Текст книги "Дом «У пяти колокольчиков»"

Автор книги: Каролина Светлая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 31 страниц)

– Да будь она хоть трижды виновата, – воскликнул он столь громогласно, что работница, тихонько плакавшая на скамеечке возле зыбки, так и подскочила, – разве не заслужила она, чтоб я был с ней помягче?! Я корю ее за неуступчивость, но ведь мне нравилось, когда она ради меня отваживала жениха за женихом без малейшей надежды, что мы когда-нибудь поженимся! Тогда я превозносил ее до небес, и ничто мне в ней так не нравилось, как вот эта ее неуступчивость. То, что я сейчас называю упрямством, тогда называл постоянством. Какая девушка простила бы мне, что я взял в жены другую?! Правда, она и сама меня уговаривала, видя, что с моими родителями шутки плохи; она не хотела, чтоб они прокляли меня из-за нее. Не каждая бы смирилась, что со своими стариками я посчитался больше, чем с ней. Ах, она с самого начала была такая разумница, мое доброе имя ставила выше своего чувства, и вот ей за это награда! Я мучил ее ради какого-то поцелуя! Из-за меня все теперь будут над ней смеяться… Из-за меня лишилась она отца и родного крова… Из-за меня ей придется идти на поклон к немцам… Нет, нет, уж этого-то я не допущу! Завтра же пойду к старику, все ему выложу; пусть немедля отправляется за дочкой и передаст, что если она и впрямь так уж люто меня ненавидит и бесповоротно решила уйти, то я отпущу ее, но по-хорошему, чтоб все было честь по чести. А кто вздумает посмеяться над ней, тому не поздоровится! Но где старик станет ее искать? Куда я его пошлю?

Лукаш с работницей долго гадали, куда могла направиться Вендулка, но так ни к чему и не пришли. Наконец его осенило обратиться за помощью к старой Мартинке: она вечно где-то бродит и знает обо всем на свете, ей не трудно будет справиться даже у корчемников, не слыхали ли те где-нибудь на немецкой стороне о Вендулке. Теперь Лукаш ни о чем другом не думал, ничего другого не желал, кроме скорейшего возвращения Вендулки домой.

Он знал, что перед восходом солнца старая Мартинка является домой со своих тайных прогулок. Уже светало, и потому он, не мешкая, пустился в путь, чтобы непременно застать Мартинку.

Когда он подошел к дому «В елках», то не обнаружил там никаких признаков жизни. Заглянул в окно – горница пуста, пособницы корчемников еще не было дома. Но она должна вернуться с минуты на минуту – Мартинка не любила задерживаться в лесу, когда начинало светать. Наверняка вот-вот появится. Небо над горами уже точно из золота, еще немного – и солнце вынырнет из-за них… Прислониться к верее и подождать! Но, кажется, она уже идет… В лесу послышались шаги. Они приближаются. Что-то мелькнуло среди деревьев. Это клетчатый шерстяной платок Мартинки. Но она не одна… С ней какая-то женщина… Верно, знакомая носильщица… Как же он при посторонней выложит свою просьбу?..

Он хотел было спрятаться в ельнике, подождать, пока уйдет непрошеная гостья. Но Вендулкина тетушка уже приметила его.

– Лукаш, Лукаш! – не веря своим глазам, крикнула она своей товарке, которая шла позади нее, понурив голову. И в тот же миг Лукаш услыхал возглас, памятный ему еще с тех пор, как он по вечерам осторожно крался ивняком вдоль ручья к саду Палоуцких, к осине… Спутница Мартинки опередила старую тетку, подлетела к Лукашу, трепетные руки обвились вокруг его шеи, и его губы обжег поцелуй, который был во сто крат жарче всех поцелуев под осиной. Лукаш обнял невесту, подхватил ее на руки и без дальних слов понес обратно домой.

