усталость, с охотою и огромным удовольствием.

Однако ежели все прочие дела, за которые брался господин комиссар, удавались ему как нельзя лучше, то в качестве воспитателя он решительно не имел успеха. Его ученицы уже через несколько недель, а порой и раньше, с плачем убегали от него, умоляя родителей не отдавать их ему. Взращенные в роскоши и удовольствиях, они не желали стремиться в жизни к чему-либо иному. Какой расчет им был мучить себя науками, ежели они без того богаты? Работа и изнурительный труд были, по их мнению, уделом и обязанностью девушек необеспеченных, которым в будущем предстояло самим зарабатывать себе на кусок хлеба, полагаясь лишь на собственное усердие.

По сей причине между богатых девиц не нашлось ни одной, которая проявила хотя бы слабое стремление к знаниям и образованию. Всего у них имелось в избытке; сознание этого удовлетворяло их вполне: достаток был в их глазах превыше всякой учености. Куда бы они ни пришли, все взоры немедленно обращались к ним, на них тотчас сосредоточивалось внимание общества, кавалеры так и вились вокруг них, – чего же большего можно было желать?

Подобные взгляды весьма усердно поддерживали в своих дочерях родители, что, разумеется, в немалой степени разжигало у девиц протест против тех возвышениях целей, к коим со свойственной ему решительностью и неутомимой энергией уготовлял их господин комиссар. Взгляд его в эту минуту как раз переместился с племянницы, в растерянности жмущейся к дверям, на ее матушку, отчего бедняжка вся залилась краской.

– Итак, барышня все-таки здесь, невзирая на то, что еще сегодня утром я совершенно определенно объяснил ей, почему я не желаю, чтобы она сопровождала свою маменьку на эти собрания, – излил он наконец свою досаду. – Стало быть, россказни о ленивых служанках, неподнявшихся блинах, пожелтевшем белье соседских дам, о шелковых платьях всех этих кумушек, как я имею случай наблюдать, гораздо более притягательны для нее, нежели «История для девушек» Осера, к которой я настоятельно советовал ей обратиться сегодня пополудни. Ну что ж, – прибавил он, резко поднявшись, – веди беседы о гусях, коль скоро это тебе нравится, и сама оставайся гусыней, ежели таково твое желание. Но знай, что меня это больше не трогает. Я слишком долго имел несчастие сносить все это. Наш разговор, барышня, окончен, и навсегда.

Дамы, напуганные тем, с какой яростью мечет он стрелы своего праведного гнева на несчастную племянницу, встали и, окружив его, попытались защитить ее и успокоить комиссара, доказывая, что он к ним несправедлив, что он недооценивает их усердия и что каждой девушке необходимо приобрести всестороннее понимание и опыт во всем том, о чем он выразился столь пренебрежительно, – все это пригодится любой девице как будущей хозяйке и доброй супруге, пекущейся о счастье своего мужа.

Однако господина комиссара было уже не удержать, и своими доводами дамы только подлили масла в огонь.

– Уж не думаете ли вы, мои любезные, что всякий мужчина почтет себя счастливым, когда жена, поставив перед ним жареную свинину с капустой, примется рассказывать, во что она ей обошлась и как долго она ее жарила? Это сумеет сделать любая служанка за двадцать золотых в год после полугодовой практики. Будьте уверены, что большинство мужчин по горло сыты прозой жизни, окружающей их повседневно, что им до одури надоели людская пошлость и глупость и что, садясь подле своей супруги, они желали бы встретить нечто совсем иное, нечто более возвышенное, нечто такое, что озаряло бы всю эту обыденность и сияло над нею, как звезда над болотной топью, – вот что назвали бы они подлинным семейным счастьем. Да что проку спорить с вами о таких вещах! Ежели мне – даже мне! – не удалось ни одну из вас убедить в этом, ежели сами вы не стремитесь к иному влиянию на мужчину, кроме как угождать самым низменным его прихотям, потакать самым вздорным его привычкам – стало быть, этого не удастся сделать никому!

И господин комиссар взялся за ручку двери.

– Ах да, чуть было не забыл, – остановился он на мгновение, обращаясь к моей матери. – Я слышал, вы собираетесь в воскресенье к Шарке;{69} пусть старшая из твоих дочерей составит мне описание этой прогулки и пришлет его мне. Правда, я убежден, что голова у ней столь же пуста, а душа ленива, как и у всех прочих барышень, несмотря на то, что я застал ее сейчас с книгою в руках. Но мне желательно иметь еще одно доказательство, прежде чем я составлю себе окончательное мнение о нынешних девицах и навсегда откажусь от намерения воскресить в них то, чего им не дано.

