Текст книги "Младший сын (СИ)"

Автор книги: Илона Якимова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 34 страниц)

32

Крейгс съездил в Ваутон, вернулся со словами, что иногда мягкосердечие хуже дурости.

– Ладно, дядя, я знаю, что делаю! – возразил ему граф.

– А то до тебя тут не знали, что делать. И вот еще… ты должен жениться.

– Зачем? Мне всего девятнадцать, у меня трое наследников.

Ничего себе! Он посчитал и меня…

– Каждый из которых может успеть завести собственных детей прежде твоих, – парировал Крейгс, – и пожелать стать графом.

И при том пристально взирал на меня. Я ответил непонимающим взглядом, а потом до меня дошло и слегка прохватило влажностью по спине. Все мы, все теперь были не только подмогой для Адама, но и вполне вероятной угрозой. Он же, однако, только улыбнулся Крейгсу:

– А если они, то почему не ты, дядя?

– Потому что мне хватает. Всегда выбирай тех людей, Адам, кому достаточно того, что ты им даешь, того, что они уже имеют. Такие станут служить тебе лучше любых бессовестных честолюбцев, которых не напитаешь никогда… И ежели ты желаешь править графством из-под юбки леди Маргарет, тогда конечно. Тогда еще два года не женись!

В отличие от дяди Джорджа, дядя Адам леди-мать недолюбливал. Вот и теперь… Адаму девятнадцать, пока не женат – несовершеннолетен, недееспособен в полной мере. Женитьба сняла бы и требование опекунства взрослых над ним – со стороны короля. Однако Адам видел в том не одни только сложности:

– Ну, два – не два… но пусть-ка те, кто прямо сейчас желают говорить о раздаче земельных наделов, якобы обещанных им покойным отцом, обсудят это с леди-матерью, коли я под опекой до самой свадьбы!

Оба захохотали. Хитрец! Леди-мать не то, что свое не отдаст – а еще приберет чужое, пока второй Босуэлл станет носить на себе выражение лица невиннейшего из агнцев. Чего, интересно, еще я не знал о возлюбленном старшем брате? Какая восхитительная смесь цинизма первого Босуэлла и фамильной скупости горцев Хантли. Как же переменились мы все, а ведь еще и плащи, дублеты нашего отца не успели толком остыть. Там, в Босуэлл-корте, помню, я стоял над сундуками с его одеждой, в его святая святых – в его спальне… Адам же хладнокровно раздал указания перелицевать, что можно, а остальное убрать, пересыпав лавандой, на хранение. Постоял немного, держа в руках, поглаживая, отцовский плащ – серо-голубая шерсть, желтая просновка, алый шелк, вышитая голова лошади на плече – о чем думал, неведомо, скомкал, молча бросил обратно МакГиллану. У Адама был собственный слуга, но Йан так и не мог найти себе места, всюду таскался с молодым графом. Обернулся ко мне:

– Тебе нужно отсюда что-нибудь? Бери.

Меня аж передернуло:

– Смеешься?

– Нет. Ну, Господь с ним… и с тобой. Как хочешь.

Обнял за плечи, и мы вышли вон из холла, и знамена фамилии, боевые штандарты предков, свисающие со стропил Босуэлл-корта, колыхались нам вслед. Мне отсюда уж точно было ничего не нужно, из дома, наполненного только горечью моих воспоминаний. Близ Хай-стрит, едва мы свернули из города на юг, едва не столкнулись с иными всадниками в узкой улочке – голосистая, хрипатая свора, наглая, словно лучшие псы Приграничья. На вымпеле бились три льва, пересеченные лентой бастарда. Предводительствовал ребятками парень разве что пятью годами старше Адама – начисто бритое треугольное лицо под боннетом набекрень, рыжие кудри, кошачьи зеленые глаза – от него шло неукротимое обаяние и веселье юности, несмотря на возраст мужчины. Никогда еще я не видел такого красавца. Словно подменыш-фейри среди блеклых смертных. Наглец внезапно учтиво раскланялся с Адамом и был таков.

