Текст книги "Младший сын (СИ)"

Автор книги: Илона Якимова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 34 страниц)

73

Жить как жили. Рутина Караульни восстановилась пару дней. Холмы съели кровь и мертвые тела, словно ничего и не было. Я знал, что Патрик присматривается, и что Уилл настороже, и что Франц – по-прежнему наши глаза и уши, но это знал только я. Толща рейдерского уклада жизни, всколыхнувшаяся было казнью Гилберта, бегством Симса, уходом Кувалды, снова упокоилась на трех китах приграничной жизни: воровство, угон скота и резня. Патрик с Уиллом поговаривали про новый рейд к сассенахам, и чем раньше они его устроят, тем скорей будут восполнены и покражи Симса. Мэттьюс вернулся из Джедбурга с епитимьей за вареных прежде ежей и мелкое воровство, но с отпущением грехов от отца Брайана. И с приглашением для меня – старик схватил предпасхальную простуду и, не в силах сам навестить паству Караульни, звал в гости. Я же был занят привычным – разбором бумаг, как и посулил Патрику. Ни из чего, кроме как из счетов по хозяйству, так не видна людская подноготная, разве из завещаний. Я люблю читать подобные бумаги, даже адресованные не мне. Расходные книги Хермитейджа поглотили меня с головой. Покойный Кошель знал свое дело, хотя и знал его ровно на два правила арифметики. Кроме счетов собственно, те книги содержали летопись ежедневной жизни налетчика в Долине… Маленькое дело, приносившее ежегодно огромные барыши. Угнанные с юга овцы шли на ярмарку либо в стада Караульни. Также они давали молоко, шкуры, шерсть, мясо. Овца есть жизнь в наших краях, жизнь даже большая, чем корова, ибо ее и содержать проще. Равно она же и мелкая жизнь, как мелка жизнь каждого человечка тут, проходящая в блуде и пакости, но уж какая есть. Покойный Роберт словарный запас имел неизящный и писал прямо: отнято, угнано, убито. Сколько вот таких мелких жизней – овечьих и человечьих – за каждой кроной в кошеле графов Босуэлл? Сколько пролитой здесь крови съел в итоге я сам – и за столом в Хейлсе, и за молитвой в «Светоче Лотиана», и теперь вот, буквально? В Пасхальные дни только и думать об этом.

Но, кроме прочего, понял я и то, от чего Симса не спасла сожженная страница. А именно – крысятничал он давно, хоть и помаленьку, но перед рейдом в Эксдейл, видно, перешел меру и был пойман Кошелем за руку. Но напоследок Роберт поверил старому другу и согласился отложить разговор до возвращения, за что и получил стрелу в глаз.

Я снова был здесь, в Лиддесдейле, как дома – и здесь тоже, но нигде, мятущийся дух, не был я дома по-настоящему. Способность становиться не собой, возведенная в абсолют. Тот, кто взрослел, как я, чья жизнь напрямую зависела от умения правильно понять, что думает и чувствует о тебе другой человек, что он чувствует о себе – тот самим небом назначен в священники. Или в убийцы. И мне было легко среди них, клятвопреступников, воров, насильников и убийц, я понимал каждого. Я и вообще понимаю каждого, это очень осложняет жизнь, хотя и открывает широкое поле для уловления душ. И я исповедовал и крестил – куда деваться? На Пасхальной неделе каждая мать считает за верное окрестить даже хилого, слабого младенца, пусть дитя и схватит простуду на ветрах разрушенной часовни. Святой воды, данной отцом Брайаном, я мог расходовать разве по нескольку капель, но не наполнить купель. Но от количества воды не зависит таинство Святого крещения. Макать младенцев в омут Килдера было еще большим варварством, чем не крестить вовсе. И я велел установить купель в холле. Юные рейдеры и их будущие наложницы входили, не простужаясь, в число христиан под сводами зала, видевшего немало крови и разврата. Я же, глядя на теплые, мягкие тельца детей, извивающиеся в пеленках, думал о том, как жестока жизнь человеческая. Думал о том, кем они станут, и не мог надеяться на лучшее.

