Текст книги "Младший сын (СИ)"
Автор книги: Илона Якимова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 34 (всего у книги 34 страниц)
92
Шотландия, Эдинбург, Босуэлл-корт, июль 1514
Дом начинал ветшать.
Никто больше не протирал воском резьбу темного дуба, стенные панели, громоздкие сундуки-скамьи под окнами – и навершия спинок высоких кресел. В которых – в этих креслах – расположились двое. Торжествующее лето Господне вламывалось в Босуэлл-корт сквозь распахнутые окна, здесь оно вело себя не столь целомудренно и скромно, как в монастыре. И здесь оно беспощадно ярко возглашало и высвечивало то, что не было видно в сумерках осени Флоддена – род идет к упадку. Да, несмотря на все усилия этих двоих. Тусклое дерево, серое серебро, выцветающие краски шпалер. Человек, одухотворявший дом властолюбием, жестокостью, злобой и алчностью, ушел, мы же не справились с наследством. Или я это так видел.
– Деньги? – спросил младший из тех двоих. – И люди? На что они тебе, Джон, и куда ты собрался, скажи на милость? Ты еле жив.
– Я вполне себе жив, кузен Джеймс, и, если не будет людей и денег, отправлюсь один.
Старший то ли закашлялся, то ли расхохотался. Джеймс Уитсом повернулся к нему, встопорщив перья, как никогда похожий на черного дрозда в гневе:
– А вам, значит, смешно⁈
– Конечно, – отвечал приор Сент-Эндрюса, ухмыляясь в бороду усмешкой отпетого рейдера. – Сам был молодым дураком когда-то… так-то парень прав. Ему лучше уехать. Патрик молодец, хвалю, что вовремя отправил его восвояси.
Джеймс Уитсом сдержался огромным усилием – и именно потому, что зависел от моего деда, надеясь на епископат Морэя. И мрачно взглянул на меня:
– Для тебя и впрямь будет лучше уехать, Джон. На север. Или куда-нибудь дальше… хотя бы на год-другой, пока не замялось все это дело.
Все это дело – едва не порушенная репутация епископа Брихина, куда более ценная, чем жизнь никому неизвестной помешанной девчонки. Если мне удастся доказать, что Несс не в своем уме, оставят ли ее в живых?
– Мне нет нужды ехать на север. Мои дела лежат на юго-западе. И окажите любезность – не стойте у меня на дороге, кузен Уитсом.
Наглость была та еще, но раз уж я сын своего отца…
– Я что-то не понял, Джеймс, – рявкнул тут старый Джон, сверля меня взглядом. – Кто вообще занимался воспитанием этого юноши, не привив ему должного почтения к старшим?
– Вероятно, кто-то из ваших, – огрызнулся Уитсом, – вам, как крестному отцу, это бы лучше знать.
Дед пригасил тон, но не нрав:
– Отправишься со мной в Сент-Эндрюс.
Меня передернуло. В Сент-Эндрюс, к нему и… племяннику.
Не знаю, что мешало мне вновь увидеть племянника. Возможно, то, что он был живым свидетельством былого союза, а также олицетворением того, что Агнесс не моя и никогда не будет моей. Рассудком я давно смирился, но сердце и плоть бушевали. Плоть усмиряется – равно постом и грехом, как я теперь знал, но сердце, вместилище души, плакало кровью. Мне незачем было жить, не любимым ею. Всю свою жизнь я хотел только одного – чтобы меня любили, меня одного, избранного, желанного, лучшего среди всех. И никогда не имел этого. Мне доставались дружба, похоть, пренебрежение и расчет. Возможно, для того я и предназначен Творцом?
– Нет. Я останусь здесь.
Когда эти двое разожмут клещи, отправлюсь на юго-запад. Должен успеть.
– Здесь? – удивился Уитсом. – Но Босуэлл-корт будет стоять закрытым до прибытия ко двору нового графа Босуэлла. И обитель францисканцев не может тебя принять… уж не знаю, что ты вытворил на сей раз, однако отец Джеймс считает, что епископ Брихин должен жить по месту епархии. А в епархии тебя никто не ждет еще десять лет, потому что плохо я себе представляю Дугласов, согласных расстаться с такой кормушкой теперь, когда твоих отца и брата нет в живых.