– Это что за черт?

– Слишком легко для неудавшегося францисканца ты, Джон, вешаешь ярлыки на людей. Или, может, именно поэтому? Но то и вправду сущий черт – бастард покойного Бакэна, Джейми Треквайр. Граф, впрочем, признал его… Эй, Джок, Роб, что там еще такое! Гнать с дороги нищих!

Не лучше, чем с кузенами, обстояло дело и со своими. Свои вызрели. Мастера Хейлса всю зиму сжигало мучительное разочарование, что не он надел графскую корону по смерти отца, что он опять, навечно оставлен вторым в очереди наследования. И даже не рыцарь, не лорд! Чем заниматься нуждами вилланов, урожаем, подкармливанием приходских нищих Престонкирк, укреплением крыш амбаров в Хейлсе, стрелковой галереи в Хермитейдже, визитами к соседям мелким и крупным, новому графу, по мнению Патрика, следовало срочно возвести младшего брата в ранг землевладельца в Болтоне, выдать денег на новое платье и отправиться с ним вместе блистать ко двору. При дворе Патрик и Уилл были несколько раз со старым лордом Хоумом, пажами, еще детьми. А там такие бабы, поскуливал мастер Хейлс, они ж сами под нас прыгнут теперь! Двор представлялся ему раем, полным гурий, как то обычно воображают себе неверные.

Посему, когда Адам за обедом буднично велел брату собрать вещи да навестить вместе с Крейгсом Лиддесдейл, Патрик взбеленился. Такой приказ к началу весны значил только одно – что он может застрять в волчьем углу Приграничья довольно надолго, да еще и с весьма требовательным дядюшкой заместо главного.

– Не поеду.

– Что ты сказал?

– Не поеду. С чего бы во мне была там необходимость? Крейгс прекрасно справится, на то у него и полномочия от короля имеются, если уж тебе самому не оторвать сиятельную задницу от нагретого кресла!

Леди-мать отобедала и отправилась к себе, Уилл вышел за ней следом, за столом из Хепбернов оставались мы трое. Адам спокойно поставил кубок на стол, встал с места хозяина дома, сделал несколько шагов, остановился напротив строптивца:

– Я бы поостерегся, Патрик, на твоем месте разговаривать со старшими таким тоном. А не то…

– А не то ты сделаешь… что?

Патрик поднялся. Ростом он был вровень Адаму, разве что темноглазый. Руки его легли на пояс, голова пошла чуть вперед, как у кулачного бойца перед дракой. И он ухмылялся.

Но Адам взглянул на него, как если бы с ним заговорил мул епископа Островов.

– Я? Например, оставлю тебя без земли в Болтоне.

– Отец обещал этот надел мне!

Никогда не видел Патрика таким потрясенным. Нарушить волю отца⁈ Неважно, что того уже не было в живых. Скорей уж он поверил бы в небо, упавшее на землю.

– Всё верно. Но он мертв. А теперь твой граф – я.

Мастер Хейлс побелел, во все глаза глядя на старшего:

– Ты говоришь… как будто я твой слуга.

Это «слуга» он выплюнул в лицо Адаму, надеясь уязвить в нем рыцаря, но не преуспел, ибо наш граф помолчал чуток, как бы пробуя на вес это слово, а после вернул спокойно:

– А ты и есть мой слуга. Ты – мой вассал, Патрик Хепберн. И жаль, что приходится напоминать тебе об этом.

Патрик Хепберн молча взял со стола кувшин с элем, глотнул, не отрывая от Адама глаз, а потом засадил посудину об пол, так что осколки взлетели чуть ли не до лица. И вихрем покинул холл. Мы остались вдвоем, потом Адам, помолчав, двинулся прочь, ну и я за ним. Отодвинул перед старшим шпалеру на выходе. Не смолчал, не смог:

– Зачем ты так?

– Власти графа ни в чем не может быть противоречия, – он пожал плечами, отвечая на мой невысказанный вопрос в дополнение к первому. – Я многое не приемлю в правилах поведения отца, но тут он был прав. Да, даже если и брат.

