Текст книги "Дом «У пяти колокольчиков»"

Автор книги: Каролина Светлая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 31 страниц)

Отец Иннокентий не мог понять, отчего так радостно сияют глаза молодого человека; он предположил, что высказался недостаточно определенно, и стал повторять все сначала, но уже отчетливее, громче, куда более решительным тоном.

– Показания поименованных здесь должностных лиц позволяют думать, что вы возглавляете весьма опасное тайное общество, члены коего называют себя сынами действия, общество, как говорят, ближайшим образом связанное с французскими революционерами.

Клемент слушал как во сне. Взгляд его был устремлен на Ксаверу, сильно напуганную происходящим. О, чистый ангел-хранитель! Одна-одинешенька, во мраке ночи, бросилась она ему навстречу, желая спасти его. Кто еще умеет так любить? Как мог он сомневаться в ней?

– У вас в доме и в павильоне, что близ храма святой Екатерины, произведен обыск. Обнаружена потайная дверь, ведущая в тайную типографию, в обширные подвалы…

Клемент сделал невольное движение: он не ожидал, что отыщут вход. Ведь он и его товарищи тщательно завалили его; там была спрятана вся их корреспонденция. Теперь он понимал: дело обстоит весьма и весьма серьезно. Но ведь это касается его одного! Если остальные будут соблюдать осторожность, им не грозят никакие неприятности. Следствие остановится на нем, а они могут продолжать дело дальше, оно не понесет ущерба, ибо гибель одного борца еще не означает гибели всего дела…

– Советую вам, молодой человек, откровенно признаться во всем. Дело все равно будет раскрыто – доказательства уже налицо, а упрямством вы только ухудшите свое положение. Как отец, говорю, вам, многое простится ради вашего всеми уважаемого батюшки – лучше сознайтесь во всем. Если же вы назовете всех своих соучастников и распутаете все тайные нити, которыми ваше общество связано с заговорщиками в других странах, может быть, тогда вам простится все.

Гордо выпрямившись, Клемент повернулся лицом к иезуиту и так взглянул на него, что тот невольно попятился. С горькой усмешкой юноша отвернулся, давая понять этим, что ему жаль напрасно тратить слова.

Отец Иннокентий хорошо понял, что скрывалось за этой усмешкой.

– Молодой человек, – опять заговорил он, но уже не с отеческой нежностью, а со всей строгостью судьи. Похоже, вы все еще не поняли, какую опасность навлекли на себя своим легкомыслием. Вы обвиняетесь в таких преступлениях, что даже самого малого из них было бы достаточно, чтобы суд справедливости повелел заковать вас в железо и приговорил к тюремному заключению.

Ксавера больше не могла владеть собой и опустилась без сил к подножию статуи святой девы. На ее глазах свершалось то, чего она добивалась, пылая мщением, а теперь хотела бы любой ценой остановить.

Клемент бросился к ней и упал на колени.

– Не бойся за меня, не страшись моей участи! – вскричал он, прикоснувшись губами к краю ее платья. – Поверь, никакой даже самый ужасный каземат не сравнится с тем, что я выстрадал, подозревая тебя во лжи, оскорбляя тебя в сердце моем! О, возвышенное создание, скажи, что отпускаешь мне этот грех за те муки, которые претерпела моя душа…

– Я сказал, Клемент фон Наттерер, что даже за меньшее из ваших преступлений полагается тюрьма, – опять заговорил отец Иннокентий, – но вы, как видно, совершили и такие, которые караются смертью.

Ксавера застонала.

– Не убивайся так, – молил Клемент, согревая поцелуями ее ледяные руки. – Я не боюсь смерти, потому что куда более страшную муку испытал, принимая тебя за шпионку и доносчицу, явившуюся, чтобы погубить меня. Теперь я уже ничего не страшусь, ни о чем не жалею и даже самое тяжкое решение моей судьбы готов принять с распростертыми объятиями… О Ксавера, ведь ты была готова истечь ради меня кровью, спасти меня ценой спасения своей души! Верь мне: в темнице, на дыбе, на эшафоте – к чему бы ни присудили меня, я буду достойным твоей великой любви! Будь покойна, я не проявлю слабости и ничем не обману твоего доверия. Не скорби о том, что нам суждено расстаться – полное счастье было не для нас, ибо между нами всегда стоял бы Леокад, и всякий раз, касаясь твоей милой руки, я поражал бы его тем в самое сердце, столько выстрадавшее из-за нас: я видел бы, как оно кровоточит, как умирает наша мать оттого, что ты отняла у нее сына! Не жалей ни о чем, Ксавера, не думай ни обо мне, ни о себе! Что может сравниться с тем высоким наслаждением, какое мы, чистые душой, испытываем сейчас? Ах, как был прав Леокад, утверждая, что в одном мгновении такой любви заключается вечное блаженство! Чего стоят в сравнении с ним те радости, коих все добиваются с таким упорством? Нет, не для меня это… В одном твоем поцелуе заключена вся небесная радость, и я счастлив освятить им мои губы.