Что скажет на это благоразумный читатель? Что подумает о Вендулке? Она так противилась, так артачилась, всю деревню взбудоражила, лишь бы не дать жениху, с которым вот-вот обвенчается, поцеловать себя разок; убежала от него к корчемникам – и вдруг, забыв все на свете, целует его сама, когда он ее об этом даже не просит! Но скажите, с какой женщиной не случалось, что она давала волю чувствам, когда сама меньше всего этого ожидала?! Бог знает что тому причиной! Я уж изрядно поломала над этим голову, но так и не поняла. А не мешало бы докопаться наконец до истины!

А что скажет благоразумный читатель о мужчинах? Что он о них подумает, услыхав, как Лукаш на свадьбе перед всем честным народом похвалялся тем, что невеста сбежала от него к корчемникам, лишь бы не дать себя поцеловать перед венчанием?! Видели бы вы, как он был этим горд, как рассказывал об этом всем и каждому, как превозносил за это Вендулку, как радовался, что может этим козырнуть!

Угадайте, кто на свадьбе стрелял чаще других? Чаще, чем все дружки, вместе взятые, а их у Вендулки было семь – шестеро по бокам на конях, а седьмой с нею посередке. Старый Матоуш! Он стрелял не из одного пистолета, у него в каждой руке было по пистолету, и он палил сразу из обоих. Направляясь со свадебными гостями в церковь, он то и дело останавливался и так бабахал, что у кумушек, толпившихся под старой липой, дабы хорошенько разглядеть процессию, еще и на следующий день закладывало уши.

Зато старая Мартинка, шедшая с ним в паре, только посмеивалась, когда он ради вящего веселья палил у нее над самым ухом. Когда намедни она передавала ему от Вендулки приглашение пожаловать по старой дружбе на их с Лукашом свадьбу, он пустился в разглагольствования, – дескать, почему бы ему тоже не осесть, как это делают другие? И порешил он оставить всю эту маету на сыновей, предложив Мартинке последовать его примеру, дать наконец покой своим старым костям, чтобы в добром здравии побыть на этом свете годком-другим дольше. Он пришел к выводу, что, пожалуй, лучше всего им пожениться: тогда не придется изнывать от одиночества и безделья в пустых халупах, по крайней мере будет с кем посидеть да словом перемолвиться!

Мартинке это пришлось по душе, и она тотчас стала готовиться к свадьбе. Дело близилось к оглашению, потому-то старый Матоуш и учинил такой тарарам. А старая Мартинка, привечая на правах посаженой матери кумушек под липой, ни от одной не взяла обратно склянку с наливкой, каждая должна была оставить себе полнехонькую.

Дружки и те не были так щедры. Ничего подобного кумушки не помнили, хотя уже много лет как не пропускали ни одной свадьбы. Правда, эта щедрость влетела Мартинке в копеечку, но зато снискала ей всеобщее уважение. Люди долго еще потом рассказывали, с каким размахом отпраздновала она свадьбу своей племянницы Вендулки Палоуцкой.

Перевод И. Инова.

ГОСПОДИН И СЛУГА {57}

Среди слуг постоялого двора, называвшегося «У Валшей» и расположенного на Поштовской улице в Старом городе Праги{58}, Павлик считался самым что ни на есть последним человеком. Все, начиная от дворника, лакеев, судомоек, экспедитора почтовых карет, ставили себя выше его. Можете вообразить их удивление и даже злость, когда некий знатный и богатый студент, снявший в первом этаже на целый год самую лучшую в доме комнату, который мог выбрать любого из них, взял себе в услужение именно его, заявив хозяину, что Павлик нравится ему больше всех прочих слуг!

Едва этот студент входил в дом, как тотчас начинал разыскивать Павлика, и его бледное, всегда нахмуренное лицо, которое все барышни находили весьма интересным и привлекательным, сразу преображалось, стоило ему увидеть толстого, розовощекого Павлика с торчащими на голове, как у ежа, густыми волосами, разделенными пробором, на три части и с силой зачесанными щеткой кверху. Эту прическу называли в то время, то есть перед 1848 годом, «à la kakadu».