– Как нет и сестры.
– Это уже детали.
Смерть женщины всегда для них деталь.
– Мне нужно вернуться в Джедбург.
– Вернуться в Джедбург? – старый Джон теперь смотрел на меня с фамильным оскалом, без ярости, без веселья, очень жестко смотрел. – То есть, ты, мой внук, Хепберн, готов пойти под церковный суд и лишение не только поста, но и будущего, а возможно, и жизни, ради девки, в которую спустил пару раз? Я не ослышался? Добро, я расскажу тебе, что будет с тобой «здесь», ибо ни я, ни Уитсом дела этого так не оставим. Я не могу позволить тебе полностью обрушить и без того покривившееся здание нашего благополучия еще и скандальным делом о связи с ведьмой. Никто не смеет встать на дороге у Хепбернов, пусть даже и Хепберн! Тебе все шутки шутить? Тут пахнет обвинением в колдовстве, в дьяволопоклонстве. Так вот, Джон, я буду вынужден сам вынести тебе приговор, как действительный старший мужчина рода. Пост. Заключение. Покаяние. Как в Лафнессе, помнишь, Джон? Но только на долгие, долгие годы… Ты с этим согласен? Могу устроить. И я – не твой папаша, от меня не сбежишь.
Я же смотрел ему прямо в лицо – не зря ведь крестили в его честь, ей-богу. Эта парочка святых людей родной фамилии взяла меня за яйца покрепче палача. Я мог бы вынести что угодно, но не лишение свободы, и дед понял это про меня сразу, а до отца так и не дошло. И да, от него действительно не сбежишь. Тюрьма-бутылка в замке Сент-Эндрюс отлично походит для покаяния в чем угодно в самые короткие сроки.
– Воля ваша, – сказал я, – но я не поеду на север, милорд приор. Должен же кто-то обрушить то, что давно прогнило…
Однако ожидаемого взрыва не последовало.
– Болван, прости, Господи, – вздохнул дед, – и Адам был ровно такой же. Дурная кровь, буйство Гордонов, благоглупость Стюартов… Так, значит, келья у августинцев Сент-Эндрюса. Хотя, постой… Ведь Кейтнесс третьего дня отплывает из Лейта на «Саламандре», куда бы ты думал, Джеймс? Направляется в Льеж, не сидится умнику дома.
И, снова оборотясь ко мне:
– А ведь хорошая мысль! Ты отправишься с милордом Кейтнессом через Канал, я же дам тебе письмо к моему доброму другу, архиепископу Парижскому. Сорбонна, примат разума над плотью – это поможет тебе, укротит в тебе зверя. То, что надо твоему беспокойному уму. Молитва и святая Схоластика выбьют дурь из кого угодно. Говорил же я покойному Патрику, учить надо эту бестолочь, учить, а не лупить! Да куда там… – и приор только махнул рукой.
Разговор был окончен, дед встал и, не дожидаясь ни согласия, ни ответа, двинулся к дверям. Уитсом тоже поднялся, похлопал по плечу, проходя мимо, сострадательно шепнул:
– Ее утопили два дня назад по приговору церковного суда Джедбурга.
Оба они вышли из кабинета покойного графа, а я все еще не мог пошевелиться, оледенело глядя в резную стенную панель перед собой. Все, к чему бы ты ни прикоснулся неблагословенной рукой, обратится в прах – пророчество мертвой Элис сбылось. Спешить больше некуда. Эта несчастная убита мною, моим отречением от нее во имя любви. Что есть моего в целой в Шотландии? Могильная плита брата в церкви Хаддингтона и любимая женщина замужем за другим. Оскверненная грехом отца Джейми оболганная юность и призрак Нессы. Более – ничего.
Я не верю в ад. Я верю, что те, кто меня любил, соберутся вновь с обратной стороны Луны, когда Господь прервет нить моего дыхания. Будут ли среди них те, кого любил я? Это вскоре станет известно.
Ярчайший летний день в гудении шмелей, трелях птиц, день, истекающий солнцем, словно благословением жизни, вторгался в окно – и в нем не было ничего моего, кроме смерти. Я опустился на колени. Что же мне еще оставалось?
