Текст книги "Младший сын (СИ)"

Автор книги: Илона Якимова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 34 страниц)

53

Шотландия, Приграничье, Лиддесдейл, март 1514

Лиддесдейл. Второе крещение неблагословенной руки, на сей раз уже – кровью. Там мне перестала сниться мертвая сестра. Последние лет пять пребывая в монастырях, я имел мало случаев практиковаться в верховой езде и дорогой знатно отбил себе зад. Уилл, скотина, ржал надо мной в голос и заткнулся только, когда я пригрозил продлить ему Великий пост на пару недель за оскорбление духовного лица. Добрались по расплывшимся дорогам в три дня, включая остановку в Джедбурге. Там, в аббатстве, я впервые опробовал свой штандарт, и был принят настоятелем на постой – со смесью недоумения и настороженности. Худой рыжий мальчишка в компании долговязого монаха и группы рейдеров – смотрелись мы горячо, грозно. Я спиной чуял недоверие, изливавшееся со стороны сопровождающих нас с Уиллом тридцати-сорокалетних бойцов: слишком молоды, слишком зелены, слишком… Слишком не к месту в этом самом месте, в это самое время.

Год тысяча пятьсот четырнадцатый. Время было отнюдь не бережное. Есть принцип Святого Августина: люби, и делай что хочешь. Так я и жил. Между святостью и скверной – вот было поле моего духа. Я пил и ел, что придется, я спал на земле, никогда не было во мне и вокруг меня большей свободы, чем когда уже оказался навеки скован. Жизнь все-таки странно устроена. Умри мой отец десятью годами раньше – никому бы и в голову не пришло направить меня по церковной стезе. Проживи чуть дольше мой брат, я бы никогда не сошел с уже избранной церковной стези. Была бы моя жизнь спокойна и плавна, как Ферт, впадающий в море… Но нет, я оказался в Долине. Уайтроп пришлось переходить вброд, потому что последний шаткий мост обрушили незадолго до того дела, в котором был ранен Патрик. Долина… Всего-то сорок квадратных миль, полных кровной вражды всех со всеми, лютой злобы, нищеты тела и духа. Погода здесь была дрянь, а люди и того хуже. Если верить летописям, именно эти места римляне некогда окрестили «краем мира» – и впрямь, оказываешься словно в аду. В слякотном, пустынном, промозглом аду, где снизу болото, сверху дожди, кругом ветер, с юга сассенахи, а с прочих сторон – свои, которые куда хуже чужих.

Хермитейдж-Касл, Караульня Лиддела, твердыня Лиддесдейла, предстала передо мной в сизом мартовском сумраке в конце изматывающего пути и отнюдь не походила на безопасный приют. Куб беленого камня, увенчанный курящимися дымом жаровен стрелковыми галереями, поводящий вокруг, как пьяными глазами, мутными огнями факелов. Четыре зева Караульни обращены на четыре стороны света, но то фальшивые, обманные рты – настоящий вход открыт с запада, и он узок, мал, рослым нужно нагибать голову, чтобы войти. На Хермитейдж-уотер лед стоит только в лютые морозы, теперь же там стремительно шли липкие комья снега. Уилл истошно орал страже, чтоб отворили ворота. Наконец в нас признали своих, пропустили за стену. Люди и кони ввалились во внутренний двор, окутанные клубами пара от дыхания и теплоты тел. Входя сюда, ты словно заходил в самое пекло муравейника: боннеты и джеки рейдеров, конские крупы, запах навоза и испражнений, перебиваемый запахом потажа с кухонь, немыслимая теснота и толкотня, ругань, проклятия, божба, требования, просьбы, тычки и затрещины – именно так мы продвигались вглубь, через стойла и лестницы, в жилую часть. Башни в Хермитейже четыре, крепко прилепленные к первой, основной, давно разросшейся до двухэтажного холла с подвальными стойлами лошадей: башня Дугласов, Колодезная, Тюремная и Кладовая. И здесь все просмердело Дугласами – до сих пор Дугласами, еще видны были места, где сколот герб прежних владельцев, где закрашено пылающее сердце Брюса, а поверх намалевана наша белая лошадь с разорванной уздой. Хепберны не успели порядком наследить: замок был настолько совершенен в своей боевой мощи, что улучшать – только портить, да и недосуг было первому графу, с его-то заграничными посольствами, придворным возвышением.