У нашего Павлика не было ничего, кроме одежды; в ней он и ходил постоянно. Это был ветхий черный сюртучок хозяина, из которого тот вырос еще в юности, и ныне ни на что не пригодный. Павлика мало трогало, что рукава у сюртучка были на четверть локтя короче, чем нужно, что его невозможно застегнуть, а жилет под ним куцый и тесный. За все годы своей жизни он не нажил ни шляпы, ни шапки, поэтому и в осеннюю непогоду, и в снегопад он оставался с непокрытой головой, а чтобы как-то возместить отсутствие головного убора, особенно заботился о своей прическе. Точно так же не имел он понятия, как носить пальто, плащ, теплую куртку или башмаки. Он постоянно ходил в штиблетах, в которых трактирщик, будучи еще холостым, учился танцевать. Павлик начищал их до блеска и холил с тем же усердием, что и свою прическу «à la kakadu». Трудно сказать, чем он гордился больше, прической или штиблетами.

На постоялом дворе «У Валшей» трехлетнего Павлика оставил отец, бродячий точильщик. Хозяин думал, что точильщик со временем снова появится здесь, чтобы взять своего сына, и не искал его, а потом, как и отец, вовсе забыл о Павлике, полагая, что ребенок никакого отношения не имеет к этому дому.

Маленький Павлик был таким тихим и приветливым, что его ни в шинке, ни во дворе, как говорится, не было ни слышно, ни видно, а ему с ранних лет доставляло большое удовольствие услужить людям, и нередко бывало, что если никому в доме не хотелось делать какую-нибудь черную работу, то ее должен был выполнять Павлик, при этом никто не спрашивал его, хочет он этого или нет. Зато ему предоставлялась возможность доедать оставшиеся на тарелках после гостей объедки, которые другим слугам пришлись не по вкусу. Ни от кого не получал ни крейцара, хотя всякий, кому не лень, пользовался его услугами, да еще понукал, будто имел на него какие-то особенные права. Посмей только Павлик замешкаться – тотчас на него обрушивалась брань, никто не желал ждать и минуты! Каких только обидных прозвищ не сыпалось на Павлика, да и тумаков тоже! Однако он не жаловался на свою судьбу и бедность, улыбаясь широко и доверчиво, так, что можно было пересчитать все его крупные белые зубы. Ни один человек в доме не сомневался в своем праве не только помыкать Павликом, но и в свое удовольствие всячески издеваться и насмехаться над ним. Еще бы! Ведь он не умел ни читать, ни писать. Он никогда не посещал школы, выросши во дворе и на конюшне среди крестьянских повозок, тощих кляч, грубых дворников, лающих псов и подвыпивших извозчиков. Не нашлось ни одного благоразумного, душевного человека, который сказал бы ему доброе слово. Павлик воспринимал окружающее с наивностью малого ребенка, который только и ждет, чтобы кто-нибудь объяснил ему, что такое жизнь, как она устроена, как надо к ней относиться. Однако напрасно ждал он такого доброжелателя. Каждому доставляло удовольствие его одурачить, обмануть, запутать, а если Павлик попадался в ловушку, что обычно и случалось, поскольку сам он не был привычен ко лжи, то потом утверждали, что у него не все дома и в голове чего-то не хватает, поэтому он постоянно служил мишенью всяческих грубых шуток как со стороны обитателей дома, так и гостей.

С появлением пана Собеслава Врбика, так звали того богатого студента, отношение к Павлику во многом изменилось. Слуги понимали, что, публично называя Павлика тупицей, они могут этим оскорбить господина, выбравшего его своим слугой. Зато они щедро награждали Павлика ругательствами исподтишка, особенно когда узнали, что пан Собеслав снял еще дополнительно чулан, примыкающий к его комнате, куда и поселил Павлика, дабы тот всегда был у него под рукой.

Собеслав даже и не предполагал, каким гордым и счастливым чувствовал себя Павлик в своей каморке. Он устроился в ней по-королевски, хотя там не было никакой мебели, кроме походной кровати и прибитого над ней крючка для одежды. Да, теперь у Павлика было свое платье: первой заботой Павликова хозяина было прилично одеть своего слугу. И вот, когда Павлик впервые облачился в свой праздничный наряд, он предстал в совершенно ином виде. Казалось, что он сделался выше ростом, возмужал, даже похорошел и сам выглядел похожим на некоего молодого барина. Когда он спустился вниз, в трактир, в своем новом платье, слуги остолбенели и долго глазам своим не могли поверить, что это на самом деле Павлик.