И господин комиссар, не удостоив более ни единым взглядом плачущую племянницу, растерянных дам, мою матушку, взявшуюся было его умиротворить, свою расстроенную родственницу, весьма дорожившую, подобно всей родне, его благорасположением (ради этого они и отдавали ему своих дочерей), – вылетел из комнаты столь же стремительно, как и ворвался в нее четверть часа назад.

4

У господина комиссара имелись все основания составить самое невыгодное суждение о моих душевных склонностях. С детства я делала все возможное, чтобы это подозрение не только возникло, но и укоренилось в нем.

Он возбуждал во мне неизъяснимое чувство, весьма похожее на страх, что заставляло меня при виде его стремглав бросаться прочь; когда же ему удавалось все-таки поймать меня, я отвечала на его вопросы через силу, односложно, опустив глаза и краснея до ушей от непреоборимого смущения.

Его маленькая фигура, неприятно суетливые манеры, его бледное, искаженное саркастической усмешкой лицо, на котором светились, как два полированных изумруда, ярко-зеленые зоркие, с необычайным блеском глаза, не только на меня, но даже на взрослых и вполне рассудительных людей производили почти отталкивающее впечатление.

Однако, невзирая на мое неприличное стремление всячески избегать общения, на мой явный страх перед ним, господин комиссар обыкновенно все-таки подходил ко мне, что всякий раз, насколько я помню, оканчивалось весьма плачевно. В особенности памятен мне случай, когда он упросил моих родителей, чтобы я сопровождала его в театр, где он, по всей видимости, окончательно убедился, что я если и не совсем тупица, то уж по крайней мере близка к тому.

По дороге он повел со мной весьма живую и занимательную беседу, расспрашивая меня о множестве вещей, по поводу которых желал бы услышать мое мнение, – и этим опять поверг меня в замешательство. Вследствие его хитрой манеры вести разговор я никак не могла уразуметь, всерьез ли он говорит или хочет только меня поддразнить, опасаясь, что если я попадусь на его удочку, то он же надо мной и посмеется.

Однако, несмотря на его непрестанные разговоры и свое замешательство, я все-таки успевала заметить, что стоило нам задержаться перед витриной, на которую он желал обратить мое внимание, как тут же возле него возникали некие мужчины, одетые не слишком прилично и элегантно и что он, не здороваясь, шепотом, быстро, обменивался с ними какими-то словами. Я невольно сделалась более внимательной, и вот, когда мы остановились на Староместской площади у книжной лавки, что против ратуши, и принялись разглядывать выставленные там картины – при этом господин комиссар весьма занимательно рассказывал мне об их художественных достоинствах, – мне явственно послышалось, как посреди своей речи он прошептал стоявшему рядом господину: «Пока все без изменений. Сразу же после представления, прямо в театре, суфлера надлежит арестовать, а прежде чем вести его к нам, осмотреть в его присутствии все книги и бумаги у него на квартире, запечатать их и конфисковать». После чего сей господин, напевая себе под нос какую-то песенку, с самым безразличным выражением лица отвернулся и от витрины, и от господина комиссара, словно тот не только не передал ему страшного приказания, но и вовсе с ним не говорил.

Не помню уж, как я очутилась в театре, где господин комиссар усадил меня в одной из лож второго яруса. Наказав непрерывно кланяющейся ему распорядительнице, чтобы она присмотрела за мной в его отсутствие, он удалился, и более во все время действия я его возле себя не видела. Зато я замечала его фигуру то в партере, то на галерке, то в ложе, где сидели элегантные дамы, которых он, судя по их безудержному смеху и оживленному помахиванию вееров, развлекал наилучшим образом.

Я замечала его только потому, что он беспрестанно мелькал перед моими глазами. Мысли же мои устремлялись к сцене, но не туда, где сменяли друг друга пестрые картины, а к передней ее части, к будке суфлера, откуда по временам долетал до меня его голос, – он, верно, и не предполагал, какие тучи собирались над его головой. Сердце мое, исполненное участия и страха, болезненно сжималось. Кто мог бы его предупредить и каким образом? В моей романтической головке одно за другим возникали всевозможные подходящие к данному случаю способы, о которых я знала из книг, но, не находя ни одного из них осуществимым, я наконец подумала, что сию щекотливую миссию могла бы взять на себя распорядительница.