Восхваляйте и благословляйте Господа моего, благодарите и служите Ему с великим смирением.
93
Шотландия, Эдинбург, «Светоч Лотиана», начало ноября 1524
Я поднялся с колен не то, чтобы просветленным или успокоенным. Нынче мысль, укрощенная годами духовной практики, сбивалась с лада, как с непокорной лютневой струны – пальцы неумелого музыканта. Брат Иона стремился ко мне от входа в храм, ступни его в кожаных туфлях скользили по плитам пола:
– Милорд Джон! К вам гонец из Хейлса…
Гонец из Хейлса? Что бы там могло случиться? Я ведь похоронил остатки чувства, связанного с тем местом, глубоко в сердце своем и никак не собирался ничего воскрешать. Я не ждал новостей. Оказалось, и правда похороны. Умер мой крестный, старый Джон, приор Сент-Эндрюса, непосредственный ментор и опекун племянника, третьего графа Босуэлла. Мать требовала явиться на семейный совет, хотя я и не мог взять в толк, какого дьявола⁈ Что есть такого, чего они не могли бы решить без меня – касательно мальчишки? Я стоял в монастырском дворе, едва сойдя со ступеней храма, смотрел невидящими глазами сквозь письмо, скомканное в руке. Не понимал. Не хотел возвращаться в прошлое. Первый снег медленно спускался с небес, осенял мою голову.
Первый снег ведь пошел и тогда, в день похорон Адама.
Теперь же он знаменовал собой, что сын Адама снова остался один.
«Я приду к нему, когда он более всего будет нуждаться во мне». Я сказал это в минуту отчаяния. Что же ты хочешь от меня теперь, господин брат мой Солнце?
Десять лет. С того несчастливого лета минуло десять лет.
Все было позади. Позади курс гражданского права в Сорбонне, сданный с отличием. Не теологии. Зачем мне теология, если Господь не благословил меня верой? Позади скудное существование в Париже, чужеродностью окружающей среды резво вернувшее мне голову на место, понудив принять правила нового мира. Там мне некогда было думать о прошлом… Позади школярство и диспуты, палочные бои и мечевые сшибки, пирушки студенчества и гулящие девки. Позади тома, тома, тома бескрайних библиотек, проглоченных мной, словно Кроносом – его бессмертные дети. Я вырос – не то, чтобы к счастью, но неизбежно. И обрел крепостью в бою. И я побеждал. Бог ты мой, как красиво я побеждал, не только риторикой, но в первую очередь логикой. Доспехи мои сияли, состоящие из слов, и не было мне равных на курсе, а то и двух. Ростом и статью я так и остался в отца, лицом же принадлежал самому себе. Иногда баловал неблагословенную руку визитами в Хермитейдж к Патрику, лорду Болтону, и вылазками в Нортумберленд из Крайтона вместе с Уиллом, лордом Ролландстоном. И перестал в этом каяться, зверя надо кормить, чтобы он не сожрал меня самого, и уповал лишь на то, что зрелость и старость сделают меня более умеренным. Я более не убивал женщин, но мужчину убить не поколебался бы. Бог и дьявол были слиты во мне воедино природой и воспитанием.
За те годы я понял одно. Не люби – и если не будешь знать радостей, то не будешь знать и скорбей. Для таких, как я, привязанность к человеку – скверна, она свинцом отяжеляет душу. Легкости в чувстве мне не дано – взамен я люблю, и обречен любить долго, если не вечно. А любить следует только Господа, ибо Он не престанет вовеки, все прочее смертно. Краткий век именуем мы жизнью, здесь нет смысла привязываться.