– А окно при Хепбернах пробили, вон! – и Симс Свиное ухо, кастелян, бывший здесь за главного на время болезни мастера Хейлса, махнул рукою вверх. – Точно на башне Дугласов, чтоб обозначиться, то есть. А более ничего-то не успели при покойном графе.

При покойном графе. Не сразу я понял, что говорят они о первом Босуэлле, моего брата для них как бы не было. И не было племянника. Да и выживет ли еще тот племянник до зрелости, чтобы прийти сюда? А до тех пор власть тут одна – мой брат мастер Хейлс, он же вполне вероятный четвертый граф, лежащий сейчас в горячке в башне Дугласов, под тем самым окном. Нас же с Уиллом дорогой к нему озирали со смесью снисходительности, презрения и лишь с малой, наружной долей почтения, полагавшейся нашему имени. Но с самым горячим недоумением рейдеры Хермитейджа глядели на высокого, с нескладной фигурой францисканского монаха среди нас.

Из стойл подвального этажа предсказуемо смердело, в холле второго этажа насрано не вполне в переносном смысле слова, да и на третьем помойка… меня, прямиком из «Светоча Лотиана», блиставшего нарочитой чистотой – отец Джейми не терпел неряшливости ни в чем – и в эту сточную канаву? Уилл даже не пробовал призвать местных к порядку. Мы с Францем переглянулись. Это был наиболее часто исполняемый мной жест в мою первую неделю в Хермитейдже, потом я как-то устроился. То есть, стал строить их кулаком и клинком. По возрасту самый младший, по нынешней должности я был куда могущественней и безземельного пока Уилла, которому мать пообещала отобранный у Джоанны Уинтон, и даже, как это ни странно, мастера Хейлса. Власть церковная – также власть, даже если тебе только пятнадцать. И, кроме меня – некому, как исчерпывающе выразилась леди-мать.

– Это что⁈ – спросил я у Уилла, споткнувшись при входе в холл об отхожий горшок.

– Когда холодно, ссут в камин, – отвечал тот рассеянно.

Холл был еле освещен факелами, дымящими по стенам, да камином. В соломенной засыпке пола – испражнения собак и людей, а также, судя по ангельским ароматам, еще и остатки пищи тех и других. Помещение имеет побеленные стены без росписи, но с закорючками и похабными надписями, оставленными углем из камина, в который ссут. Поверить не могу, что за три года со смерти лорда-адмирала можно было привести замок в подобный скотский вид – как не могу и поверить, что замок пребывал в таком виде при первом Босуэлле. Хотя засирается-то не в пример быстрей, чем чистится, и то правда… Вдоль тех стен стояли лари и лавки, и на них, на пледах, больше похожих на ветошь, почивали пришедшие из налета на южан рейдеры. На ларе, поставленном близ огня, с руганью играли в кости. Всего в холле собралось дюжины четыре, и каждый из них раза в два старше меня. Когда в холл вломилась наша странная компания, ругань и выкрики игроков примолкли, но ненадолго.

– Так. Горшки – вон. Вместе вот с ними, ссущими. Кто пьян до свинского состояния – тех выкинуть в свинарник, там и проспятся. Сюда – баб, слуг, мальчишек, кто тут есть, чтоб прибрали, помыли, и жаровен с ароматными травами. Эй, Симс, слыхал? Что стоишь? Выполнять!

Но двинулся ко мне не Симс, а трое, игравшие на ларе в кости. Высокий лениво спросил:

– Ты, щегленок, кто?

Ростом ближе к шести футам, широк в плечах, рожа конченого подонка. И еще двое подбираются следом за ним.

