Текст книги "Дом «У пяти колокольчиков»"

Автор книги: Каролина Светлая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 31 страниц)

Выйдя из заключения, Яхим остался не у дел. Ни за что на свете он не стал бы просить бывшего хозяина взять его обратно, хотя тот только того и ждал. В других местах на службу его взять не захотели, батраком тоже не брали: ведь он, где бы ни поденничал, везде хотел командовать. Яблочко от яблони недалеко падает. Попалась ему расстроенная отцова скрипка. Умел он на ней, к счастью, сносно пиликать, вот и потянулся от корчмы к корчме, точно так же, как и отец его прежде. Что зарабатывал, то уплывало в тот же вечер; что не пропивал, то проигрывал в карты; что не проигрывал, шло веселым девкам на сласти. Передрался он со всеми, кто на него косо глянуть посмел, и воротился в родительскую пещеру, лишь когда платье превратилось в лохмотья, а сам он от ран и синяков не мог уже двигаться.

Повалился он на сырую солому, предоставив матери латать его одежду, стирать рубашки и перевязывать раны. А чуть встал на ноги, подхватил опять свою скрипку и снова принялся кутить, играть в карты и буянить. Некоторое время спустя пошли слухи, что он таскается по округе с какой-то цыганкой-аферисткой и что она его содержит.

Розичка все это слышала от детворы, и каждая такая весть, как нож, вонзалась ей в сердце. Всяк его корил, всяк хаял. Только она одна знала, что не злой он, и ей было больно, что никто, кроме нее, этого не понимает; она почти гневалась за это на соседей.

Настал праздник святого духа{52}. Для горных мест это такая же пора, что для равнины май: леса зеленеют, из-под камней пробиваются цветы, каждый прутик словно обернут лепестками, по лугам и пройти нельзя – трава поднялась чуть не по пояс, и такое многоцветье, что в глазах рябит.

На первое богослужение Розичка пошла, против своего обыкновения, к ранней обедне, между тем как парни и девушки бывают у поздней. Они приходят в красивых нарядах, сговариваются, где и на каких посиделках встретятся вечером. Но Розичка была набожна; в такой большой праздник хотелось ей помолиться. А для этого гораздо лучше побыть в церкви в ранние часы, когда там собираются люди постарше.

Утро выдалось прекрасное. Горы уже сверкали под солнцем, но в долине было еще холодно и сыро, и луговые цветы, обрамлявшие дорогу, склоняли к самой земле свои чашечки, отягченные росой.

Но ярче всех вершин сверкала Скалакова гора. Посмотрев в ту сторону, Розичка вздохнула. В тот же миг чуть ли не из-под ног у нее неожиданно взвился жаворонок, и в голубом небе полилась веселая песня. И от этой песни на глазах у Розички выступили слезы, словно тяжелые капли росы. Вспомнила она Яхима – ведь когда-то на своей свистульке он подражал голосу этой птахи, а нынче какие тоскливые либо зазорные песни выводит его скрипка в вонючих, грязных трактирах, и какие, наверное, дурные женщины его тянут за собой и позорят на весь белый свет!

От этих мыслей ей сделалось тяжко, будто холодный камень на грудь навалился. И не осталось уже радости от встречи с прекрасным утром, и вот, вместо того чтобы идти к церкви, свернула она на узкую тропку, что вела в рощу, чтобы не встречать знакомых и от посторонних взоров укрыться. Не хотелось ей, заплаканной и грустной, попадаться сейчас на глаза людям. Еще стали бы расспрашивать, что с ней, а этого она сказать не могла. А вдруг все узнали бы, что плачет она из-за того негодяя, от которого последняя девушка в поместье нос воротит? Наверняка осудили бы за мягкосердечие и слабость!

В роще было еще краше, чем в поле. Солнце касалось лишь самых высоких верхушек, всюду прохлада, тишина… А запах… Розичка шла все спокойнее, и все меньше хотелось ей снова очутиться между людьми.