Джон Хепберн, крестный, приор Сент-Эндрюса, благослови Бог его противоречивую душу, на одиннадцать лет избавил меня от размышлений о племяннике. Джеймс Хепберн Уитсом дождался епископского престола в Морэе, но, к сожалению, вскоре в бозе преставился и был сменен на этом посту другим нашим кузеном, Бинстоном – тот еще подарочек прихожанам. Агнесс после казни Александра Хоума в третий раз вышла замуж, и снова за лорда-хранителя Марки, на сей раз Западной. Перебрала, так сказать, всех троих. И хотя я и не способен был признать, что третий ее муж лучше первого, но уж точно он был не хуже второго, несмотря на то, что детей у Агнесс больше не родилось – только девчонка в коротком браке с Алексом. Сама же Агнесс Стюарт сделалась для меня призраком, тенью первого и самого острого желания, воспоминанием, хранимым глубоко, как и погибший брат. Сколько женских тел сменил я в погоне за удовольствием, уже и не помнил. Причиной ли тому колдовство утопленной ведьмы или моя собственная осмотрительность, но те десять лет не принесли мне ни одного бастарда. Ни в Шотландии, ни в иных землях не было у меня никого, чтобы опекать и заботиться по долгу. И полгода оставалось до того, как, наконец, отправиться на север, в епархию, в Брихин.
Сердцем я был один в целом свете, и взял себе это в заповедь.
И вот мое прошлое властно потребовало прикосновения, снятой печати молчания.
Шотландия, Ист-Лотиан, Хейлс, ноябрь 1524
Хейлс встретил меня, как и прежде, пеной голубиных крыл, взмывающих от башни Горлэя. Братья собрались в покоях леди-матери в Западной башне, в комнате, где мы все трое появились на свет. Патрик зарос бородой в пол-лица и сделался в дополнение к ширине в костях еще и опасно грузен. Мать утверждала, что он вылитый дед, Хантли, я же видел воочию дядю Крейгса. Уилл носил кожаные штаны, залоснившиеся от постоянного пребывания в седле, и усмешку, потонувшую в уголках глаз от редкого ею пользования. И они говорили. Надо было решить, кто из нас троих отправится приводить к повиновению подросшего графа и город нашего деда, любимое детище приора – Сент-Эндрюс. Живому сокровищу требовался новый хранитель, охранник, ментор. Драгоценной безделушке нужен был реликварий. Сказать ли, что у меня не было особого желания увидеть дорогостоящее дитя? Хотя я и пообещал это мертвому Адаму. Пусть едет Болтон, он же так рвался воспитывать – всего лишь десять лет назад.
Однако Патрик подставил меня – впрочем, чему удивляться:
– По-моему, Джонни в последнее время совсем нечего делать, а Сент-Эндрюс в некотором роде… по дороге.
Не сказать, что Патрик прибавил в чувстве юмора за то время, пока мы не виделись, Уилл же, как и прежде, был молчалив. Иной возможностью было бы не ехать, но отдать Морэю приорат и вернуть мальчишку сюда, к нам, в Хейлс. Вероятно, для того, чтоб он целыми днями слонялся по двору в компании кур, прачек и конюхов. Завидная питательная среда для графа Босуэлла, чье место, собственно, если не в университете, то при дворе. Это я и высказал, и получил в обмен на здравый совет очередное семейное дело, которое требовалось уладить. Что не меняет для Хепбернов быстролетное время, так это умение моих родичей сваливать все на крайнего.
Леди-мать смотрела на меня с весельем во взоре. Она понимала.
– Ну, хорошо. Черти б вас взяли совсем!
Седлали мне, как и всегда, мгновенно.
Скрипнул кожаный джек, надетый под сутану – с седла я склонился ко вдовой графине Босуэлл, просто чтобы проверить. Иные чувства под пеплом не угасают.
– Но почему бы вам не отдать его матери? Лорд Максвелл – достойнейший человек.
Она только поджала губы.
Любопытно все же, какой он? Что я увижу там, на севере, в Файфе?