В Долине все становилось с ног на голову, все, к чему я привык, все, чему учили меня. Казавшийся себе сыном отца своего я все-таки был недостаточно Хепберн, чтоб принять то, что творилось вокруг, без сомнений. И явственней это вскрывалось во время исповеди. Им было некуда идти, и вот они приходили ко мне, или я приходил к ним, когда из рейда привозили очередного неудачно встрявшего. Один, помнится, очень переживал, умирая, что в рай ему не попасть – ведь он же исповедался? Ну и что, что две дюжины убийств и десяток изнасилований? То ж бабы, кто вообще их за людей считает, так и в святом Писании сказано? Все, что я мог – обещать молиться за его душу, но, говоря откровенно, обещания не исполнил.

О, это было странное мужание и странное посвящение, воистину крещение чужой кровью, но не водой. Стал ли я менее рыцарем, будучи посвящен, как воин Господень? Если Тарн Керр сделался из убийцы аббатом, то я совершал обратный путь ежедневно, и кто из нас был больше далек от праведности – вот вопрос. Ежедневно я насыщал ту часть себя, которую во мне зародили в купели, крестив, как неблагословенного, и в те дни мне это казалось верным. А тут еще Франц со своей проповедью, несомой на острие меча… Мы жили под отлучением. Архиепископ Глазго Гэвин Данбар обложил Долину проклятием, повелев выбить его на гибельном камне на веки вечные. Вся власть в стране была в руках рейдеров, а также в руках стариков и юнцов. У Хепбернов преобладали последние, наши троюродные старшие либо догнивали в высоких гнездах пилтауэров, либо пребывали в святости на севере, да и ту святость старого Джона я бы не проверял на чистой святой воде – плесни да потри, и из-под патины благости заблестит доброй сталью. Но именно за спиной у нас троих – у Патрика, Уилла и меня – не было никого, везде только мы трое. Было ли это тяжелое время? Да. Был ли у нас выбор? Определенно нет.

Когда еще будет у меня случай спуститься столь низко, чтоб возвыситься душой, взяв в равные себе воров, блудниц, насильников и убийц? Мне льстили позже, в епархии, говоря, что епископ Брихин может найти общий язык с любым – так именно в Долине я и подбирал слова. В Долине, где неверное слово стоило удара даги, епископ ты или нет, я научился носить джек под сутану, исцелять прикосновением, бить насмерть и говорить с людьми, с каждым на их языке. И на все это мне была дарована только одна весна и треть лета. Господу на кресте, чтоб обратить разбойника, потребовалось куда менее, но на то Он и Сын Божий. Джон, говорил мне отец Жозеф пятью годами спустя, ты разговариваешь, а не исповедуешь, это грешно. Так оно и было – но именно тем я и составил себе умение исповедника. Говорить. И слушать. Малому числу людей надобны именно слова молитвы, значительно большее число жаждет, чтобы ты просто их выслушал.

– А что, Катберт, считаешь ли ты себя грешным?

– Нет, ваша милость епископ.

– Причиняя страдания и смерть?

Он задумался, потом посмотрел на меня прозрачными глазами художника, поглощенного идеалом привидевшейся ему картины, совершенством Божьего творения.

– Но через меня Бог дает истину. Все в руках Его. Чем же я тут грешен? Я лишь продолжение руки Господа.

У меня тогда был удивительно понятливый собеседник, почти ровесник. Палач. Продолжением руки Франца в проповеди был бастард. Продолжением руки Господа в сей юдоли – палач. А я есть продолжение чего? Кто ведет меня и куда? Катберт, худенький паренек, приволакивающий ногу, что помешало ему стать рейдером, знал глубокие тайны о теле человеческом – отчасти потому, что являлся понятливым подручным Кувалды, отчасти потому, что был внуком местной знахарки. Причиняя боль, он умел от нее и избавить, что и показывал мне на хворых вполне охотно:

– Если ткнуть вот сюда, милорд, человечек заходится от боли. А если сюда – ему сразу легчает. А если взять руками вот здесь, мясное волокно вкруг кости размягчается и теплеет, коли вывернута нога. Только жать нужно нежней, милорд, а у вас пальцы ровно стальные.

Знание тела человека сильно подкрепляет исцеление наложением рук, осуществляемое верою. А вправить сустав можно, и вовсе не тревожа Господа и святых. Женщины и кошки льнули ко мне, но оглаживал я только вторых, хотя первые порой и пробуждали во мне скрежет зубовный. Чего я добивался, блюдя обеты для самого себя? В Хермитейдже я был более целомудрен, чем когда-либо после, вот странность. Местные потаскухи желали смутить меня, более или менее откровенно, но обет, данный себе, держится крепче, чем обет, данный Господу. И правда была не в том, что я был епископ, а в том, что эти женщины, все они, не были тем, чего желал я.