– А если это буду я?

– А, брось. Не будешь. Мы думаем одинаково, как если бы у нас была одна голова. Какие у нас могут быть разногласия? А это Патрик, с ним по-другому нельзя.

Когда говорят, что с кем-то по-другому нельзя, я всегда настораживаюсь.

– Ты знаешь, что он отдал бы правую руку за…

– Первородство? Да. Но этого уже не изменишь.

И второй граф Босуэлл улыбнулся. Это верно, с таким бы и я не стал связываться ни за какую чечевицу. Безупречный рыцарь моего детства, где ты… но в нем сохранялось столько живого сердца, что он никогда бы не стал, как тот, первый.

– Ты не знаешь, а тот разговор, после которого отца хватил удар… ну, словом, он пригрозил, что если я и дальше буду столь непочтителен, так Патрик подойдет ему, как наследник графства, гораздо больше.

Вот оно что…

– И Патрик?

– Знает об этом, да. Отец жил с этой мыслью весь год.

– А что у тебя была за непочтительность?

– Какая теперь разница.

Мы вдвоем вывалились из холла на двор и вломились в Уилла, как раз в этот холл поднимавшегося. С Адама уже спала его графская личина, он стал тем, кого я любил, кого любили все мы. Уилл был хмур.

– А ты что скажешь? То же самое? – обратился к нему граф Босуэлл. – Что я слишком неделикатен в семье, требуя – всего-то! – подчиняться моим решениям?

– Не, я, пожалуй, лучше помолчу, – усмехнулся Уилл, – пока ты меня тоже чего-нибудь не лишил, господин граф. Особенно того, чего сам не давал.

– Да ну тебя! Хоть ты ему скажи, что иногда не вредно бы и заткнуться!

– А мы неплохо позатыкались, пока был жив отец, – отвечал тот, – и мы, да и ты сам тоже… И вот совершенно нет охоты провести с кляпом во рту и остаток жизни, поверь мне.

Тут-то я по-иному взглянул на второго полусреднего. Валаамова ослица не только заговорила, но и сделала это весьма рассудительно. Кто мог подумать. Вообще смерть первого Босуэлла словно сняла заклятие с его сыновей, каждый начал становиться самим собой, выбираясь из-под расколовшейся гранитной плиты его воли, воли мертвеца.

– Тебе все равно понадобятся наши руки и головы, чтобы наводить свой порядок, – заключил Уильям, – так и веди себя по-людски.

33

Я провел ту зиму, как рыба в воде, но рыба, отличная от других. Меня снова называли «мастер Джон». И я привыкал к этому заново, и Тайн опять тек под моими окнами – вечно к морю, полному селки. Я снова был свободен – с клинком в неблагословенной руке, чуть не ставшей рукою пастыря, я был в седле, в работе, среди мужчин, своих по крови, среди братьев-наследников. По моей просьбе Адам отправил в «Светоч Лотиана» весомые поздравления к Рождеству, но ответ пришел холоден, как от мертвого. Та страница, казалось мне, окончательно перевернута. Я принял за правило каждый день браться не только за арбалет, но и за бастард, хотя Адам, встававший против меня, был более снисходителен, чем подобает для годного обучения, а Уилл и Патрик пользовались любым поводом, чтобы сбить меня с ног и вывалять в грязи – некоторые вещи в жизни обладают величественной неизменностью и повторяемостью. На свой возраст я скверно владел мечом, недурно сидел в седле и годно стрелял. Кроме прочего, леди-мать с готовностью приобщала меня к делам поместий, из всех сыновей ее только старший и младший оказались годны считать, складывать, примеряться к расходам и думать о будущем урожае. И хромоножка Джинни грелась в ту зиму в моей постели частенько, такой нежности к искалеченному, уязвимому женскому телу я никогда более не испытывал. И я, конечно, молился – ни привычку, ни призвание не вытравишь скоро. До конца марта Адам дал мне время определиться. Я и сейчас уже знал, что монастырь – не моя стезя. Но Хейлс… Но и тут я был словно не собой. Удивительная особенность всюду в жизни ощущать себя не на своем месте. В монастыре-то со мной творилось то же самое. В конце марта мне исполнилось четырнадцать, я был мужчиной более чем когда-либо. Теперь, когда тень отца рассеялась, наверное, я обрету себя самого.