«Ах, да ведь повсюду храм божий, – подумала она наконец, – помолюсь-ка я сегодня под этими тенистыми деревьями; эти своды надо мной куда красивее каменных сводов в церкви». Она зашла подальше в глубь просеки, чтобы ей никто не помешал; опустилась на колени под молодым буком. Там, наверху, только что проснулись в гнезде два диких голубя. Они сладко и нежно заворковали, и девичья молитва вознеслась к небу, словно жаворонок со всходов. Вдруг ей послышалось, будто тяжко вздохнул кто-то; она огляделась, но поблизости никого не было. Розичка снова молитвенно сложила руки и обратилась душой к небу, но снова раздался тяжкий, горестный вздох. И опять она никого не увидела. Но молиться больше уже не могла; кто-то и впрямь был неподалеку и очень страдал. Скорее всего шел человек в церковь, по дороге ему сделалось плохо, и вот теперь он лежит на земле, не в силах идти дальше. Розичка быстро встала, осмотрелась и увидела: поодаль, в цветущей ежевике, что-то черное шевелится. Она подошла поближе – и правда: лежит в кустах ничком мужчина, одежда на нем рваная, грязная. Нет, про этого не скажешь, что он занемог по дороге в церковь! Она уже хотела было повернуться и уйти, но тут увидела раздавленную скрипку…

Стрелой метнулась Розичка к лежавшему – поглядеть ему в лицо. Да, это был Яхим. Но его было трудно узнать: лицо опухло – видно, ушибся, когда падал, – исцарапано, в крови. Верно, возвращался под утро из корчмы, да ноги отказались подчиняться дурной голове; свалился, в опьянении, не смог встать и выпутаться из зарослей ежевики – да так и уснул под открытым небом.

Розичка обвела взором лес, взглянула на небо и снова посмотрела на парня. Да, он, только он был единственной скверной среди всей этой благодати, он, Яхим!

Все сверкало: цветок – росой, птица – песней, небо – солнцем, лишь он не ведал ни о чем, даже о себе, лишь он не видел и не слышал, лишь он валялся тут, не владея ни телом, ни духом, словно падаль.

Розичка, очнувшись от мрачного раздумья, с отвращением отвела глаза от его растрепанной головы, испачканной засохшей кровью, от бледного, насмешливой гримасой искаженного лица. Но тут рот Яхима приоткрылся, и с губ сорвалась грязная, бесстыдная ругань. Розичка вздрогнула, руки у нее повисли; она снова поглядела на него и долго сидела так, бледная и оцепенелая. В душе ее происходила какая-то борьба, свершалась решительная перемена.

Наконец она встала, подняла свой белый платок, а котором был спрятан молитвенник, и, намочив платок в недалеком источнике, осторожно начала обмывать лицо Яхима. Он пробудился не сразу, но его черты разгладились, утратили неприятное выражение, он перестал судорожно вздыхать, ругаться спросонья и наконец открыл глаза.

Долго и бессмысленно разглядывал он лес вокруг, пока не сообразил, где находится и что за девушка с ним рядом. Яхим с удовлетворением уставился на нее, быстро огляделся, заметил разорванную куртку, испачканное белье, разбитую скрипку – и покраснел. Затем пробормотал что-то невнятное – дескать, упал, расшибся и потерял сознание.

Розичка не мешала ему говорить, не произнесла в ответ ни слова, лишь помогла ему подняться и выпрямиться. Яхим пожаловался на боль в плече; она внимательно осмотрела плечо – оно действительно сильно опухло. Тогда она перевязала его шелковым шейным платком, затем собрала обломки скрипки, сломанный смычок и заботливо сложила в одну кучу. Потом Розичка опустилась возле парня, взяла за руку и серьезно поглядела ему в глаза.

Яхим умолк. Поведение девушки его поразило. Он не мог понять, что все это значит.

– Дашь ли ты мне прямой ответ на то, о чем я у тебя сейчас спрошу? – молвила она.

– Дам, – ответил Яхим и удивился, что это слово так легко слетело с его губ.

– Я слышала, у тебя есть девушка; в каких ты с ней отношениях?

– При чем тут, скажи на милость, моя девушка? – еще более изумился Яхим.

– Не спрашивай. Ты обещал, что будешь отвечать прямо.