К сожалению, я по-прежнему жарко желал вдову моего брата.

Она все еще снилась мне, они вдвоем, их брачное соитие. Я ничего не мог поделать с тем, что до сих пор, как когда-то, хочу оказаться на его месте, у нее между ног. Взять ее так, чтобы она умоляла остановиться, а после – не останавливаться. Залить ее собой до отказа.

Я просыпался в полуночи с ее именем на устах и впустую терял семя. Когда же окончится это, Господи? Не тогда ли, когда я, наконец, умру? Скорей бы. Жить в помрачении ума от женщины становилось мне все тесней.

74

Патрик, встав на ноги, обрел не только вкус к жизни, но и прежнюю манеру себя вести, какую я слишком хорошо помнил. Собственно, не того ли я и хотел? Его выздоровление избавило меня от необходимости глубже входить в дела Хермитейджа, однако он вновь допускал ко мне куда больше вольности, чем я желал бы видеть, пусть даже и от брата. Тонкость чувств – то, чего полусредним, теперь полустаршим, не было дано от рождения. И чересчур натянутая тетива неизбежно лопнула, конечно, хлестнув кое-кого по лицу.

Собственно, мы схлестнулись из-за подарка.

Пеструха, кухонная кошка Мэттьюса, которой от меня перепадало порой со стола, принесла мне в благодарность крысу. Принесла и сложила в холле к моим ногам.

– Ого! – сказал Уилл и поднял добычу за хвост. – Да она живая еще!

– Дай сюда! – Патрик выхватил зверька и нож. – Отличная мишень!

Нож Гилберта он оставил себе, при случае демонстрируя его своре – в напоминание.

– Эй, парни! Ставлю пять пенни, что смогу отрубить ей ножом полдюйма хвоста с расстояния в десять футов. И десять тому, кто отрубит лапу с двенадцати.

– Отдайте кошке обратно, пусть сожрет, что ли, – сказал я. – И вообще, это моя крыса, мне ее принесли.

Я не люблю бессмысленной боли, но осмысленную причинить не замедлю.

Крыса, пришпиленная ножом к доске, заверещала.

– Крыс очень вкусно есть, – задумчиво молвил Франц, – в осаде это первое дело, когда кончаются лошади и собаки.

– Тебе жаль крысы на благо семьи? – улыбнулся Уилл. – Нельзя же быть таким скупердяем, Джонни.

– Сомневаюсь, что одна тощая крыса сильно повысит благосостояние нашей фамилии.

Крыса верещала.

– Ты же давал обет бессребреничества.

– Но не обескрысивания. Верните животное.

– Крысы – пособницы сатаны и обличья ведьм, – молвил Патрик. – А вдруг это одна из них, а?

– Пособники сатаны – невежественные и суеверные люди, терзающие соплеменников и животных почем зря. Дьявол – это то, что заставляет человека убивать, Патрик Хепберн. А не крупный черт с рогами.

– Надо ее казнить. Мучительно.

– Даже ведьму, вина которой доказана, я не стал бы мучить. Достаточно и смерти. Добейте и верните дохлой, черт вас возьми совсем.

Крыса слабо попискивала.

– Маш мальчик всегда был слишком чувствителен, – продолжил мастер Хейлс. – Отец правильно определил его суть и назначение к священству.

– Там такое как раз пригодно, – согласился Уилл.

– Потому что наш мальчик немного девочка.

Я встал.

– Довольно. Заткни хлебало, Патрик, пока я не заткнул тебе его сам.

Право, зря он помянул об отце. Потому что сейчас на плечах у меня лежала его вторая кожа.

– Чего ты стесняешься, Джонни, разве я не правду сказал? Свора видела, как тебя вывернуло на мертвеца в Эскдейле. Да и с Гилбертом…

И как же похабно он ухмылялся на этих словах. Как будто не было этих лет, а наш отец жив. Как будто ему вновь позволено издеваться, и ничего за это не будет.

– Возможно, еще перерастешь, – философски поддакнул Уилл.

– Бабу-то в себе перерастет? – весело спросил его Патрик. – Ну, это вряд ли!

– Освободите место, – сказал я. – Несите клинки. Ты. Бери клинок. А ты, – Уиллу, – делай то, что у тебя лучше всего получается. Не вмешивайся, что бы ни случилось. Уговор?