– Ишь как хозяин его приодел, прямо и не узнать, – переговаривались они между собой, перестав усмехаться и бросать на него осуждающие взгляды, – видно, и вправду говорят, что одежда красит человека.

Исполненный благодарности, Павлик удвоил свою заботу о хозяйской обуви. Невозможно описать его рвение. Все двенадцать пар сапог, принадлежащих Собеславу, неизменно стояли на подставках, натянутые на колодки. Носили тогда, – и это, может быть, не всем известно, – сапоги с высокими, почти до колен голенищами. Когда сапожник приносил новые сапоги заказчику, они уже были начищены, и позднее их лишь доводили до полного блеска. Павлик считал своим долгом сохранять их в таком виде, чтобы они всегда выглядели как новенькие, словно сапожник только что передал их в его, Павлика, заботливые руки. Он начищал эти сапоги с такой ловкостью и усердием, что в них можно было смотреться как в зеркало. Собеслав не забывал привести своих приятелей в чулан к Павлику, чтобы они воочию могли убедиться на этом примере, насколько прилежен его слуга. Видя, как Павлик, приветствуя их, с важностью кивал головой, они начинали с хохотом уверять, что он просто находка, что он лучше любого Лепорелло;{59} называть его этим именем вошло у них в привычку, чему слуги опять немало позавидовали, усмотрев в этом новое возвышение Павлика.

Павлик стал тенью своего господина. Он жил его жизнью, весь день только о том и думал, как бы ему угодить. Само собой разумеется, что он мгновенно исполнял любое желание своего господина. Но вскоре стало мучить его одно обстоятельство. Обычно те, кто, не застав Собеслава дома и желая наглядней обрисовать его наружность, добавляли: «Ну высокий, статный, бледный такой». Павлику нравилось, когда его господина называли «высоким» и «статным», но он никак не мог примириться с тем, что он еще и «бледный». У Павлика это вызывало щемящую боль в сердце. Хотя он и мало разбирался в жизни, но твердо знал, что бледные люди обыкновенно или больны, или несчастны… Что же с Собеславом?.. Павлику было не только трудно ответить на этот вопрос, но даже и думать об этом было мучительно. И чем больше он думал, тем сильнее запутывался, так и не придя ни к чему определенному. Все это настолько нарушило его обычно спокойное душевное состояние, что он решился наконец поговорить со своим господином.

Однажды утром, придя к нему в комнату, чтобы помочь встать с постели и одеться, он со свойственной ему прямотой и откровенностью спросил:

– Пан Собеслав, почему у вас на щеках нет румянца?

Собеслав с легкой усмешкой пожал плечами.

– Зато у тебя щеки точно раскрашенные, – ответил он с серьезным видом. Собеслав успел подметить, что чем серьезнее обращался он со своим Лепорелло, тем комичнее тот рассуждал и отвечал, отчего старательный и услужливый Павлик становился ему еще милее.

– Поверьте, пан Собеслав, мне вовсе не в радость, что у вас не такие же румяные щеки, как у меня, – с искренней печалью признался Павлик.

В ответ Собеслав так расхохотался, что потом в продолжение нескольких минут не мог отдышаться. Внезапно он замолчал и, вскочив с кресла, куда буквально повалился, дав волю своему веселью, принялся большими шагами расхаживать по комнате.

– Следовательно, по моему виду уже заметно, что со мной происходит что-то неладное, – воскликнул он, посмотрев на себя в зеркало долгим встревоженным взглядом, – если это бросилось в глаза тебе, тебе! Ведь обычно ты ничего не замечаешь, пока кто-нибудь не укажет тебе пальцем.