– Ну, раз уж тебе непременно знать надо, так знай, что нет у меня никакой девушки; если же по-другому считать, то даже не одна, а целая дюжина; раз есть в трактире хорошенькая наливальщица, значит, она моя.

Розичка умолкла. Он решил, что она не поверила ему.

– Ты мне не веришь? – рассердился он. – Что ж, разве я не такой парень, чтобы нравиться девкам? Посмотрела бы ты на меня приодетого! Да более видного парня во всей округе не сыщешь, любая подтвердит, которая не жеманится.

– Не об этом речь, – вздохнула Розичка. – Не хочу я знать, где и с кем ты обнимаешься и где да кто с тобой лижется; главное – чтобы ты ни одной не обещал жениться.

Яхим засмеялся; но этот смех совершенно не красил его.

– Жениться я обещал уже сто раз, – хохотал он. – Но я всегда выбираю таких пригожих девчонок, которые уже наперед знают, много ли стоят мои обещания. Они мне тоже клянутся, что другого у них нет и на будет. Вот мы и любим друг друга, и веселимся, а как надоест – расходимся, словно у нас никогда в жизни ничего общего и не было. А что это ты допытываешься, будто хочешь меня, бедолагу, сама под венец повести?

– Да, хочу повести, – отвечала девушка спокойно и прямо.

Яхим был поражен. Он посмотрел на девушку: ее прекрасное, спокойное лицо при этих удивительных словах не залилось краской, а ясные глаза она не опустила долу. Она по-прежнему глядела на него открыто и печально.

– Не морочь мне голову! – вспылил он.

– Я хочу сделать, как сказала, – подтвердила она еще раз твердо и решительно.

Яхим не спускал с нее глаз, как бы желая заглянуть в самую глубь ее души. Наконец он наклонился к девушке и зашептал дерзко:

– Ах, понимаю, голубка, я тебе нравлюсь, и ты не знаешь, как сделать, чтобы я ходил к тебе на свидания. Потому и обещаешь взять меня в мужья. Только не требуется от тебя такого беспокойства: приду охотно, не запрошу даже половины приданого!

Розичка залилась ярким румянцем.

– Ты еще хуже, Яхим, чем я думала, – ответила она голосом, дрожащим от стыда и боли. – Что такое ты обо мне узнал, что дурное услышал, почему разговариваешь со мной как с какой-нибудь вертихвосткой? Конечно, дело невиданное, чтобы девушка сама делала мужчине предложение, но это еще не значит, что она непорядочная. Другая прямо этого не скажет, а примется завлекать парня льстивыми речами да нарядами, а как увидит, что он и сам ее любит, начнет ломаться и сделает вид, будто ей и в голову ничего подобного не приходило. Тешит себя тем, что парень за ней в самом деле ухаживает. Я тоже могла бы так пошутить, да стыдно: лгать я не умею, притворство для меня – смерть, иду всегда прямой дорогой…

Яхим слушал вполуха, зато уж тем внимательнее разглядывал ее. Она была так хороша, произнося эти горячие и взволнованные речи, что он не мог постичь, как до сих пор не увидел, что Розичка красивее всех его возлюбленных, вместе взятых, что вообще ей нет равных в округе.

– Но поверь, про все про это я и думать не думала, когда входила в эту рощу, – взволнованно продолжала Розичка. – Я, правда, вспоминала о тебе, глядя на вашу скалу и слушая веселый щебет птиц, порхавших вокруг меня. И вспомнила, как ты подражал птицам, когда мы вместе пасли стадо. А нынче… Ведь с тобой никто не хочет водиться, все тебя ругают и вместо бранного слова говорят: «Ах ты Скалак!» А мне это горько слушать – ведь я-то знаю, что сердце у тебя все-таки доброе.

И Розичка расплакалась навзрыд. У Яхима тоже слезы навернулись на глаза – его растрогало, что Розичка так твердо верит в его доброе сердце. Он уж почти забыл, что оно у него вообще есть: ведь ничто не дрогнуло в его душе, когда, вернувшись в свою пещеру несколько недель тому назад, нашел он свою мать мертвой, лежащей на сырой земле. Но эти слезы что-то перевернули в нем – так непривычно было видеть, что кто-то обращается к нему с доверием и лаской. На душе у Яхима сделалось тоскливо.