И когда она в антракте в очередной раз просунула голову в мою ложу, любезно осведомляясь, не угодно ли мне чего, я робко спросила, нельзя ли мне из этой ложи попасть на сцену.

Она с готовностью ответила, что дело это несложное, но попасть туда во время представления совершенно невозможно, потому как ни одному постороннему человеку нельзя появиться на сцене без особого разрешения дирекции, кроме разве что театрального лекаря и господина комиссара.

Стало быть, господин комиссар имеет доступ и на сцену! Это совершенно разрушало мои намерения, ибо я твердо была убеждена, что он немедленно догадается, зачем там появился бы посланный мной человек.

На моем лице, верно, отразились мои чувства, потому что распорядительница участливо спросила, что со мной.

– Со мной все в порядке, – ответила я печально, – вот только очень жаль, что никто не сможет предупредить суфлера о грозящей ему опасности.

– Какая же опасность может ему грозить? – сказала она, снисходительно улыбаясь моему детскому неразумию.

Я вспыхнула, оскорбленная ее тоном.

– Разве никто не может приказать арестовать его? – с раздражением возразила я ей.

Она снова хотела было улыбнуться, но на сей раз улыбки не получилось.

– Кому может прийти в голову приказать арестовать нашего суфлера, человека вполне порядочного и благоразумного? – ответила она несколько неуверенно.

– Разве у него не может быть тайного недруга, который мог бы его оклеветать? – говорила я, припоминая в эту минуту многие прочитанные мною рассказы, в которых происходило нечто подобное.

Распорядительница в ответ на это посмотрела на меня долгим и пристальным взглядом. Верно, и ей пришли на память пьесы с подобным сюжетом.

– У нашего суфлера, разумеется, нет ни единого недруга, – произнесла она робко, почти боязливо, глядя на меня все тем же испытующим взором.

Раздосадованная ее недоверием к моим словам, я умолкла, опасаясь сказать больше, чем это было уместно и прилично случаю, после чего распорядительница весьма быстро удалилась и ко мне уже не возвращалась.

Когда занавес опустился в последний раз, ко мне подошел господин комиссар с тем, чтобы проводить меня домой. Однако он тщетно предпринимал попытки узнать, понравилась ли мне пьеса и какой эпизод произвел на меня особенно сильное впечатление, – я не могла дать ему сколько-нибудь вразумительного ответа.

– Придется мне спросить у распорядительницы, были ли открыты твои глаза, когда она заходила к тебе. Сдается мне, что ты проспала всю пьесу, – резко оборвал он мой лепет.

Однако, отправясь на поиски распорядительницы, он узнал, что она внезапно почувствовала себя плохо и ушла домой.

Господин комиссар повел меня к буфету, где купил мне кусок шоколадного торта.

– Я полагаю, что подобные вещи более отвечают твоему вкусу, нежели искусство и поэзия, – прибавил он обидным тоном, по всей видимости, твердо решив, что никогда больше не возьмет меня с собой в театр.

Торт я принесла домой нетронутым, разумеется, никому не сказав, за что он был мне пожалован, и до поздней ночи проплакала из-за того, что господин комиссар обошелся со мной, как с малым ребенком, не умеющим думать ни о чем ином, кроме как о лакомствах.

На другой день по Праге поползли таинственные слухи о том, что суфлер сразу после представления был неожиданно взят в полицию, в его квартире произведен тщательный обыск, – искали запрещенные сочинения, которые он доставал кое-кому из-за границы; правда, прямых улик против него обыкновенно не находилось. Не могли уличить его и на сей раз, хотя у полиции, по ее мнению, все нити были в руках. В квартире его не нашли ничего предосудительного и поговаривали, будто он был кем-то предупрежден.

Я долго тешила себя мыслью, что именно я и была тем человеком, который спас его от ареста. Я думала, что после разговора со мной распорядительница сразу поспешила к нему на квартиру, где супруга или дети немедленно убрали все, что могло скомпрометировать главу семьи. Сознание своей высокой миссии позволило мне стать выше шоколадного торта, в столь обидной форме преподнесенного мне господином комиссаром; более того, торт стал для меня предметом, с коим связаны были мучительно сладостные воспоминания, полные романтической таинственности.