– Вы же знаете, что я глупый и, наверное, останусь таким до конца жизни, – с раскаянием ответил Павлик, укоряя себя за то, что и в этом случае он ничего не мог понять. – Все вокруг уже давно говорят, что вы больны, а я до сих пор не замечал вашего хворого вида, хотя мне давно следовало бежать за доктором. Боже мой, ведь он и живет-то совсем рядом! Когда я открываю окно проветрить комнату, то вижу, как он проходит мимо.

И Павлик, желая наверстать упущенное по причине своей медлительности время, устремился к дверям.

– Уж не за доктором ли ты? – вскрикнул Собеслав. – Только посмей у меня!

Однако Павлик вместо ответа взялся за ручку двери.

– Если ты сделаешь эту глупость, то считай, что сегодня мы говорили с тобой в последний раз.

Павлик отпустил ручку двери и схватился за сердце, словно его смертельно ранили.

– Только не это! – всхлипнул он. – Но как же вы поправитесь, если и слышать не хотите о докторе?

– От моей бледности меня ни один доктор не вылечит, – патетически промолвил Собеслав, подходя к умывальнику.

– Тогда кто же? – настойчиво спрашивал Павлик, подавая ему мыло и полотенце.

– Чувствую я, – сокрушался Собеслав, – что не видать мне покоя, пока ты не выкинешь из своей головы мысль о моей болезни. Но даже если бы я и пожелал объяснить тебе, что со мной происходит, ведь ты все равно ничего не поймешь и ничем мне не поможешь!

– Вот увидите, я все пойму, – искренне обещал Павлик. – Когда тот, кого я люблю, говорит со мной откровенно, у меня в голове проясняется и я каждое словечко понимаю.

Собеслав кивком головы велел ему подать гребни и щетки для волос.

– Так вот, искуситель, – сказал он, начав зачесывать свои длинные, черные кудри назад, что в те времена безоговорочно почиталось признаком гениальности, – знай, что я бледен не вследствие болезни, недуга, ранения или еще чего-нибудь подобного, но щеки мои побледнели, я чахну, хирею… оттого, что мне опротивела… жизнь.

Павлик пристально смотрел на своего господина, внезапно засмеявшегося тем горьким смехом, который его обожательницы называли неотразимым и демоническим. Этот смех еще раз убедил Павлика, что в его собственной голове царит полная неразбериха. Собеслав сознавал, что на этом нельзя остановиться и следует довести разговор до конца.

– Жизнь мне опротивела, – продолжал он, – меня гложет смертельная тоска. Скажу тебе откровенно, я без конца задаю себе один и тот же вопрос: зачем и для чего я родился на свет? Постоянно упрекаю родных, природу, бога. Да, для чего я родился? Какова цель жизни человека? Единственная, дорогой брат, – познать убожество мира сего. Многие с этой мыслью свыклись, но с меня довольно, смерть мне не страшна, жизнь с каждым часом – все омерзительнее… Как освободиться и уйти из жизни? Я испытываю чувство мировой скорби и разочарованности, которые свойственны только избранным натурам; прочим людям они недоступны.

При этих словах глаза Павлика широко раскрылись. Постепенно и рот у него стал открываться. Однако, спохватившись, он вдруг прикрыл его и сильно закашлялся.

Этот кашель прервал сентиментальные излияния Собеслава, коим – в разных вариациях – любили предаваться в то время многие знатные молодые люди, изображавшие мировую скорбь и причислявшие себя к сонму разочарованных, что было столь же модно, как подчеркивать свою гениальность зачесыванием назад волос, свободно ниспадавших на воротники их костюмов.

– Ты почему так кашляешь? – грозно оглядев слугу, спросил Собеслав.

Павлик явно смутился, не зная, что ответить; наконец он тихо выдавил из себя:

– Я поперхнулся.

– Поперхнулся? Как же это возможно, если ты не ешь, не пьешь и не разговариваешь? – с инквизиторской дотошностью продолжал спрашивать Собеслав.

– Я не знаю, как это выходит, – Павлик снова закашлялся.

– Если ты не знаешь, так я тебе скажу сам, – произнес Собеслав, – ты просто смеешься!