– Я не хотела идти в церковь, чтобы люди не заметили моего настроения, – снова начала Розичка и смахнула слезу. – Решила побыть здесь, в лесу, в одиночестве. Тут посреди молитвы я и услышала стон, поглядела вокруг и нашла тебя. Ты упал не случайно и лежал не потому, что не мог подняться из-за болезни: ты расшибся в кровь оттого, что пьяный был, а не встал оттого, что не помнил ни себя, ни целого света. Не думай, что я тебя упрекаю, упаси боже. У каждого свои недостатки, а у меня их, пожалуй, больше, чем у кого-либо другого. Говорю тебе лишь потому, что никогда не испытывала я такой жалости, как в ту минуту, когда вдруг увидела тебя здесь. Вспомню порой, что без родного отца росла, мне тоже становится не по себе; мать захворает – и уже тревожусь, что и она может отправиться вслед за отцом. Но, суди меня бог, эта великая скорбь – ничто в сравнении с тем, что я почувствовала, стоя над тобой. Что станет с этим человеком, если так все пойдет и дальше, подумала я с ужасом, ведь он будет хуже зверя. Чем тут помочь? Был бы у него достаток, не приходилось бы ему таскаться по кабакам, не сидел бы он там от зари до зари, не торчал бы на глазах у доступных девок и не ублажал бы их, чтобы других музыкантов в корчму не пускали. И люди бы иное о нем говорили – ведь лишь за бедность его и упрекают. Что нынче зовут распущенностью, тогда посчитали бы веселым нравом. Ведь я же вижу – маменькины сыночки из усадьбы в Подборах ничуть не лучше, только деньги все прикрывают, и никто не смеет дурного слова о них молвить. Разве не так?

Яхим так глубоко задумался, что даже ничего ей не ответил.

– Хоть ты и не соглашаешься, я все равно знаю, что это правда. Но как сделать, чтобы ты на чем-то остановился? Вот попалась бы ему девушка из зажиточной семьи, пришло мне в голову, вот если бы она его полюбила! Но, перебрав по памяти всех невест, я не нашла ни одной, что взяла бы мужа только по любви и не думала о богатстве. А если бы и выискалась такая белая ворона, то все равно вряд ли бы посмела: друзья и знакомые осудили бы ее за это. Лишь одна из тысячи смеет делать то, что ей подскажет сердце, не боясь запретов. «Не многим так повезло, как мне, – раздумывала я дальше, – меня никто не смеет принуждать, никто не в силах запретить мне». И тут все сразу встало на свои места. Меня словно озарило: видно, всевышний направил мой шаг к тому месту, где ты лежал, всеми брошенный; знать, хотел он, чтобы увидела я тебя во всей нищете и унижении, чтобы тебя взяла и с тобой свое состояние разделила. Я умыла тебя, чтобы ты проснулся, чтобы можно было спросить, не противна ли я тебе, не посватался ли ты к другой, согласен ли ты, чтобы мы стали мужем и женою.

Яхим хотел было сказать что-нибудь, но растерялся. Впервые в жизни он встретил человека, кто ставил его выше самого себя. Это было для него настолько же ново, насколько и досадно; он охотно избежал бы этого, а над услышанным посмеялся. Но столь чистосердечное признание подавило в нем все грубые и низкие мысли. Он молча сжал девичью руку, и она ласково ответила на его рукопожатие – оно сказало ей больше, чем любые слова.

– На прошлой неделе мне минуло двадцать, а с двадцати одного года опекун должен считать меня совершеннолетней, – продолжала она после краткой паузы, – тогда я могу делать все, что мне заблагорассудится. Ты сразу же пойдешь в управу и сделаешь оглашение…

– Розичка, – молвил Яхим голосом, глухим от величайшего душевного волнения, – я дурной мужик, лентяй, подлец. Я презирал людей и никогда не думал о боге: если уж он меня забыл, то чего ж о нем беспокоиться! Но теперь – теперь я вижу, что согрешил: не забыл он обо мне, потому как тебя назначил моим ангелом-хранителем; если уж ты не выведешь меня на путь праведный, то подлинно не стою я того, чтобы меня земля носила. Ты веришь в мое доброе сердце – и увидишь, что не обманулась.