Пасха в том году была ранней, поля еще не просохли, до сева далеко. Я выехал в поля вместе с горсткой ребят и Робом Бэлфуром, которого прочили в управляющие до того, как Адам вернул меня из монастыря. Земля влажно налипала на копыта галлоуэев, мы медленно ползли вдоль русла Тайна. Я любил ту землю в тот миг, как только я вообще был способен хоть что-то любить. Редкое для меня состояние бескорыстия, безгрешности, ведь я не думал уже, а что мне даст Адам, как я буду жить, безземельный, нищий – мне достаточно было быть при нем. Я не думал о придворных красотках, как Патрик, не мечтал о новом жеребце, как Уилл – просто был, и мне было того довольно. Где терпение и смирение, там нет ни гнева, ни смущения. Удивительно, что добродетель нашла меня вне стен монастыря, в час, когда я нимало не старался быть добродетелен, а просто жил. Я помню, что пахло водой, свежей землей, конской шерстью, кожей нового джека, пахло юностью – от всего вокруг и от меня самого. Я думал, как сладко было бы прожить тут, возле Престонкирк, и всю жизнь, хотя бы и управляющим при Хейлсе. В ту весну размякли все, даже леди-мать казалась ближе к Богородице, чем обычно, даже отец Катберт служил мессу с повлажневшим лицом.

Шотландия, Ист-Лотиан, Хейлс, апрель 1511

– Что он намерен⁈

– Жениться, – отвечал Уилл.

Уиллу шестнадцатый год, а он уже поставлен начальником гарнизона Хейлса – конечно, командует-то на деле долговязый Боб Мейтленд, еще при старом графе этим занимался, но нынче ему велено во всяком деле докладываться молодому мастеру Уиллу. И Боб сквозь зубы спускает длинное про кровь Христову и пять ран Его, но докладывает, куда деваться. Патрик вернулся посыльным от Крейгса из Лиддесдейла, настроение у него и так было отнюдь не мед, а известие о новом поприще брата разозлило пуще прежнего. По старшинству он должен был стать первым в Хейлсе! А тут еще и это…

– Рехнулся он, что ли? Он же сам говорил! Я же слышал своими ушами, вот тут, на этом самом месте он говорил Крейгсу, что не станет жениться до двадцати одного! Еще два года! И все кругом ржали!

А сейчас Патрику не до смеха. Еще бы. Женись теперь Адам – и через год другой мастер Хейлс, новый, замяукает в колыбели. И конец надежде Патрика Хепберна сделаться третьим Босуэллом. Не то, чтобы он всерьез рассчитывал на это, но… Хейлс бурлил от слухов второй день. Адам не принес эту новость сам в родное гнездо – прислал письмо, извещая, что к началу лета необходимо начать подготовку к обряду и празднеству. И имя невесты сообщил также.

– Жениться, да, – повторил Уилл, продолжая шлифовать лезвие даги о грубый кожаный ремень. – Но этого следовало ожидать, все же граф, не по коровницам же ему шляться…

«Все же граф» и от второго полусреднего прозвучало с плохо скрытой горечью. Не простил Уилл предложения заткнуться от старшего брата. Я слушал их разговор, лежа на лавке. Если можно лежать, зачем сидеть?

– Он что, набил брюхо той, кому не положено?

Это было так не похоже на Адама даже в предположении, что я только хмыкнул. Вот сам Патрик бы – это да.

– Это я не знаю, свечку им не держал. Его милость меня не осведомляли.

– И кому выпало невиданное счастье сделаться следующей графиней Босуэлл? – Патрик кипел от желчи.