Клемент склонился к Ксавере и запечатлел на ее губах свой первый и последний поцелуй. Девушка изнемогала от горя. Кто может представить себе хоть малую долю тех мук, что терзали ее душу?!

– Не забывай меня, Ксавера, – проговорил Клемент. – И знай, где бы я ни был: на земле или под землей – всюду найдет меня твоя любовь, порадует, согреет душу, а услышав, что я мертв, не верь, будто смерть несет с собой забвение.

Она ничего не слыхала, распростершись перед ним без чувств в своем великолепном королевском уборе… Его схватили и увели.

11

Подобная чудовищу, надвинулась на Прагу темная, мглистая ночь. В сыром мраке жилые дома и храмы на главной площади Нового города напоминали скорее могильные холмы без определенного облика, без четких очертаний; едва различимые один от другого, они сливались в какую-то нелепую темную груду. Тяжкая, словно крышка гроба, черная, как кладбищенская земля, непроницаемая, как судьба, эта ночь вполне могла бы сойти за родную сестру богини смерти – сестру, поклявшуюся в пароксизме родственной любви, что последует примеру старшей и тоже остановит всякое движение, приглушит все звуки, погасит все огни… и не пустит под свой черный покров ни единого светлого лучика. Может быть, только там позволит мерцать огоньку, где обосновалась смерть или куда она спешит, чтобы занять свое место, – в мертвом сердце либо в том, коему суждено умереть.

В эркере дома «У пяти колокольчиков» мерцал свет – то горела свеча у постели Ксаверы. Сон девушки был беспокойным. Ужасные сновидения терзали ее, заставляя резко вздрагивать.

С тех пор как ее, полумертвую, принесли из сада, она все еще не пришла в себя, никому и слова не сказала, одни только невнятные стоны вырывались из ее груди, когда кто-либо осведомлялся о ее самочувствии.

Но отец Иннокентий твердил, что такая слабость не что иное, как следствие пережитого девушкой волнения; ведь после многих усилий был обнаружен и арестован у нее на глазах страшный враг святой церкви, враг, которого она так долго и с таким жаром выслеживала. Духовник не придавал важного значения болезни, поэтому бабушка препоручила Ксаверу заботам ключницы и больше о ней не беспокоилась. Теперь у пани Неповольной было дело поважнее, чем бодрствовать у постели больной. Ей надлежало разузнать, известно ли в Праге о внезапном исчезновении Клемента, кто и что об этом говорит, на кого случившееся произвело наибольшее впечатление. И хоть в ту пору, при подобных обстоятельствах в особенности, всяк старался соблюдать осторожность, сильное, глубокое волнение охватило всех. Клемента уважали и любили даже те, кто лично не был знаком с ним. Сочувствие к нему еще возросло, когда пришла весть о кончине его отца: в тот же день, во время охоты, он по неосторожности подвернулся под выстрел и, не сходя с места, умер. Никто не считал его смерть случайной, все были убеждены, что он поднял на себя руку, когда узнал, в чем обвиняется его сын.

Неожиданно Ксавера поднялась с подушек и села на постели. Испуганно озираясь по сторонам, она быстро-быстро замахала рукой перед глазами, словно хотела прогнать какое-то страшное видение. Потом вскочила и бросилась открывать окно: ей недоставало воздуха – казалось, еще немного и она умрет от удушья. Боже, что ей привиделось!..

Высунувшись, по своему обыкновению, из окна, девушка с трудом перевела дух. Ее рассеянные, разбегающиеся мысли кружились, подобно огненным струям, поминутно сплетаясь во все новые и новые фигуры, образуя картины одна ужаснее другой.