И в пылу восторга Яхим хотел прижать девушку к своей груди.

Она осторожно высвободилась из его объятий.

– Ты мною брезгуешь? Даже поцеловать меня не хочешь, а обещаешь стать моей женой? – спросил он быстро, с подозрением глянув на нее.

– Я это не только обещаю, а присягаю здесь, на моем молитвеннике, и клянусь душой бедного моего отца, что стану твоей. Но целовать тебя не могу, и ты ко мне не придешь, пока я не скажу.

– Да что же это такое? Твердишь, что на других не похожа, а сама намерена меня дразнить да испытывать.

– Нет, я совсем иного хочу, и ты сам это знаешь. Никого на свете я не люблю крепче тебя и с радостью поцеловала бы, как невеста жениха. Но ты сам только что произнес, будто нужен мне забавы ради, – видно, так приучили тебя женщины… Ты глубоко обидел меня. Обида эта пройдет, забудется, но… сейчас из-за этого между нами не может быть того, что бывает у милого с милой. Я бы со стыда сгорела, если бы ты обнял меня: все бы думала, что считаешь меня беспутной, а я-то шла к тебе с открытым сердцем.

И Розичка не могла сдержать горьких слез.

– Слушай, девка, если не перестанешь реветь, я тут же повешусь на ближайшем дереве! – вне себя закричал Яхим. – Что ты придираешься к словам, словно не знаешь, что я бесстыжий распутник? Но я сам придумал себе наказание – если бы даже ты простила мне охальные речи и сама захотели видеть меня, я все равно не пришел бы. Я в самом деле не покажусь тебе на глаза, пока не прикажешь, но зато ты услышишь обо мне. В тот день, когда пойдешь со мной к алтарю, тебе уже не придется за меня стыдиться, вот увидишь! Постараюсь быть не хуже любого другого; докажу целому свету, что и Скалак может стать человеком, коли захочет.

И Яхим сдержал слово. Пошел в свою нору, умылся, приоделся, во что мог, а после полудня вышел навстречу священнику, когда тот возвращался с вечерней мессы из церкви.

– Я оскорбил вас, преподобный отец, – сказал он учтиво, – но сделал то по неразумию, а никак не по злой воле. Вижу теперь, что вы хотели наставить меня на путь истинный, и если бы вы снова мне поверили, то убедились бы, что ваши слова запали мне глубоко в душу и что теперь я буду совсем иным.

Священник горячо ему пожал руку, он и так упрекал себя, что из-за него Яхим опустился, и хотел бы все повернуть на старый лад, если бы только представилась возможность. Поэтому он был доволен, что Яхим первым сделал шаг к примирению и притом так прямодушно. Он и домой его больше не отпустил, а сразу повел с собой в усадьбу.

То-то было пересудов, когда люди снова увидели Яхима в услужении у пастора. А к тому же оказалось, что он не пьет, не лезет в драку и никому не вредит! Многие, правда, осуждали священника за то, что он приваживает к дому отпетого негодяя, и давали почувствовать Яхиму, что он в усадьбе чужой. Однако парень взял себя в руки, хоть не раз скрипел зубами, обидевшись на преднамеренное оскорбление – а оскорбления сыпались на него со всех сторон, – но виду не показывал. Когда же кулак его сжимался для удара, всплывало в его памяти обещание, данное Розичке, и он гнал от себя мстительные желания, стараясь не думать ни о чем, кроме дела.

Зато хозяин не мог им нахвалиться. Коляска его всегда блестела как зеркало, а к лошадям никто, кроме Яхима, близко и подойти не смел: они в ярости вставали на дыбы. Прежде лучший выезд в округе был у пана управляющего, однако теперь ему пришлось быть поскромнее. Он даже сманивал Яхима к себе, обещая службу получше, чем его теперешняя, но Яхим поблагодарил и предложения не принял. Священник прослышал об этом и еще горячее стал восхвалять верного кучера, всем прочим на зависть.