– Епископ, – отрезал я и скинул боннет так, чтоб стала видна тонзура, правую же руку опустил на рукоять бастарда. – Брат его милости мастера Хейлса и мастера Уильяма. Обращаться ко мне – милорд Брихин. Всё понятно или еще разъяснить?

Никто не мог бы сказать, что я не забирал круто. Повисла короткая тишина. Потом я понял, на что они смотрели – вовсе не на рукоять меча у меня на поясе, как мне вначале возомнилось. А на то, что на руке моей не было пастырского перстня. А дальше высокий нырком пошел вперед – безо всяких переговоров. Но прежде, чем вмешался Симс Свиное ухо или Уилл, по незнанию полагавший меня прежним нежным мальчиком, летящий мне в переносицу кулак был в десяти дюймах от лица остановлен рукой бывшего ландскнехта.

– Я прошел с Его императорским величеством Максимилианом от Тироля до Милана, прежде чем истинный Господин призвал меня, – мягко сказал Хаальс, но немецкий акцент придавал его речи дьявольскую насмешливость. – Святой Франциск огорчается, когда люди пренебрегают любовью к близким…

Кисть нападавшего хрустнула – ломались кости, глупец заорал и повалился куда-то вбок. Я переглянулся с Хаальсом.

– Ты должен научить меня, Франц.

– Непременно, сын мой.

Я огляделся еще раз. Теперь кругом молчали по-другому. Со второго взгляда этот хлев выглядел ничуть не лучше, чем с первого – включая разместившихся в нем скотов.

– Немудрено тут сгнить заживо и просто от мирной жизни… Где мой брат?

54

Патрик валялся на грязной простыне во втором этаже башни Дугласов. В третьем и выше располагались комнаты «покойного графа», и туда он, как и в Босуэлл-корте, не дошел, в чем я понимал его прекрасно. Простыни меняла служанка раз в день, тащила стирать, но свежие тут же пачкал гной, сочащийся из раны, несмотря на повязку. Сейчас девчонка как раз суетилась при нем, обтирая для охлаждения ему лицо водой с уксусом, вид у нее был затравленный. Ее мановением руки выслал вон прибывший с нами лекарь, опускаясь у ложа больного. Пахло кислым, высохшим вчерашним элем, по́том и нечистотами – тоже. Комнату освещал камин да несколько свечей на столе в канделябре. Движения Скорняка были точны, но не слишком бережны, и больной разлепил набрякшие веки, заметался на постели, завидев нас:

– Милорд, я… милорд, вы… Богом клянусь, милорд!

Тут свеча колыхнулась, и свет ее уже явно коснулся меня.

Патрик выдохнул, неверной рукой перекрестился:

– Уилл… ты, Джон⁈ Ох, и напугали вы меня, черти!

– Вам бы лечь, ваша милость Патрик, – прервал его Скорняк. – А вы, ваши милости, вы двое, ступайте отсюда с Богом, дальше не ваше дело. Сэмми, малыш, подай-ка настойку ромашки да чистую тряпку.

Лекарский мальчишка засуетился возле больного. Мы вышли, притворив за собой дверь. И там же, на лестнице, я спросил полусреднего, потому что очень уж странное сделалось при виде меня у Патрика лицо – как если бы он увидел кого-то, кого люто боялся:

– С кем он меня спутал?

Уилл хмыкнул:

– Сам, что ли, не понял? Да с нашим отцом. Ростом ты сейчас аккурат с него.

Вот, значит, как. Хотелось бы – чтоб только ростом.

– Бог с ним, привидится же такое. Скажи, а где бы тут лечь? Кормят чем и когда?

– Кормят скверно, но когда скажешь. Но постного сразу не найдут, не ищи. А лечь можно тут, наверху, а можно в Колодезной башне. Правда, там сыровато.

Я посмотрел наверх лестничной шахты. С дороги не было у меня сил зайти к нему, куда три года не заходил никто.

– Тут – это завтра, пока же пошли в Колодезную.