– Уговор! – Уилл взглянул на меня со вскипевшим в глазах весельем, но я-то знал, что то веселье скоро закончится.

А вот они оба этого не знали.

– Ты вконец трехнулся, Джонни, со своей крысой, – удивился Патрик, – но если надо тебе навалять, это всегда пожалуйста.

Клинки принесли, место посреди холла очистили.

– Бастард и дага, – сказал я старшему, – до того, кто первый признает себя побежденным.

Патрик хохотнул, вышел, лениво встал в позицию – живот не подобран, грудь открыта, центр тяжести смещен назад. Олух Царя Небесного, кто же так стоит. Левая сторона защищена весьма и весьма посредственно. В этой позиции, если поставить блок, добрый удар ногой легко сломает ему колено…

Эти мысли мгновением, сами собой, пронеслись в голове, немало озадачив меня.

– Ну, я долго так стоять буду? – спросил Патрик и вместо ответа получил проникающий до корпуса удар, едва успев парировать его дагой.

Веселье на его лице испарилось, брови сошлись к переносице. Ко второй моей атаке он стал уже куда внимательней, но кого бы это спасло. Мастер Хейлс мог не отдавать себе отчета, но я теснил его шаг за шагом, опережая в технике и, следовательно, в скорости. Но хуже того было вот что – я вновь переставал чувствовать себя.

Шаг, поворот, шаг, блок, подсечка, полумеч, шаг…

Оглушительный звон стоял от наших клинков, от лязга заложило уши – или то гулко и радостно пульсировала в висках злая жизнь в ожидании смерти.

Тело, не отягощенное сутаной, шло вперед само. Словно сквозь толщу воды я услыхал ошеломленный крик: «Эй, Джонни, Джонни, ты чего⁈» – но было поздно. Кровь, плоть, воспитание, неблагословенная рука – все свилось в один смертельный узел, и сошелся он на горле старшего брата. Тот запнулся с моей следующей подсечки, упал навзничь, успел еще в падении отвести дагу от живота, но полуторный клинок шел четко ему между глаз. И вошел бы в глазницу, потому что я изменил направление удара в последнюю секунду, и в этой глазнице явственно плеснулся ужас небытия, отразилась смерть… когда мой бастард был остановлен в дюйме от лица Патрика другим клинком – с лязгом до высеченных искр. Рука старого доппельзольднера была вдвое прочней моей неблагословенной и теперь.

– Достаточно, сын мой, – только и сказал Франц.

Не представляю, как он успел.

Я и вообще никого и ничего не видел во время боя.

«Я не стал бы губить свою душу ради такого болвана, как…» – прозвучали давнишние слова Адама в моей голове. Что ж, мой подлинный старший брат, сейчас болваном оказался именно я. Потому что убил бы его, растерянного, облившегося холодным потом, безо всякого сомнения, и ни общая кровь, ни священнический сан не остановили бы меня. А мысль о погибели души мне и вообще чужда, ибо сам себе я не настолько ценен, чтобы бояться. Но, спасибо, Господи, меня остановил Франц. Или сам Господь, не погнушавшийся принять облик ландскнехта. Я уронил меч на плиты пола, пренебрегая тем, что клинок неминуемо затупится, развернулся, не глядя на противника, и вывалился в низкую дверь наружу, расталкивая сгрудившихся на пути рейдеров своры Хермитейджа.

И пошел к воде. Вода всегда приносит успокоение. В Караульне когда каждый из нас троих сбегал – остальные знали, где искать.

Одно хорошо – ненависть к Патрику, сопровождавшую меня почти всю жизнь, я тогда изжил навсегда, в том самом бою. На месте ненависти осталась глубокая пустота.

Сзади раздался шорох шагов. Подошел Уилл, ткнул меня кулаком в плечо. Прежде так он приветствовал только Патрика.

– Красавчик… – сказал. – А если бы твой монах не успел?

Я только пожал плечами, не оборачиваясь. Есть вещи, которые не нужно называть вслух.

Уилл засмеялся и пошел назад, к Караульне.

75

Писать проповедь, несомую на острие меча, мы с Францем уходили на холм Дамы, за ручей и дальнюю овчарню, на гребень. У меня в поясной сумке обычно угревался молитвенник, грифель и лист бумаги, у него на заплечном ремне проветривались два бастарда. Валяясь на плаще после схватки, я читал Псалтырь или Екклесиаст, Франц же сидел, вперяясь взором в дерн, видя на нем свои бесподобные схемы – бастард против бастарда, двуручник против двуручника.