Однако тот, кто подумал бы, что Яхиму приходилось как-то себя принуждать жить по-новому и прилагать усилия, чтобы не сбиться с пути, – тот допустил бы большую ошибку. У него и в самом деле было доброе сердце, что верно в нем распознала и оценила Розичка. Слезы, которые она пролила над Яхимом, будто смыли с его души всю накипь. Зная, что кому-то он доставляет радость, Яхим и сам на себя нарадоваться не мог и много сил прилагал для того, чтобы не было на нем ни пятнышка.

Раздумывая порой о прошлом, юноша не в силах был постичь, как мог он валяться в грязных норах, терпеть глупые шутки девиц и трактирных завсегдатаев, грубую брань кабатчиков, когда он выпивал больше, чем в состоянии был заплатить? Неужто ему нравилось проводить время с теми пустыми дружками, у которых только и разговору, как один другого надул, провел, отдубасил… Часто ему казалось даже, что все это совсем неправда, что он всегда служил здесь, в усадьбе, а все прочее – только дурной сон. Просто он встретился с Розичкой в роще, она к нему отнеслась с любовью и обещала через год за него выйти – лишь это было прекрасной правдой.

Яхим сдержал слово и в том, что к девушке не приближался. Они виделись лишь по воскресеньям, когда она возвращалась из церкви и шла мимо липы, где он стоял вместе с другими парнями, принаряженный и вымытый, как они; тут он улыбался ей, а она – ему, и Яхим знал точно, что и для нее год этот так же долог, как для него.

Поля, куда Яхим уходил работать, лежали большей частью на холмах; когда Яхим пахал или боронил, то все поглядывал вниз, на усадьбу, где вскоре должен был стать хозяином. Однако при этом никакой спеси в нем не было – он осматривал двор, прикидывая, что там надо починить, подправить.

Отчим Розички ничего в хозяйстве не улучшал и заботился лишь о том, чтобы оно приносило больше дохода. Яхим мысленно тут ставил новый забор, там – новый навес, здесь расширял хлев или сносил ненужный сарай; вон тот лужок превращал в поле, а этот угор снабжал водой вот от этого источника, так что получался новый луг. В саду он мысленно вырубал старые деревья и на их месте видел новые саженцы – словом, уже заранее знал, как все поведет и как устроит, чтобы каждый видел, какой достался Розичке достойный и разумный муж.

Иногда он видел ее выходящей из дому; тут он бросал кнут и вожжи и глядел как зачарованный. А Розичка косила траву на лугах, поливала цветы, мочила у ручья полотна, созывала кур и сыпала им зерно. Иногда, устав, она останавливалась и глядела на гору; конечно, в эти минуты она думала о нем. И Яхим заливался румянцем, как будто она могла увидеть его оттуда, и с удвоенным усердием снова принимался за работу. И весь день потом на душе у него было торжественно и радостно, словно после исповеди.

Как и всему на свете, долгому этому году пришел конец. Снова наступили весенние праздники, снова цвели луга и сады, словно обсыпанные снегом; снова улыбалось солнце с лазурного неба. Но на этот раз улыбались и глаза Розички, когда она бежала рощицей, где год назад нашла Яхима.

Он уже поджидал ее, и ни одна из молодых елей не показалась ей такой же стройной, как его фигура, когда он вдруг выступил из них и оленем бросился ей навстречу.

Сели они на том самом месте, где в прошлом году произошел между ними решительный для их судьбы разговор. И какая удивительная беседа пошла у них в этот раз! То они плакали, то вдруг начинали смеяться, так что диву давались колокольчики да анютины глазки. Они слыхали, будто люди столь мудры, что простой цветок и представить себе того не может, что по мудрости они уступают разве лишь господу богу, а эти вели себя будто неразумные. Уже дикие голуби, чьи сизые перышки блестели на солнце, как серебро, устали ворковать и миловаться в своем гнезде на ветвях бука; ей-богу, всем уже надоело глядеть на влюбленных, и лес шумел: «Довольно! Хватит с нас вашей любви!» Да какое дело до леса этим людям!