5

Могла ли я отказаться от предложения господина комиссара описать нашу воскресную прогулку, в окрестностях Шарки и не попытаться наконец доказать ему, что я вовсе не такая уж ограниченная, легкомысленная и недалекая, как он полагал? Мысль эта была для меня невыносима и унизительна, хоть я и не хотела в этом себе признаваться. Я настроила на самый высокий лад струны своей лиры, вспоминая все подробности дня, проведенного в прекрасных долинах Шарки, куда семья наша, по обыкновению того времени, отправилась в сопровождении большого общества.

Я проходила по цветущим белым, точно в снег одетым, садам, я вдыхала аромат лугов, покрытых серебряной сетью журчащих ручейков, я слушала ликующее пение жаворонков над колосящимися хлебами, я останавливалась, пораженная, перед скалистыми утесами, подобными воротам, ведущим в неведомые подземные царства. Какая прелестная череда картин, сколько мыслей они рождали! При виде скошенных лугов я испытывала скорбь, сознавая, что все земное не вечно, но весна, возвращающаяся каждый раз в своем новом блеске, была порукой бессмертия всего истинно прекрасного в непрестанном самообновлении жизни. Я не сомневалась, что этот богатейший, великолепнейший материал послужит мне для создания истинного шедевра!

Я села за свое сочинение, исполненная того священного трепета, той веры в силу своего вдохновения, того неколебимого убеждения, что я буду правильно понята даже в том случае, если искусное перо не будет поспевать за стремительным полетом моей мысли, – словом, испытывала чувства, кои свойственны любому юному поэту, впервые создающему свое творение. Но со мной случилось то же, что и с большинством из них. Священный огонь был охлажден холодным душем, вера в свои силы сломлена в один миг, подобно тоненькой тростиночке, а убеждение, что я должна быть понята вследствие одной лишь искренности моих чувств, обернулось язвительной насмешкой над моими намерениями.

С блаженным сознанием блестяще исполненной задачи я сложила свое письмо, запечатала его и отослала.

Какое, однако, постигло меня разочарование! Уже на следующий день, с улыбкой отдавая честь, полицейский вручил мне большой запечатанный пакет. В нем я нашла свое собственное письмо, на полях которого красными чернилами рукою господина комиссара было отмечено, какое впечатление произвело на него то или иное место моего сочинения.

Критика его, хотя и справедливая во всех отношениях, была в полном смысле слова беспощадной, убийственной. Один он был способен на такое. И вместе с тем лишь он способен был уделить столько внимания, времени письму безвестной девочки, еще полуребенка. Он изучил его слово за словом, предложение за предложением, мысль за мыслью, и главное его суждение заключено было в словах «полная сумятица».

Подле моих описаний природы было приписано: «мелко», «незначительно», «по-детски», мои рассуждения о смысле жизни были оценены им как «безмерно смешные», а мои идеалы о лучшем будущем человечества были провозглашены «в высшей степени нелепыми», и так далее.

На листке, приложенном к моему письму, стояло: «Благодарю тебя за веселые минуты, доставленные мне твоей фантазией. Я до упаду смеялся твоим тирадам, дифирамбам, гимнам. Никогда бы не сказал, что в твоей голове может гнездиться нечто подобное; при этом меня радовало, что твой мозг оказался в состоянии вместить все это нагромождение глупостей. К сочинительству надобно иметь определенный талант, а поскольку я его в тебе обнаружил, я вполне доволен твоим письмом, более того – я поражен. Я пригласил к себе на воскресенье гостей; среди них будут и твои родители. Мне хотелось бы также видеть и тебя».

У меня, разумеется, не было большой охоты принять это приглашение, я опасалась нового каскада замечаний, которые окажутся еще более меткими и язвительными, нежели насмешки, содержавшиеся в письме. Однако родители были неумолимы. Укоряя меня в бесчувственности, они твердили, что я должна быть благодарной господину комиссару за его советы, так что в воскресенье вечером я вынуждена была отправиться вместе с ними.