94
Шотландия, Файф, Сент-Эндрюс, ноябрь 1524
Сознаюсь, я вышел с семейного совета, смеясь – хотя никто не увидел и тени улыбки на моем лице, которое к двадцати семи годам я полностью превратил в забрало турнирного шлема. Она провела меня, она обставила всех нас, эта злая ведьма, фурия, моя мать, дочь принцессы и горца. Она знала, знала, что братья выпихнут меня вперед там, где речь пойдет об ответственности за наследника рода – и явно хотела, чтоб тут за дело принялся я. Маргарет Хепберн в итоге переиграла троих своих сыновей, взрослых мужчин, которым – кроме меня, конечно – и в голову не пришло бы такое допущение. Она отправила Патрика в Лиддесдейл, чтоб там он смог утолить тягу к убийствам, унаследованную от отца – и вскоре он оказался так втянут в междоусобную войну, что забыл о племяннике. Да и хоти он дотянуться до сына Адама, трудненько это было бы ему – в стенах колледжа Святого Леонарда. Старый Джон вбил бы его в землю по плечи одним своим благословением настоящего праведника – праведника нашей фамилии… Мать оставила Уилла под присмотром возле себя, в спокойном Крайтоне – где могла управлять им без особых хлопот, но он и отродясь не способен был на поступки без чьего-либо руководства. А я… призвав меня на семейный совет, чего могла и не делать, она – руками братьев – вручила мне мальчишку в полную власть. Или я недооценил госпожу мою мать, или она и сама в полной мере не сознавала, что делает.
И что делают все они, спустив дьявола с поводка…
Стало быть, я был рожден затем, чтоб стать звеном цепи, протянувшейся из прошлого в будущее столь странным, искаженным образом – через мою боль, отчаяние, одиночество. Я был нужен для того, чтоб появился следующий граф Босуэлл – таким, каким он в конце концов стал. Удалось бы это вместо меня Адаму? Сама Агнесс потом говорила, что нет. Я понял замысел Творца во всей его безжалостной, совершенной простоте. Я нужен был, чтобы случился он. Весь мой путь вел меня к этой точке. Невыносимо больно знать, что ты и тут на вторых ролях, в Господней пьесе, но что ж. Творцу ведомо всё. Ему был ведом Флодден, еще когда рука Адама только рисовала мне, десятилетнему, кабаньей кровью на лбу первую букву семейного имени. Он знал, что того не станет. Что вместо него рядом с его сыном встану я.
Сжимая бедрами спину галлоуэя, загоняя по дороге в Сент-Эндрюс вот уж второго коня, я думал о том, что Бог меня любит, любит несмотря ни на что, ибо мне выпал счастливый случай наконец вернуть долг ему. И наконец овладеть ею. Ибо этот парень станет моим сыном – сыном, которого у меня никогда не было и не будет, потому что моя мужественность обещана Церкви. Я зачну его снова, я стану ему подлинным творцом и слеплю из него то, что угодно Богу и приятно моему сердцу, он будет мой, только мой, настолько полно, как если бы мое семя на самом деле пролилось в лоно его матери… как если бы я вправду вошел к ней тогда вместо Адама. Эта сцена преследовала меня в воображении, в воспоминании долгие, долгие годы – что это я должен быть войти к ней вместо Адама, даже если бы потом меня оскопили, разорвали на части, заживо скормили собакам.
Копыта коней прогрохотали по подвесному мосту, штандарт Белой лошади плескался над моей головой, слуги во внутреннем дворе замка Сент-Эндрюс прыскали в стороны, в недоумении и настороженности. Спешившись, я бросил поводья пажу, а сам направился в холл – и нетерпение, сжигавшее мою душу, может понять только тот, кто стремится увидеть первенца после многолетней разлуки. Моя слабость станет его силой, каждая моя сила в нем удвоится. Я шел, сопровождаемый подобострастным шепотом мажордома покойного деда, шел чутьем, а потом и на звук голосов – троица парней играла в кости, усевшись прямо на пол галереи, их звонкие голоса, еще не начавшиеся ломаться, звучали мне в память моей ушедшей и оскверненной юности.
Нетрудно было догадаться, который из трех мальчишек – наш.
Он обернулся.
Кровь брата моего.
Для своих лет довольно рослый и очень красивый. И – глаза Адама на лице Агнесс.
– Доброе утро, граф. Я – ваш дядя Джон. Обращаться ко мне можете просто – ваше преподобие.
Он слушал меня, словно благую весть. Он был так же одинок, как я когда-то, но даже больше, ибо вовсе не имел братьев. Но я пришел вырвать его из детства и сделать мужчиной, я не имел права давать ему надежды:
– И не смотри на меня так, мальчик… я не похож на твоего отца.