Старые ели позади сердито судачили: дескать, нет конца этим вздохам, шепоту и поцелуям. Неподалеку от них поднялось много зеленой поросли – берез, сосен, ясеней, грабов. И вдруг они тоже начали друг к дружке льнуть, клониться, один другого обвивать – точь-в-точь как тот парень с девушкой. И кусты тоже с ума посходили: где была на них блестящая почка, та набухала от радостного томления, а где был бутон, то расцветал под поцелуями ласковых солнечных лучей, как лицо Розички. Разве не вправе были хмуриться старые ели? Им ведь был доверен надзор за лесными нравами, ибо в лесу тоже все должно придерживаться права и закона – не полагается, чтобы лесные дела шли через пятое на десятое, как случается кое-где у людей.

В понедельник после праздника зашел Яхим в управу к начальнику за бумагой.

Начальник был человек суровый и чванливый; он притеснял и обирал народ, как только мог, зато слыл самым ревностным прихожанином. Был у начальника сын, ни в чем отцу не уступавший. За это ему на танцах Яхим, бывало, не раз пересчитывал ребра. Так что встретили его не слишком приветливо.

– Значит, жениться хочешь! – усмехнулся начальник, когда Яхим изложил свою просьбу. – А на какие шиши, парень? А жить где будешь? Не в своей же пещере! Этого ни за что не потерпит община.

Внутри у Яхима все закипело, однако он укротил свой гнев.

– Иду в зятья, – коротко ответил он.

– Ты – в зятья? – снова принялся куражиться начальник. – Сдается, братец, что либо ты морочишь мне голову, либо кто-то морочит голову тебе. Подумай сам: ну кто захочет тебя принять с пустыми руками, даже если бы за тобой небольшой должок не велся со старых веселых времен. Нет, нет, парень, не найдешь у нас таких дураков, чтобы отдали тебе дочь, кормили вас обоих; ты ведь, женившись, не останешься на службе? Если бы еще ты знал толк в торговом деле либо владел ремеслом! Но ты, как всему селению известно, умеешь только деньгами сорить, да превращать день в ночь, а ночь в день, да всякому сброду помогать в разных проделках и озорстве.

Парень задрожал как осина.

– Что было, не повторится. У многих бывают свои разгульные годы – были они и у меня. Но теперь это все позади. Пан священник подтвердит мои слова; надеюсь, он не откажется засвидетельствовать мое безупречное поведение, если понадобится. А для женитьбы мне не требуется ни ремесла, ни торговли, потому что иду я в усадьбу «На лугах» и Розичка Кучерова станет моей женой.

– Быть этого не может, – взвился начальник, позеленев от злости. – Ты нагло лжешь, подлец!

Яхим страшно побледнел, но снова сдержался.

– Коли не верите мне, спросите у нее самой, – ответил он и вышел, потому что больше не мог за себя ручаться.

Начальник так и остался сидеть, словно его хватил удар. Давно ли Кучерова дочь ответила его сыну, что сапог за ней топчется предостаточно, она же про выданье еще не помышляет. А тут вдруг берет в мужья такого… Начальник не мог даже подыскать для Яхима достаточно оскорбительного прозвища.

Схватив пальто и шляпу, он поспешил вниз, «На луга», чтобы самолично проверить, правду сказал парень или соврал. Однако уже за версту до усадьбы все прояснилось: из дому неслись причитания матери и проклятия отчима; видно было, что весь дом в величайшем смятении.

– Ни за кого идти не хотела и вдруг выбрала этого голяка? – повторяла Розичкина мать. – Знай же, что с этих пор я тебя дочерью не считаю.

– Да опомнитесь, маменька, – убеждала ее Розичка, – ведь того, что я имею, хватит нам на двоих.

– Что, забыла уж, как он таскался с цыганами по свету и с ворами за своего был? Да он не стоит даже того, чтобы на него пса спустить.

– Кто может о нем сказать дурное с тех пор, как он служит у священника?

– Неужели ты не видишь, что он остался там для того лишь, чтобы тебя поймать на удочку? А ты без ума, без разума сама ему лезешь в пасть! Где твой ум и где твоя честь, раз хочешь стать женою человека, которого все бродяги своим дружком считают?