Она долго боролась с одолевавшим ее мучительным дурманом, как вдруг ее взгляд, привлеченный какой-то робко светившейся, однако подвижной точкой, упал на развалины старинной часовни напротив. Прежде Ксавера сразу отшатнулась бы и закрыла окно, опасаясь увидеть что-либо страшное, но теперь она даже не подумала этого сделать, она ничего уже не боялась, познав столько ужасного в действительности.

Машинально следя глазами за огоньком, она наконец рассмотрела, что движется не он, а что-то или кто-то перед ним, то прикрывая, то вновь открывая его, и вдруг поняла: там на земле стоит лампа, и при свете ее два человека копают яму. Равнодушная ко всему, она даже не задалась мыслью, что могут копать там в столь поздний час?

Внезапно огонек погас, исчезли человеческие фигуры, исчезли, как те призраки, сонмы которых не давали ей уснуть, а бодрствование превращали в горячечный сон, наливающий ее мозг свинцовой тяжестью, и площадь вновь погрузилась в безмолвный мрак, уподобивший ее кладбищу с тлетворным духом склепов.

Ксавера опять высунулась наружу: нечем было дышать. От недостатка воздуха рябило в глазах. Опять она увидела среди развалин мерцающий огонек, но теперь, появившись, он сразу рассыпался на множество ему подобных. Целая вереница огней кружила, извиваясь вокруг храма, подобно сверкающей змее, но вот эта змея взяла в свое кольцо свежевыкопанную яму. На месте двух человек появилось много людей, каждый из которых держал в руке фонарь. Все были в черном с головы до пят, с низко опущенными на лицо капюшонами.

Ксавера смотрела на них в каком-то отупении, не думая, сколько их и что им там понадобилось делать? Могло ли что-нибудь удивить ее, когда у ней самой в душе бог знает что творилось?

Круг разомкнулся, к зияющей яме подкатили какой-то черный предмет – то была плаха, к ней подошел человек в красной, как кровь одежде, в руках у него что-то поблескивало.

Ксавера вздрогнула и опять замахала рукой перед глазами, силясь прогнать страшное видение, но оно, возникая вновь и вновь, отнимало весь воздух, не давало дышать… Невозможно было избавиться от видения с той минуты, как ее унесли из сада, и сейчас оно неотступно ее преследовало.

Вновь разомкнулся круг, ввели узника в кандалах, в белом саване. Единственный из всех, он стоял с непокрытой, гордо поднятой головой.

Дунул ветер, колокольчики рядом с Ксаверой зазвенели, огласив площадь тихим плачем.

Узник обернулся, мерцавшие огоньки осветили его лицо – оно сияло мучительным восторгом, казалось, он говорит: видишь, я достоин твоей великой любви!

– Клемент! – вскрикнула Ксавера и в безумной скорби протянула руки к развалинам. Она видела, как сверкнула молния над головой дорогого ей человека – то был меч палача! – и снова лишь одни немые развалины чернели во мраке ночи..

Куда же вдруг исчезла страшная картина? Может быть, ее спугнул крик Ксаверы? А может, ничего и не было – всего лишь продолжался сон, страшный сон, выгнавший девушку из постели?

Но сердце знало, то было не видение.

– Он убит, убит! Убили моего возлюбленного!

Ее пронзительный крик донесся до самых дальних уголков площади…

12

В последнее время пани Неповольной не удавалось спокойно отдохнуть ночью. Давно ли нарушила ее сон внучка, явившаяся с требованием, чтобы ее приняли в ряды рыцарей Иисуса Христа, ибо она только что одержала победу над опаснейшим из всех еретиков и разбойников, и вот сегодня ее, хозяйку дома, опять будят какие-то страшные крики, подобные тем, что доносились когда-то к ней через двор из комнаты ее дочери и смыслом коих с большой настойчивостью, причем в самое неподходящее для каких бы то ни было расспросов время, интересовалась внучка.

Пани Неповольная в испуге прислушалась, все еще не понимая, что все это значит; подняться и спросить, что происходит, у нее не хватало смелости.

Крик доносился не из одного только места: он был слышен и там, и тут – повсюду, но, что важнее всего, неуклонно приближался к ее двери.