При бывшем полицейском управлении у господина комиссара была маленькая квартирка, вход в которую вел с Бартоломейской улицы. Поскольку квартира тесно примыкала к большому залу, где совершались все официальные заседания, недостаток места ни в коей мере не смущал господина комиссара, ибо он, ничтоже сумняшеся, использовал сию залу в качестве собственной гостиной. Хотя свет, озарявший собравшихся к нему гостей, несомненно, был виден снаружи сквозь плотные портьеры на окнах, начальник полиции делал вид, что ему это вовсе безразлично, и, соответственно, никто другой в целом учреждении не смел обращать на это внимание.

И сегодня зал заседаний сверкал в сиянье восковых свечей и многочисленное общество окружало обтянутый зеленым сукном большой стол; разумеется, сегодня он был покрыт отсвечивающим, как серебро, дамастом и на нем были расставлены всевозможные яства, обилием и изысканностью которых господин комиссар любил поражать своих гостей.

Однако, вопреки моим опасениям, ядовитые стрелы его остроумия не коснулись моих ушей.

– Так ты, стало быть, не сердишься? – приветствовал он меня. – Признаюсь, и тут ты показала себя разумнее, чем я мог предполагать.

С этими словами он взял меня за руку и, оставив всех своих гостей, повел меня в глубину зала, где отворил передо мной скрытую в стене потайную дверцу. Я вошла вместе с ним в узкую комнату; единственной мебелью в ней, кроме нескольких стульев, служил длинный стол, на котором громоздились горы книг, большей частью в превосходных переплетах.

Это были, как я узнала впоследствии, экземпляры всех запрещенных в Австрии поэтических книг, хранившихся в полиции, дабы лучше контролировать книжные лавки.

– Мне кажется, я приготовил тебе лакомство, которое придется тебе по вкусу более, нежели кусок шоколадного торта, – сказал он, придвигая к столу один из стульев.

Стало быть, он помнил о шоколадном торте и, без сомнения, сознавал, как больно ранил он тогда мое сердце. Теперь он пролил на эту рану бальзам, и какой бальзам!

Опустившись на поданный мне стул, я набросилась на книги, подобно изголодавшемуся путнику, который после долгих блужданий с жадностью набрасывается на первый кусок хлеба, поданный ему милосердной рукой.

– Ах, здесь и Фрейлиграт, и Гервег, а вот Гейбл, Рюккерт, Платтен, Грюн, Гейне!{70} – воскликнула я, забыв при виде открывшихся мне сокровищ о своем обычном смущении в присутствии господина комиссара и обо всех колкостях, коими он осыпал меня в своем письме.

Голова моя пошла кругом от радостной неожиданности, я не могла решиться, какое же из массы прекрасных изданий, украшенных дорогими гравюрами, выбрать, чтобы погрузиться в чтение всей своей страждущей душой.

– Тебе известны эти книги? – удивился господин комиссар.

– Нет, я ни одной из них не знаю, но я встречала иногда в журналах стихи некоторых поэтов, чьи имена вижу здесь на переплетах.

– Для девицы более чем достаточно, ежели она запомнила имя поэта, стихи которого прочла, – произнес господин комиссар с неподдельным чувством. – Быть может, со временем из тебя что-нибудь и выйдет? Ну, будущее покажет. Если тебе так понравились стихи этих поэтов, то тебе, верно, приятно будет познакомиться и с другими их творениями.

– Жаль только, что невозможно прочитать их все, – со вздохом согласилась я с ним, глядя на горы книг перед собою. Однако про себя я подумала, что, пожалуй, справилась бы с ними, и довольно быстро, когда бы мне было позволено чаще брать их в руки.

Господин комиссар улыбнулся, как бы угадывая мои мысли; да он, верно, и угадал их со свойственной ему проницательностью.

– Я решил, что если ты проявишь довольно ума, чтобы не обидеться на мое письмо, если окажется, что ты способна воспринять доброе слово и совет, то каждый четверг в пять часов ты будешь приходить ко мне, а я буду препровождать тебя сюда – разумеется, в том случае, ежели у тебя не пропадет охота к чтению и ты, подобно своим подругам, не предпочтешь ему прогулку по Стромовке{71}.

Однако, выпустив эту стрелу, господин комиссар взглянул на меня с истинно отеческой добротой. Отныне он знал, хорошо знал, что у меня никогда не пропадет охота навещать его и что прогулки по Стромовке, доставлявшие всем огромное удовольствие, для меня не будут иметь никакой притягательной силы, ибо вот эта длинная комната, примыкающая к залу заседаний, не перестанет казаться мне величайшей сокровищницей на свете.