– Есть такая… Агнесс Стюарт, дочь графа Бакэна.

– Подожди. Нынешнему Бакэну же лет десять, не больше, какие там дочери-то?

– Да не того Бакэна, а первого.

– Подожди… – брови Патрика сошлись к переносице, братец соображал. – Это… это что, Изабелла? Эта сучка просоленная, проскакавшая прошлым летом на прославленном жезле Его величества от Мидлотиана до Оркнеев и обратно⁈ Она же с ублюдком!

Дочь покойного Бакэна леди Изабелла Стюарт появилась при дворе как раз когда родился принц Артур, и Его величество знатно с ней утешился – настолько, что мигом соорудил ребеночка. Несмотря на то, что придворные события Патрика обычно не увлекали, там, где дело касалось женщин, кое-что из разговоров старших повисало у него на ушах.

– Патрик, – чуть видная ухмылка скользнула по губам Уилла, но ровные движения руки – клинок от себя – не нарушились, – ублюдок Его величества называется бастард… а эту он вдобавок признал.

– Какая разница! Взять за себя чужую подстилку! Ну, Адам! Ну, ваша милость господин граф!

– Полегче, брат. Да и речь не об Изабелле. У Бакэна есть еще дочь. Сестрица рыжего Треквайра.

– Того не легче. Треквайр же и сам бастард!

Уилл не выдержал, заржал:

– Смотри-ка, а Треквайра ты ублюдком-то и за глаза не зовешь, и правильно! Огребешь – мало не покажется!

– Треквайра легитимизировали, – буркнул Патрик. – И да, за ним не заржавеет. И что у него за сестра? Тоже слаба на передок, как та, законная, Изабелла?

Надо же, хозяйственный. Как корову в дом выбирает, будто и ему попользоваться придется.

– И зачем ему это понадобилось, хотел бы я знать? Мало, что ли, чистокровных девок, кто повесился бы ему на шею, только помани?

Уилл пожал плечами:

– Я не понял. Спроси леди-мать. Вы с ней договоритесь по поводу женитьбы Адама, я полагаю.

Мне уж нестерпимо надоели их бабские пересуды, я сел на лавке, застегивая ворот дублета, натягивая плащ:

– И так-то смотреть на вас тошно, а слушать – тошней в два раза… вам-то какое дело, на ком он женится, если это его выбор, и если тот выбор пойдет на пользу семье?

– Это если пойдет, – возразил Уилл, ничуть не обидевшись. – А если леди-мать будет против, что тогда?

– А ты? – вскинулся Патрик. – Ты-то понимаешь, что ни крохи не получишь с общего стола, даже если благополучно удрал из монастыря – теперь, когда у него будут собственные наследники⁈

– А что я? А я буду пестовать его сыновей, учить их держаться в седле, пока вы двое бесполезно истекаете желчью.

Полусредние переглянулись. Пожалуй, это было даже лучше, чем вписать обоих мордами в стол на свадьбе Маргарет. А я вышел на двор, довольный, потянулся на весеннем солнышке. Молодой Том Престон, седлая галлоуэя Патрику в обратный путь, посматривал на меня с удивлением:

– Чему вы улыбаетесь, мастер Джон?

– Да так. Отдал должок.

Во дворе несло запахом хлеба и тушеной оленины от кухонь, ветер летел от Тайна прозрачный и полный зеленого запаха травы, как бывает только в приближении Майского дня. Жизнь была прекрасна и не предвещала трудностей.

34

Шотландия, Ист-Лотиан, Хейлс, май 1511

Она была против. Редко когда леди-мать была так против чего-либо в желаниях ее первенца. Они орали друг на друга, сын и мать, ничуть не хуже, чем некогда леди и ее покойный супруг. Я всегда завидовал отдельным представителям нашей фамилии в том, как ярко выражают они те страсти, что душат меня изнутри. История Агнесс Стюарт – и того, что же на самом деле понадобилось моему практичному, продумчивому брату – заинтересовала меня, я ведь от природы любопытен, как хорек, и столь же пронырлив. И теперь стоял, скрытый портьерой, у известного мне оконца, на потайной лестнице в Западной башне, незримо присутствуя при объяснениях леди с ее возлюбленным сыном.