– Ты должен соразмерять вес, – говорил он мне, – соразмерять вес клинка, как соразмеряешь, исповедуя, прегрешение и воздаяние за него. Двуручник для тебя слишком тяжел… как тяжело было бы стать Каином…

– Да будет тебе! Я забылся.

– Задача в бою, Джон, не забываться. Иначе постигнешь на себе смерть – духовную либо телесную. Ты молод, но молодость очень быстро проходит. Остается умение, ремесло. Искусство! Выбери мастерство – и никогда не состаришься.

– Как ты, Франц?

Он растягивал в ухмылке щербатый рот:

– Как я, сын мой. Сколько хватит моих сил, я всюду стану нести свет принуждения к миру через меч – и никогда не состарюсь, покуда не состарится мое мастерство.

– И предал я сердце мое тому, чтобы исследовать и испытать мудростью все, что делается под небом: это тяжелое занятие дал Бог сынам человеческим, чтобы они упражнялись в нем.

– Да! И вот что я скажу, поупражнявшись вдоволь. Кацбальгер можно ухватить за лезвие, если постараться, баселард можно ухватить, даже кровопролитный меч можно… но не фламберг, Джон. У фламберга волнистая кромка, он проскальзывает в руке… – он раскрывал ладонь и показывал глубокий белый шрам. – Вот, я был молод и глуп, на мне была перчатка, только она и сохранила мне руку. Так же и у людей, Джон. Есть те, которые проскальзывают в руке. Не бери их.

– Так и записать?

– Конечно.

Грифель марал обрывок бумаги, на чистовик чернилами я перенесу это в Караульне.

– И кого здесь нельзя брать за лезвие?

– Да никого почти. Кроме твоих братьев. Мастер Патрик – он кровопролитный, а мастер Уилл – баселард.

– А я?

– А ты – гросс-мессер, Джон, навроде того, что сковал для Его императорского величества непревзойденный Ганс Сумершпергер. Никогда не знаешь, когда ты отсечешь руку противнику…

– Да не хотел я вовсе ничего ему отсекать!

Он усмехался.

– Ну, хорошо! Спасибо тебе, Франц. Господь благословил меня встречей с тобой, а тебя – умением вовремя приходить в гущу схватки.

– Так я учился этому много лет, и мои наставники были необходимость, опасность, смерть.

– Все вещи – в труде: не может человек пересказать всего; не насытится око зрением, не наполнится ухо слушанием.

– Да! Потому должно не лениться, воспитывая трудом тело и душу.

– Когда это я ленился?

– В монастыре мы писали проповедь ежедневно!

– В монастыре никто не подкладывал мне мервых тел под двери храма!

Хаальс вздохнул и перекрестился:

– Здесь все кривое – и земля, и люди. Они все тут короткие, как ножи сравнимо с мечом. Но добивают всегда ножом, Джон. Помни об этом.

Я сделал пометку и привстал с плаща, наблюдая вереницу конных, подтекающих к Караульне:

– А это что еще за яблочко наливное к нам с горы катится?

Кажется, дух Долины плотно въедался в меня и там, где наружно я не желал этого. Я начинал мыслить и говорить, как они все.

– Съесть дозволит или само зубастое?

На ту Пасху Господь послал нам гостей, а мне лично – опять великое искушение. Искушение убийством, конечно же. Поскольку меня не пронять же ничем иным.

Уже подходя, увидал я – белый лев на вымпеле, синий лен. Яблочко оказалось зубастым. Интересно, что от нас понадобилось не просто кузенам Хоумам, но самому несравненному лорду Александру, главе семьи, казначею королевства Шотландия и лорду-хранителю Восточной Марки? У меня было время поразмыслить ровно до того момента, пока я шел до дверей холла, где Алекс держал совет с моими братьями.