Она хотела встать с постели и замкнуть дверь на ключ, однако была не в состоянии тронуться с места. Видно, и в самом деле вышел из могилы дух ее дочери и пришел поглядеть, как живет ее дитя, ее единственное дитя, рожденное в страшных муках, поглядеть, не выпало ли на долю дочери больше счастья, чем досталось ей самой, и не лучше ли заботится ее мать о внучке, чем о дочери, и не стала ли она ей истинной матерью во искупление своих грехов перед дочерью.

Да, то был голос дочери. Пани Неповольная узнала его, ведь в продолжение стольких лет приходилось ей слушать эти завывания…

Волосы встали дыбом на грешной голове старой женщины, и она потихоньку стала подкрадываться к дверям, совершенно забыв, что духи не знают преград и запоров, но, прежде чем добралась до цели, дверь открылась настежь и на пороге она увидела свою покойную дочь – бледную, растрепанную, с заплаканными кроваво-красными глазами, с тем самым воплем, который срывался с ее уст всякий раз, как только случалось ей видеть мать: «Он убит, убит! Это ты убила моего возлюбленного!»

– Убит, убит! Это ты убила моего возлюбленного! – кричит дочь с таким отчаянием в голосе, как и в ту памятную, ту страшную ночь, когда внезапно объявился тайный ее любовник и потребовал, чтобы ему вернули ее, вернули ту, которую отняли у него, видя, что он недостаточно уважает верных слуг святой церкви… Да, да, она кричит так же, как и тогда, когда на ее глазах мать подала зятю шпагу и велела защитить семейную честь, пронзив грудь безоружному.

– Это ты убила моего возлюбленного! – снова и снова исторгается из ее груди рвущий сердце вопль… Только что это? Дочь не одна, рядом еще кто-то, на нее похожий, и тоже кричит… Да ведь это внучка, дитя ее дочери; обе стоят возле постели, бледные, заломив в отчаянии руки. Ксавера показывает матери пальцем на бабку и говорит, что коварными речами та убила в ней душу. Нет, не говорит она, а кричит, так громко кричит, что слышит весь свет и даже бог на небе…

Истинно говорят: не только пуля и сталь разят насмерть, и не только с помощью яда можно отравить человека…

Тяжело опустилась пани Неповольная на свою роскошную постель, сраженная апоплексическим ударом.

13

Ужасное наследство досталось Ксавере от матери, зато теперь можно было сказать, что кровь невинной жертвы, обагрившая некогда порог старинного дома Неповольных, омыта и перестала взывать к богу.

Прямо из бабушкиной спальни Ксавера устремилась в развалины храма, туда, где еще так недавно копали могилу Клементу, стоя на краю которой, он в последнюю минуту своей жизни искал взглядом ее, Ксаверу. Там она пала на землю и не ушла до своего последнего часа. Жизнь ее угасла скоро, и это случилось бы еще раньше, если бы не заботы ключницы. Старая служанка приходила сюда каждую ночь, Заставляя ее принять хоть немного пищи, надеть необходимое в непогоду платье. Ни силой, ни уговорами нельзя было увести Ксаверу домой. В грозу, в мороз она оставалась на своем посту, не пряталась ни от дождя, ни от палящих лучей солнца, не отличала дня от ночи.

Ни одну могилу никогда не охраняли так бдительно…

Но лежал ли в ней Клемент? Может быть, Королева колокольчиков уже была безумной и казнь ей только привиделась? Может, это ее нечистая совесть вызвала в воображении столь ужасную картину?

Но не одна Ксавера видела, как палач обезглавил Клемента. Были там и другие свидетели. Все считали, что казнь была проведена открыто, едва ли не публично, именно затем, чтобы напугать единомышленников казненного и вынудить отказаться от дальнейшего осуществления их планов и намерений.

Кроме Клемента, никто не был арестован, никто не находился под следствием. Он позаботился о безопасности каждого, и это в то время, когда сам он испытывал горчайшие душевные муки! Да, верно, он был главой какого-то заговора, но больше никто ничего так и не узнал. Сколько ни старались выведать у него имена единомышленников, он молчал и один пострадал за всех, как того всегда желал. После случая с молодым фон Наттерером все общества в Праге не только были запрещены, но и преследовались; были осмотрены все вызывающие подозрения залы; учредили даже их охрану, чтобы негде было проводить собрания. Так, затерялись и исчезли все следы деятельности сынов действия.