Собеслав угадал. Павлик и в самом деле смеялся, прикрывая рот рукой; однако, будучи не только обвинен, но даже и уличен в этом грехе, он уже не мог больше сдерживаться. Смех его вырвался наружу и заполнил всю комнату, подобно звукам военного оркестра.

– Смотрите-ка, этот злодей действительно смеется. Над кем? Надо мной! – воскликнул Собеслав скорее с удивлением, нежели с горечью. – Не могу скрыть своего любопытства: почему ты смеешься, разве ты понимаешь, о чем я говорю?

– Как же мне не смеяться, – Павлик опять захохотал, – когда вы так шутите, ха-ха-ха!

– Я шучу? – поразился Собеслав.

– Да уж конечно, шутите, ха-ха-ха, раз говорите, что родились только затем, чтобы познать убожество мира сего, ха-ха-ха! А вон там у вас на ночном столике лежат часы с золотой цепочкой, за которые, по вашим словам, заплачено триста золотых, ха-ха-ха! На одной руке носите перстень с печаткой, да три перстня на другой, и в каждом из них, как звезда, сверкает камень… Вчера вы напихали в кошелек столько серебряных монет по двадцать геллеров, что едва закрыли его, а сегодня, может быть, опять придет конверт от вашего дяди-священника с кредитным билетом в сто крон, ха-ха-ха!

Собеслав чуть было по-настоящему не рассердился на Павлика за то, что тот вмешивается не в свои дела, и хотел указать ему на дверь, но не смог. Вопреки своей воле он должен был признать, что замечания его Лепорелло довольно любопытны. Спустя некоторое время господин смеялся сам над собой так же заразительно, как и его слуга.

– Вот ведь негодник, – вымолвил он наконец, – своей болтовней ты совсем выбил меня из колеи. Я хотел сегодня остаться дома и заняться важным делом, но теперь, видно, отложу его на завтра. Приготовь-ка мне письменный стол для работы, налей чернил в чернильницу, достань из ящика бумагу и перья, чтобы все было в полном порядке. И с завтрашнего дня не смей никого ко мне пускать, слышишь!

Павлик никогда не чувствовал себя более счастливым, чем в те минуты, когда его господин давал ему какое-нибудь особенное поручение; так было и сегодня. В течение дня он десять раз вытер пыль с письменного стола, вымыл чернильницу, налил в нее свежих чернил, нашел в ящиках бумагу и перья, сообщая всякому, кто попадался ему навстречу, что отныне его господина долго не будет дома.

Однако на другое утро, с нетерпением ожидая, когда же Собеслав примется за работу, он увидел, что тот преспокойно ушел из дому. Так продолжалось всю неделю.

– Что же вы не начинаете своей важной работы? – спрашивал Павлик всякий раз, подавая ему шляпу. Но Собеслав делал вид, будто не слышит, поворачивался на каблуках, взмахивал своей тросточкой, набалдашник которой был украшен головой собаки, отлитой из золота, и, упершись в бок рукой, горделивой поступью, как Цезарь, спешащий навстречу славе и победе, удалялся прочь. Но завоевать славу и победу несколько более хлопотно, чем назначить свидание даме, не правда ли?

Наконец Павлик сказал ему:

– Когда вы уходите из дому, я вашу одежду, которой вы даже и не пользуетесь, выношу на балкон и, хотя все во дворе из-за этого надо мной смеются, ежедневно выбиваю из нее пыль. Мне сдается, каждый должен делать свое дело…

– Скорее всего, ты хочешь, чтобы мое перо брало пример с твоей тростниковой палки, ведь так? – засмеялся Собеслав.

Павлик не стал этого отрицать.

– Ишь какой скромник! Ну, ничего другого не остается, как быть снисходительным и простить тебя. Уж не говорит ли твоими устами некая добрая фея?

Павлик улыбнулся такой простодушной улыбкой, что Собеслав перестал на него сердиться.

– Я чувствую, что тебе не терпится узнать, о чем я надумал писать? – доверительно спросил Собеслав.