– Вот я и выхожу за Яхима, чтобы никто больше его так не смел звать. Я хочу вытащить его, навсегда избавить от нищеты и позора. И хоть о нем идет худая слава, я считаю, что у него все же доброе сердце.

Таково было Розичкино последнее слово. Матери, отцу и начальнику она предоставила говорить, кричать, грозить чем угодно, а сама стояла на своем.

– Ты еще с ним у алтаря не встала, помни это. Если ты упряма, то мы тоже. Хорошо же был бы устроен свет, если бы все вертелось так, как взбредет в голову какой-то девчонке! – такими словами начальник проводил Розичку.

Дома он написал священнику письмо, в котором заявил, что слуге его Яхиму позволить жениться не может, поскольку тот не придерживается добрых нравов и ведет дурную жизнь; что был уже он однажды в заключении за насильственные действия. И дальше начальник перечислил все, что кто-либо говорил про Яхима дурного, правду и клевету – все скопом. А под конец обвинил его в том, что он обманным путем вынудил у неопытной девушки обещание вступить в брак, что родственники ее своего согласия не дают и призывают общину противиться этому союзу, дабы не допустить несчастья их дочери и разорения хозяйства.

Священник еще ничего не знал о намерении Яхима – он только после полудня возвратился с дальней дороги. Он был поражен письмом так же, как прежде начальник – просьбой Яхима, и тоже решил, что здесь какое-то недоразумение, а может, чья-то злая шутка.

Он пригласил Яхима и прочел ему полученное письмо.

Однако Яхим от этого письма пришел в такое бешенство, что священника охватил ужас. Глаза у Яхима остановились, а на губах выступила кровавая пена; он бился о стену, словно потерял рассудок, и рычал, как зверь:

– Разве вы люди! Сперва обвиняете меня во всех смертных грехах, руки воздеваете к небу, а когда я хочу обратиться на путь истинный, тут вы становитесь мне поперек дороги и кричите: «Мы не желаем, чтобы ты жил среди нас, оставайся там, где был. Все равно тебе ничего не поможет, даже если ворвешься в наш круг – в наших глазах ты до смерти останешься ничтожеством, будь ты само совершенство!»

Дурная кровь Скалаков вскипела в парне с небывалой силой: слугам пришлось держать его, чтобы не побежал он к начальнику мстить за оскорбление.

Никак не удавалось утихомирить Яхима: он никого не подпускал к себе, кусал руки тем, кто его держал. Оставалось только приказать батракам, чтобы те заперли его в кладовку и глаз с него не спускали, дабы не сотворил он худа себе или другим; сам же хозяин отправился «На луга» лично убедиться, как обстоит дело.

Далеко идти ему не пришлось: едва он спустился в долину, как повстречал Розичку. Угроза начальника не прошла мимо ее ушей; она знала, что тот вполне может ее осуществить, и опасалась, как бы он не вывел Яхима из себя. Она бросилась прямо к священнику в надежде умолить преподобного отца быть их заступником перед родичами и общиной.

– Скажи мне только, почему именно Яхима ты выбрала и полюбила? – строго допытывался священник. Розичка была его лучшей, самой прилежной ученицей и любимицей. Он всегда ставил ее в пример. – Неужто ты так же, как все прочие женщины, не видишь в мужчине ничего, кроме смазливой физиономии? А я-то надеялся, что ты сделаешь разумный выбор. Начальник прав: Яхим – один из самых последних людей в нашей округе.

– И вы о том же, преподобный отец! А ведь учите нас, что перед богом все равны, и бедные, и богатые, – промолвила Розичка с горестным удивлением. – А я-то думала, что хоть вы признаете, что Яхим теперь совсем другой, порядочный, трудолюбивый.

– Это правда, – успокоил священник плачущую девушку, – я это признаю, и даже больше того – верю, чему прочие верить опасаются: что перемены в нем глубокие. Но от прежнего распутства лежит на нем безобразное пятно, которое так быстро не смоешь. Ибо свет, дорогое дитя, не прощает, и если человек согрешит против его законов, то не дарует свою милость раскаявшемуся, в отличие от господа всемогущего!