Внизу лестницы я споткнулся и другой раз за этот вечер, но теперь не о горшок, а о человека. Девчонка, изгнанная Скорняком от постели больного, сидела на ступенях и рыдала, словно на похоронах. Увидев нас, наскоро утерла слезы и сопли, ухватилась за мою руку – без перстня – принялась целовать:

– Ваша милость, милорд епископ, скажите, чтоб он меня им не давал! Христом Богом молю, пусть он им меня не дает, я что хотите вам одному сделаю, только пусть не все, не сейчас только!

– Да ты кто такая? Что надо-то? Кто он, кому им, чего ревешь?

– Да Свиное ухо сказал, что ежели я не так буду за мастером Хейлсом смотреть, ежели зачахнет, так он меня всей своре отдаст насколько сдюжу, насколько они захотят.

– Свора? – переспросил я Уилла.

– Гарнизон, – пояснил тот. – Душ полтораста наберется, да еще те, что в рейде.

– А я сейчас не сдюжу, я месяц как родила, у меня болит всё в нутре, и между ног тоже, когда туда лезут. Я и троих-то не сдюжу сейчас, прошу вас, милорд, скажите ему… меня ж ваш приезжий лекарь вон выставил, значит, не справилась, всё плохо с милордом Патриком!

Обращалась она не к Уиллу, ко мне. Как же, лицо духовное, вместилище скорбей. Понимаешь ли ты, спросил отец Джейми. Что ж, теперь начинал понимать. Ну и нравы тут у них. Я постарался не перемениться в лице:

– Ничего с милордом Патриком не сделается, даст Бог. А ты не бойся, ступай к ребенку.

И по тому, как что-то дрогнуло в ее детском чумазом лице понял, что…

– Умер?

– Девочка, милорд. Мэри. Умерла. Христа ради, помяните ее в молитвах…

И заново принялась целовать мою руку, снова легшую было на рукоять бастарда.

– Тогда ступай спи – где ты там спишь, туда и ступай. Завтра, всё завтра. Помяну, покажешь могилу.

Предстоять одному за души многих. Да, я начинал понимать. Тут было чем заняться, отец Джейми не посчитал бы, что даром ем хлеб. Но сегодня мне самому определенно требовался отдых.

Бурые болота, видные из окна башни Дугласов, и над ними – только унылый писк куликов и зеленых ржанок. И сизые горы на западе. Да сассенахи, лезущие через границу, после Флоддена озверевшие совершенно. Да соседи, по той же причине потерявшие стыд.

Когда первая жгучая боль утихла, когда стало ясно, что англичане не пойдут к Эдинбургу, и следует опасаться только своих, мы сели собирать осколки. Второй раз за два года наша фамилия пала, но теперь уж – вместе со всей страной. Со смертью дяди Джорджа утратилось не только епископство Островов, что означало власть на Западе, но и контроль над казной. Крейгс унес с собой в могилу власть при дворе в части устройства хозяйственных дел короля, поскольку роль конюшего отнюдь не ограничивалась конюшнями – и покорность Ваутона Лафнесса. Те трое дальних кузенов, что занимали должности поменьше, были мягко, но уверенно смещены покойным государем ровно после свадьбы Адама, а Уитсом поскрипывал теперь, но крепился, претерпевая придирки вдовой королевы Маргариты. С самим Адамом ушло несколько должностей разом; несмотря на то, что многие из них были наследственными, странно было бы ожидать, что их сохранят нашей семье теперь, когда некому вступиться при дворе. Лорд-адмиральство и титул хранителя Трех марок уже не наши. Даже титул лэрда Лиддесдейла повис в воздухе – того и гляди, кто повзрослей вырвет его у нас, доказав свою сметку регентскому совету. Мать права, тут даже троим не разорваться. В наших руках были одни осколки, а кругом – достаточное количество зарящихся на них соперников за власть.