Павлик в знак согласия кивнул головой.

– Я хочу окончательно договориться с дядей, чтобы он перестал меня мучить и обижать.

Лицо Павлика выразило неподдельное изумление, как и в прошлый раз, когда его господин признался, что щеки его бледны вследствие того, что мир наш убог. Чем же дядя обижал и мучил его? Он с готовностью выполнял любую прихоть своего племянника, оплачивал квартиру и все счета, присылал много денег на его содержание. На Павлика вновь накатил неудержимый приступ смеха, но он, к счастью, сумел вовремя подавить его. Разве он знал, о чем дядя пишет своему племяннику? Письма были написаны мелким убористым почерком; возможно, тон их не всегда был любезным, а иногда и строгим. Может быть, в своих письмах дядя спрашивал о том же, о чем и экспедитор почтовых карет, известный своей начитанностью и считавшийся здесь самым ученым человеком. Ему хотелось знать, где пан Собеслав Врбик учится, почему сидит до поздней ночи в трактире, спит до десяти часов утра, а потом целый день разгуливает по Праге?

– Как дядя не скрывает от меня своих взглядов и убеждений, – продолжал Собеслав запальчиво, – так и я перестану скрывать от него свои взгляды и принципы. Пусть делает своим наследником любого из моих кузенов! Свобода мне дороже всех его тысяч!

Павлик не спускал с него напряженного взгляда.

– Он хочет видеть во мне не только образованного, но и знаменитого человека, – корил племянник, великий страдалец, своего дядю. – Да знаешь ли ты, что такое «знаменитый человек»?

– Я не только знаю, но и видел своими глазами таких людей, – похвалился Павлик, образованный тем, что может на этот раз дать своему господину удовлетворительный ответ.

– Ты видел таких людей! Ну-ка скажи – когда, где и кого?

Но Павлик постарался рассеять его недоверие.

– Я знаю господина барона, который живет в конце улицы в одноэтажном доме, где над воротами изображен святой Ян; я знаю также ювелира…

Собеслав закатился неудержимым смехом.

– Ничего-то ты, Павлик, не понимаешь, – сказал он наконец сквозь смех. – Если человек дворянин или просто богач, то это совсем еще не значит, будто он знаменит, друг мой любезный! Знаменитым люди обычно называют человека, прославившегося умом и делами своими, но никак не богатством и происхождением.

Павлик вздрогнул.

– Стало быть, и любой бедняк может прославиться? – робко произнес он, сам испугавшись смелости своего вопроса.

Собеслав немного подумал, прежде чем ответить.

– Разумеется, – произнес он, – но сперва давай выясним, что такое слава и стоит ли она того, чтобы человек к ней стремился.

Павлик прижал руки к груди, глядя на Собеслава, как верующий на проповедника, собирающегося открыть своей пастве священные таинства.

– Есть люди, кои готовы отдать жизнь за крупицу славы, а многие ее и отдали, главным образом на войне, – начал свою проповедь Собеслав, устраиваясь поудобнее на диване. – Но люди хладнокровные, наблюдательные, отважные ценят, подобно мне, славу не больше, чем дым от своих сигар. Какая корысть от того, что некий полководец выиграет сражение? Ну, напишут о нем в газетах, останется он в истории, люди, узнав его, будут оборачиваться ему вслед, но те, кто его не знает, пройдут равнодушно, как проходят мимо тумбы!

Собеслав презрительно покачал головой и продолжал:

– Однако так происходит не только на войне, но и в других случаях. Кто-то, например, напишет весьма умную книгу. Сумеет ли ее всякий понять? Никогда. Она будет доступна лишь отдельным образованным людям, а для тысяч и миллионов останется за семью печатями. Пожалуй, наиболее счастливы и довольны будут те, кто эту книгу вообще не прочтет, даже если в ней и разгадана некая любопытнейшая тайна. Но представь себе, что кто-то написал книгу, полезную для всех. Долго ли будет она являть собою ценность? Наука непрестанно идет вперед, взгляды меняются, и спустя несколько лет какой-нибудь более молодой и более образованный человек напишет более обстоятельный труд; тогда пусть его предшественник благодарит бога, если о нем вообще вспомнят и он не станет всеобщим посмешищем. Так происходит и с любым шедевром искусства. Что нравилось когда-то – ныне наводит на нас скуку, что наших предков вдохновляло – нам представляется безвкусным. Вечно прекрасно в таких произведениях лишь то, что придумано.