Я знал его мало, а узнать имел желания еще меньше. Наше родство было двойным в нескольких поколениях: моей бабкой по отцу была Элен Хоум, дочь первого лорда Хоума; дед Алекса был женат на Агнесс Хепберн, сестре моего прадеда, первого лорда Хейлса. Алекс во всем выигрывал у меня – и старший сын, и красавец, и лорд, странно было бы чувствовать к кузену привязанность. Да еще и выжил на Флоддене при слухах самых подозрительных. Уилл и Патрик в большей степени обращались с ним накоротке, поскольку получали воспитание пажами в Хоум-касл, да и то, до известной степени. Кузен совершенно не зря слыл человеком горячего нрава. Еще за три фута до двери я услыхал, как он повышает в голос – и после вошел в холл. И не ошибся. Красавчик Алекс, руки в боки, поигрывал мускулами, глядел сверху вниз на мастера Хейлса, расположившегося в кресле. И со спины было понятно, как сильно он раздражен. Красавчику Алексу позарез было нужно от нас… что? Я вошел на середине разговора. Уилл был уже тут, он переглянулся со мной. Алекс поднажимал:

– У меня к тебе дело, Патрик Хепберн, как к старшему мужчине в семье. А ты морочишь мне голову бабьими бреднями. Да или нет?

Попробуй ему сказать «нет», особенно теперь, когда охмелел от силы, титутов, от свободы в поле. Это явственно отразилось на хмуром лице брата Патрика.

– Это не корова и не овца, которую вы желаете купить, Алекс. Почему бы вам не отправиться к нашей матери, наконец, к ней самой?

– Да был я там! Ваша мать, кузены, существо редкой прижимистости даже для уроженки Нагорья… о чем разговор будет отдельный.

– А что она?

– Она? Велела мне жениться на Кэт Стирлинг, раз уж я сделал той двух девчонок. Но с Кэт у меня не было ничего, только по рукам ударили. Да и не хочу я ее уже.

Говорили они, похоже, не первую четверть часа, уже сбиваясь по кругу.

– Вы бы, Алекс, женились лучше на моей сестрице Джоанне… – отвечал Патрик устало, – не желаете ли? Вот уж вдова, кого я повторно выдал бы замуж с огромным удовольствием.

Алекс осклабился:

– Благодарю покорно. Эта сама выдаст замуж кого угодно. Мера за меру, мастер Хейлс. Отдай мне вдову брата – я отдам за тебя сестру.

И тут только я понял, и меня ровно бы обожгло изнутри.

Жениться? Как же я сразу не взял в толк – лорд Хоум желает жениться не на ком-нибудь, но именно на Агнесс Стюарт.

Жениться? Это сразу бы сделало моего брата взрослым, дееспособным, отвечающим за себя – вне опеки матери, которая длилась бы еще года полтора. Кроме прочего, мать была бы вынуждена выделить женатому сыну надел. Болтон! Не так хотел он в самом деле яркую птичку Николь Хоум, как Болтонский пилтауэр с окрестным леском. Но покамест стоял на своем:

– Мало ли после Флоддена вдов, Алекс?

– Немало. Но мне нужна эта.

Она была нужна ему уже на похоронах Адама. Вот дьявол! Если не раньше – вдруг понял теперь я. И острое искушение убийства овладело мной. Но говорил не я, а Патрик, старший мужчина в семье:

– Она не желает – раз вы явились ко мне, а не стали свататься в Хейлсе, у моей матери. И я не стану ее заставлять. Зачем вам это?

– Я хочу ее себе в постель, – прямо отвечал тот. – И возьму по закону. Какое мне дело до того, что хочет женщина?

– Осенью. После окончания годового траура.

– Сейчас. Где я и где осень? Осенью она должна уже носить моего сына.

Ого, как разобрало-то.

– Алекс… вы преступаете границы родства и дружбы.

– Но мне есть, что вам, Хепбернам, предложить. Кроме того, я знаю, где ребенок.

– Откуда?

Алекс обаятельно улыбнулся:

– Достаточно было один раз проследить…

– Если с мальчишкой что-нибудь случится, – сообщил Патрик, мгновенно переходя границы родства и дружбы, – я тебя сам в землю врою, сукин же ты сын. Потом откопаю, покрошу на потаж, сожру, сблевну и врою снова.

Но Хоум только передернул широкими плечами:

– Да что вы все трясетесь так над сосунком-то… пишите. Скажите ей, что ее сын будет в безопасности.

– Пустое, – Патрик махнул рукой. – Она все равно не согласится.

– Значит, отправьте к ней того, кого она выслушает, – и Алекс Хоум тут посмотрел на меня. – Ты ведь поможешь, милорд епископ? Раз уж вам всем тут так дорога жизнь племянника… сделайте мне удовольствие, кузены!