Пани Неповольная была полностью парализована. Она не могла произнести внятного слова, не могла пошевелиться без чужой помощи. Как нужен был ей утешитель, но тщетно она ждала его прихода: увидав, что хозяйка дома навсегда лишилась здоровья, отец Иннокентий покинул ее дом. Прислуга не проявляла по отношению к нему прежней предупредительности, и, приняв приглашение другой благочестивой вдовы, он выехал из дома «У пяти колокольчиков» с завещанием пани Неповольной, по которому после кончины Ксаверы, связанной обетом безбрачия, все имущество семьи переходило к ордену иезуитов. Теперь духовнику не было надобности караулить Ксаверу, чтобы она, не дай бог, кого-нибудь полюбила и захотела выйти замуж, а с бабкой у него все было кончено.

И все же случилось так, что, проснувшись однажды утром, пани Неповольная почувствовала себя лучше и скоро убедилась, что может самостоятельно сидеть и двигаться. Подозвав ключницу, она с ее помощью дотащилась до окна.

И тогда она собственными глазами увидела свою прекрасную внучку, одно появление которой еще недавно волновало всю Прагу, внучку, которая должна была увенчать дело всей ее жизни. Оборванная, простоволосая, обожженная солнцем, беднее последней нищенки, лежала она, свернувшись калачиком, на голой земле. Несколько уличных мальчишек глумливо выкрикивали издали: «Эй ты, Королева колокольчиков!» Бурные слезы хлынули из глаз очерствевшей сердцем страдающей старухи, и внезапно ее язык обрел прежнюю гибкость. Она прошептала несколько слов ключнице.

Уложив свою несчастную госпожу в постель, та немедленно поспешила в ратушу, откуда вернулась с нотариусом.

Прошло немного дней, и хозяйка дома «У пяти колокольчиков» скончалась, но, когда отец Иннокентий явился с завещанием, ему показали другое, составленное позже, согласно коему все состояние Неповольных переходило в распоряжение благотворительных учреждений Праги.

Ксавера не намного пережила свою бабушку. Она тихо угасла на могиле Клемента, и на клочке прежде бесплодной земли, впитавшей и его кровь, и ее кровавые слезы, расцвели чудесные цветы. Они украшают собой зеленые газоны разбитого здесь впоследствии сада.

14

Когда стало известно, что в воскресенье во второй половине дня Леокад Наттерер выступит в храме Христа Спасителя со своей первой великопостной проповедью, пражане отнеслись к этому как к большому событию.

Несмотря на то, что прошло уже четыре года после таинственного исчезновения его брата – время, достаточное, чтобы его имя стерлось в людской памяти, – друзья не забыли Клемента. Потеря была горькой, невосполнимой, и его все еще оплакивали. Вынужденное всеобщее бездействие связывали не с трудными политическими обстоятельствами, а единственно с тем, что в его лице движению был нанесен огромный урон. Мало-помалу улетучились надежды на перемены к лучшему, чего сыны действия намерены были добиваться от правительства, ожидая подходящего момента в ходе великих, заранее предугаданных Клементом событий, потрясших в скором времени всю Европу. Не удалось ему оставить преемника, который сумел бы использовать всю эту сумятицу для блага родины, как намеревался и был готов сделать он сам.

Целые толпы пражан направлялись в храм, откуда Леокад некогда провожал Ксаверу домой, вовсе не думая, что придет время и он будет здесь произносить проповедь. Своим присутствием люди стремились выразить ему свою симпатию и показать, что видят лишь печальное стечение обстоятельств в том, что погибла вся его семья и он остался один на целом свете. В этот знаменательный для него день они хотели заменить ему семью.

Как только Леокад поднялся на кафедру, все встали, будто сговорившись, и каждый с душевным волнением всматривался в лицо молодого священника с чертами Клемента. Возмужав, он стал как две капли воды похож на старшего брата.

Видя вокруг себя столько знакомых, дружеских лиц, Леокад понял, что он представляет здесь не только себя, но и своего брата, и наконец-то пришел час доказать, что он нашел свое жизненное призвание: он стал проводником тех святых идей, служить коим призывала их мать. Жаль, что Клемент погиб, вступив на неверный путь.