Власть. Это слово сопровождало меня с рождения. Это то, о чем чаще всего говорил первый граф Босуэлл – не о вере в Бога, не о преданности королю, но только о власти. Она была ему кровь и плоть Христова, и теперь я на своей шкуре понял его слова. Потому что когда мы прибыли в Лиддесдейл, ладони наши были пусты, у нас ее не было. А тут требовалось стать не только властью во плоти, но и законом, в дополнение к тем, что уже существовали в Долине. Приграничник живет по четырем установлениям. На закон королевства нахлестывает местный закон графства. Закон графства, как бык овцу, кроет Закон Марки. И все это вместе подпадает под Закон об измене – в случае нарушения Закона Марок обоих королевств. Сам черт ногу сломит, говоря откровенно. Частью то были писаные законы, а частью – свод неписанных правил, в которых человек, обладающий властью, блуждал, как волк посреди овчарен – за тем исключением, что среди людей Лиддесдейла агнцев не было вовсе. Порой я не был уверен даже и в том, что они христиане – жили-то совершенно по иному символу веры. Ежели отец Джейми считал, что с моим характером следует вступать в рыцарский орден, то прав был и старый Катберт – здесь мне самое место, все равно что среди сарацин. С тех пор прошло почти сорок лет, однако крик зеленой ржанки и посейчас неумолимо возвращает меня к кровавым годам моей юности.

55

Проснувшись на другой день в Колодезной башне, я понял, что надобно оглядеться. И огляделся. Увиденное с утра краше не стало – в покоях, где мы провели ночь, в камин не ссали, однако с наветренной стороны смердело от кучи нечистот прямо под окнами, а на беленом потолке расплывалось мокрое пятно. Франц встал затемно, следуя монастырскому распорядку и внутреннему чутью, и теперь я следил в окно, как серая ряса медленно ползет взад и вперед по грязному мартовскому снегу. Потом ветер, залетевший в окно, стал уж чересчур свеж для меня, я и захлопнул ставни.

Завтракать спустились вниз. Со вчерашнего дня местные тут сделали вид, что прибрали. Собаки неясной породы слонялись по холлу с выражением недоумения на мордах, ибо костей на полу больше было не видать, как и горшков с мочой. Дышать стало намного легче, но грязища редкостная и лютый холод – камин только-только растапливали с ночи. Неспешно живут, я погляжу, экие птицы небесные – не сеют, не жнут… Стол и лавки на помосте добротные, резные, однако их давненько не скоблили, стол не застилали скатертью. Уилл покосился на пустующее кресло с гербом Хепбернов, пока же он медлил – я взошел и сел. Место главы дома может оставаться незанятым только в одном случае, когда граф мертв. А это не так. Поварята разнесли снедь, а потом с некоторым запозданием я понял, что благословлять ее мне. Привыкай, Джон Хепберн, епископ Брихин, уж коли назвался.

– Хлеб наш насущный даждь нам днесь…

И навалились. И застучали, захрустели на говяжьих мослах челюсти, я же отставил потаж, велел повару порриджа, сыра, хлеба и подогреть эль. С чем подогреть? С медом и имбирем. Нет имбиря? Да с чем есть уже, хоть с прошлогодным моченым яблоком. Повар сам вышел в холл – с тревогою разузнать, что не так милорду епископу, и возвигся напротив меня всей тушей. А, верней сказать, ему просто было любопытно взглянуть на мальчишку, величающего себя епископом. Повар и должен быть толст, худой повар – повод насторожиться о качестве исполняемых им кушаний. Все так, сказал ему я, да вот только среди нас францисканец, да и Великий пост вообще-то нынче.

Кажется, он удивился. Не мне, но напоминанию о великопостном времени.

Симс, Мэттьюс-повар, оружейник Роб Кроу, старший конюх Энтони Поскакун, увиденные тогда впервые – их рожи стоят у меня перед глазами и сейчас, слово «лица» тут определенно не подходило. Все они сгнили в земле, как и моя молодость, но только память неисцелима, не лжет никогда.