Произнеся эту глубокомысленную тираду, Собеслав еще удобнее устроился на диване, потянувшись так, что хрустнули суставы; затем строго спросил своего слугу:

– Так стоит ли все это того, чтобы человек гнался за славой, отдавая этому все свои силы, здоровье, жизнь, как требует того от меня мой дядя? Да, его намерения простираются еще дальше; он же просто истерзал меня, забрав себе в голову, что я должен не только добиться известности, но и стать доблестным патриотом. Любая цивилизованная страна человеку действительно образованному платит пренебрежением, усматривая в нем желание возвыситься над обществом. Того, чей гений дает право одному народу гордиться перед другим, случается, зачисляют в невежды. Но дядя думает совсем иначе. Собеславом-то окрестил меня он в честь одного князя, которого называли мужицким князем за то, что он благоволил крестьянам, что в глазах дяди является замечательным свойством, но это несправедливо, ведь государь обязан охранять интересы всех сословий одинаково. Что касается меня, то я не понимаю, почему именно чешского крестьянина я должен ставить выше какого-нибудь другого и какое мне, собственно, вообще дело до народа.

Павлик слушал эти речи, окаменев. В его больших глазах читалось величайшее удивление; похоже, все перевернулось в его бедной голове вверх дном.

– Я оправдываю дядю только тем, что в его время ребяческое увлечение всем чешским было модно. Но нынешнее поколение совсем по-иному смотрит на жизнь, чем старые люди. Нам открылась вся бессмысленная тщета жизни, для нас уже ничто не ново. Мы думаем, что совершаем благо, не упустив случая сделать добро, быть полезным ближнему своему, но мы и этого не делаем, так как никто не знает, какие последствия будет иметь наш добрый поступок и не принесет ли он больше зла, чем пользы. Впрочем, не подобен ли всякий наш так называемый благородный поступок капле в море? Вот какие мысли, только в более обстоятельном и подробном виде, я намерен изложить дяде, чтобы совесть моя была спокойна. Да и ты, надеюсь, поймешь наконец, сколь важно для меня обдумать все тщательно, и посему немедля уймись со своими напоминаниями. Вот теперь я должен ожидать, когда снова вдохновение, которое ты спугнул своими глупыми речами, снизойдет на меня.

Тут Собеслав встал с дивана и подошел к зеркалу, критически разглядывая свою фигуру. Осмотр, видимо, удовлетворил его, поскольку он не смог удержаться от улыбки.

– Пусть на этом дядя успокоится, – продолжал он, взбивая на затылке свои кудри, – разве меня не выбирают единодушно во все комитеты по устройству балов, где собираются сливки общества, не разрывают на части, приглашая в разные дома, и не говорят, что я – украшение Праги? Подтверждений тому находится даже больше, чем мне нужно. Разве не свидетельствуют такие успехи об остром уме, возвышенной душе и чрезвычайной ловкости? Не должен ли каждый оставаться самим собой? У меня нет соперника; кто знает аристократическую Прагу, подтвердит это, и, ежели дядя пожелает, я могу послать ему письмо, под которым подпишутся сто самых прекрасных женских ручек.

И Собеслав, преисполненный гордости, как Цезарь, который уже позабыл счет собственным победам, ушел из дому. Будучи в упоении от самого себя, он не обратил внимания на то, что Павлик не подал ему ни шляпы, ни трости и не распахнул перед ним дверь, как это делал обычно.

Недвижимо стоял юноша на том же месте, где хозяин втолковывал ему, что ни богатство, ни происхождение еще не делают человека знаменитым. Он становится им только благодаря своему уму и делам.