Все, о чем только грезила их мать, от чего сжималось ее больное сердце, о чем мечтал Клемент, все, что Леокад сам перечувствовал, все, что они выстрадали, в чем ошибались, – все это в итоге многолетних сосредоточенных размышлений встало на свои места, отшлифовалось, выкристаллизовалось в драгоценный самоцвет, в чистейшую любовь ко всему человечеству, в пламенное желание послужить ему и пробудить подобное же стремление в других. Леокад весь отдавался своему делу, полюбил его со всем пылом чувствительного, исстрадавшегося сердца и понял, что любому историческому перевороту должен предшествовать переворот нравственный, переворот в духовной жизни человека. Лишь это одно и ничто другое может способствовать тому, чтобы последствия исторических катаклизмов были благотворны для человечества, а завоевания продолжительны.

Никогда еще с этой кафедры не звучали столь смелые, новые, возвышенные, пламенные идеи, какие провозглашал Леокад. Он развивал и обосновывал все свои мысли так просто и естественно, что слушателям казалось, будто он читает у них в сердцах. Они чувствовали: все его наказы должны лечь в основу каждого человеческого характера, направлять поступки тех, кто думает о всеобщем счастье, чувствовал, что нет ничего выше радости убежденно идти к цели всей своей жизни, посвятив этому все силы и помогая ближнему исполнить свой жизненный долг.

Леокад говорил час, другой, три часа – и никто даже не шелохнулся. Затаив дыхание, все слушали, растроганные до глубины души, ибо каждое слово проповеди проникало в сердца и освещало души, подобно прекрасной святой звезде. Нет, не только черты лица, но и присущее Клементу необыкновенное красноречие, властно влекущее к нему каждого, – все передалось его младшему брату во всем своем обаянии!

Может быть, Леокад продолжал бы говорить до самого позднего вечера, если бы не случай, напомнивший ему, что он уже давно перешел за границы установленного для проповеди времени.

Как раз напротив него, рядом с пожилым мужчиной, сидел бледный слабенький юноша, ни на миг не сводивший своих темных глаз с лица вдохновенного проповедника. Он весь трепетал, зажженный его пылом, его искренностью, взволнованный до слез, пока наконец не упал в обморок.

Его отнесли в ризницу, принялись хлопотать около него, но, едва он пришел в себя, начал просить отца, который, видно, очень его любил, не уводить его домой, – он хотел дождаться Леокада.

Когда же молодой священник вошел в ризницу, юноша приблизился к нему, с глубочайшим благоговением поцеловал его руку и обратился с такой просьбой:

– Скажите, пожалуйста, моему отцу, чтобы он позволил мне стать священником. Надеюсь, что когда-нибудь я произнесу такую же проповедь.

Леокад повернулся к пожилому человеку, но тот заметно помрачнел. Это был богатый купец, явно намеренный передать сыну все свое процветающее заведение, обеспечив ему таким образом приятную беззаботную жизнь. Но его сын думал не о легкой жизни, не о богатстве.

Болезненный, бледный юноша, мысль и чувство которого пробудил Леокад Наттерер, ставший его учителем и лучшим другом в продолжение тех немногих лет, что было ему суждено оказывать влияние на умы и чувства пражан – спустя некоторое время по причине все возраставшей своей популярности он сделался столь неугодным для некоторых влиятельных персон, что они добились перевода его в провинцию, где он, будучи священником одного из самых отдаленных забытых приходов, рано умер, – юноша тот и в самом деле стал священником. Его имя – Бернард Больцано{37}.

Нет, не ошиблось сердце матери Клемента и Леокада, предчувствовавшей в последние мгновения своей жизни, что ее сыновья еще послужат родине. И хоть родина никогда не называет их имен, как это представлялось ей в мечтах, и даже вовсе забыла, но их стремления не прошли бесследно, более того – они достигли цели. Преемник обнаружил в почве, где выжгло морозом слишком рано посеянное ими зерно, благословенные всходы. Они зазеленели, и урожай был обилен. Можно ли желать большего и лучшего тем, кто трудится на ниве мысли? По крайней мере ни братья Наттерер, ни мать их ничего иного и не желали, недаром она всегда повторяла: «Пусть даже вы не победите в этой борьбе, но путь к правде проложите».