Порридж принесли, с ним и густой эль с хлопьями печеного яблока, а вот хлеб, который приготовляли здесь не для господ, есть было невозможно совершенно. Мэттьюс извинялся, мол, господский хлеб окончился вчера, отнесенный больному. Тот же, что на столе, состоял из ячменной муки пополам с какой-то трухой, на излом был серым, а на вкус – англичан кормить. Если это такое приветствие нам с Уиллом от местных, то лучше знака и не придумаешь. Я отломил кусок, да и отложил молча, но не таков был Франц. С величайшей и простодушной серьезностью, истинную цену которой тут знал только я, обратился он к повару:

– Помню вот, стояли мы осадою вкруг одной несчастной крепости в герцогстве Миланском, гарнизон которой под конец начал голодать. А, вступя в оную, мы выяснили, что они уже подмешивают в остатки муки для хлебопечения растертую в порошок известь для побелки стен, а также и гнилую солому. Видом их хлеб в точности напоминал здешний… Есть ли в вашей местности подобного рода обычай?

Стук челюстей за столом прекратился, два десятка человек разом воззрились на простодушного Франца, который с кротчайшим видом преломлял хлеб. И то сказать, больше нам этакого дерьма вместо лепешек к столу не подавали.

Из всего населения Хермитейджа первым и главным распорядителем и за столом, как в поле, был Симс Свиное ухо. Ухо и в самом деле было у него одно и огромное. Вместо второго торчал обрубок. Толстый, грузный, состоящий словно из одного перетянутого ремнем пуза, облаченного в джек, среди своих человеком он был душевнейшим, в деле же, говорят, преображался. От него я и получил основные сведения о замке. Прежде всего, Караульня была огромным хозяйством, о размерах которого я не имел понятия – это всегда было делом Босуэлла, его жены и наследника, однако, по знакомству с хозяйством ничуть не меньшим в «Светоче Лотиана», здешнее не устрашало меня. Логово ли рейдеров, приют ли францисканцев – любое хозяйство подчиняется одним и тем же правилам прихода, расхода и оборота. Да и леди-мать, готовя из меня управляющего в те поры, когда брату моему пришла блажь жениться, придала мне полезного взгляда на вещи. Караульня была, по сути, огромным складским амбаром для награбленного за Спорными землями, на юге у сассенахов, амбаром, где все это осматривалось, сортировалось, хранилось, само собой обращалось в деньги. Здесь же хранили несчастных, взятых под выкуп. Здесь же, в овчарнях и коровниках окрест замка, помещались краденые и собственные стада. Симс сидел кастеляном последние три года, при Адаме, его поднял на эту работу Крейгс по смерти старого управляющего. Кастелян принял наш с Уиллом приезд с явным облегчением, обмолвившись, что крайне опасается за жизнь мастера Хейлса, от сего и свора кручинится, но с двумя другими, свежими Хепбернами жизнь в Караульне, конечно, мигом наладится. Симсу было около пятидесяти, и те полвека он провел в поле, в седле, а джеддартом и мечом и теперь владел почище многих из молодых. Молодых же, «ребяток», как он говорил, в замке в разное время года обреталось до трех сотен, сейчас, по зиме – поменьше. Симс сетовал, что при втором графе свора Хермитейджа разбаловалась, никакого толку от них ни дома, ни в поле. Тащат всё, что не слишком тяжелое, и не слишком горячее, разве что… В своре переживали поражение при Флоддене и горько, и спесиво одновременно, поговаривая, что зря господин граф Адам не призвал на битву именно их. Уж они бы! Но…

– Видал я тех крикунов в деле, – Симс смачно сплюнул себе под ноги, – только орать горазды.

И был он прав. Здесь обитали несколько племен – фамилиями было их не назвать – Никсоны, Крозиеры, Скотты, Литтлы, Дугласы и Хепберны тоже, да. И от тех наших из Хейлса, кто пережил бойню, я уже знал, что рейдеры не сражаются. Рейдеры воруют, крадут скот, режут людей – в этом их сила, не в честном бою. Их, как ленивых псов, пинками надо отправлять в бой, иначе ничего, кроме брехни, не дождешься. Я посмотрел на ломоть серого хлеба в руках кроткого Франца, затем в темные, масляные глаза Симса, встал из-за стола и вышел.