Мать с шумом ходила взад-вперед по спальне, Адам, опершийся на каминную доску, оставался незыблем, как скала.

– Я никогда, слышишь ты, никогда не дам согласия на этот брак!

– Сожалею, матушка, мне не тринадцать лет, когда бы для обручения потребовалось согласие родственников.

– Что это взбрело тебе в голову? Ты спал с ней? Ты сделал ей ребенка⁈

– Леди, это не тот вопрос, на который я мог бы ответить, не опорочив честь моей невесты и не погрешив против истины.

– Значит, спал. Господи ты Боже мой, Адам! Как? Во имя чего⁈ Животная похоть к смазливой девке затмила тебе разум настолько, что ты готов поступиться возможностью действительно выгодного союза с могущественной семьей? Разве этого мы хотели для тебя? У старого Ангуса целый куст незамужних внучек…

– … которые не стесняясь вертят хвостами при дворе. Не спорьте, матушка, я на них насмотрелся достаточно.

– Можно подумать, эта твоя…Агнесс… не того же толка! Король спал с ними обеими, и с ее сестрицей Изабеллой, и с ней, не так ли?

– Матушка, это снова не тот вопрос. Достаточно того, что это мое решение и мое желание.

– Твое желание, твой безмозглый придаток и определяют твое мальчишеское «решение»!

– Король желает того же.

– Королю выгодно прикрыть собственный блуд!

– Мы же договорились в общем, не так ли? Перейдем к частностям. Я снова буду в Хейлсе, матушка, после Троицы. К тому времени извольте известить родичей и кинсменов, дабы принять мою невесту как подобает. Подготовкой турнира в честь свадьбы я попрошу заняться дядю Адама.

– Турнир, брак есть празднование союза семей, но никак не… что, право, за бред! Мне казалось, я лучше воспитала тебя. И… кто⁈ Кого хочешь ввести ты в семью? Дочь замужней любовницы покойного Бакэна?

– Дочь покойного графа Бакэна!

– Сестра блудницы! И будут говорить…

– Мне нет дела до того, что говорят. И вам нет дела до того, что говорят. Если же есть – вдовий дом Крайтона готов принять вас когда угодно.

Мороз продрал меня по коже от этих слов. Не потому, что он угрожал. Он угрожал леди-матери! А потому, что в голосе Адама слишком явно вдруг слышен стал иной голос. Нашего отца. Мертвый хватает живого…

И она, кажется, тоже была глубоко ошеломлена преображением сына, ибо шум платья стих, она остановилась в метаниях по спальне. А после молчания вновь я услыхал не ее, но его голос – сухо и обстоятельно:

– Не заставляйте же меня преступать внушенные вами же чувства сыновней почтительности, леди.

Она все еще молчала.

– Кроме того, это и выгодно нашему дому также – вы ведь хотите, чтоб права наследства перешли ко мне беспрепятственно, теперь, когда наш род в полной власти короля? Да, даже при том, что мои дядья живы, благослови их Господь, это так, и вы знаете, что это так, леди?

Теперь следовало отступить, не скажешь ведь заранее, какой ход в стенах башни изберет мой предусмотрительный старший брат – и я юркнул, подобно мышонку, по винтовой лестнице вниз.

Я сбежал вниз, но остался в глубоком недоумении. Что было такого в юной девице сомнительной добродетели, да и девице ли вообще, что Адам Хепберн, граф Босуэлл, намерен ввести ее в семью вопреки воле родной матери, с которой редко расходился во мнении? Не таким я воображал себе его брачный союз: он должен был свершиться с кем-то, равным нашей фамилии по власти, силе, могуществу. И вдруг – кто? Сестра красавчика Треквайра? Ни денег, ни владений, ни имени, разве что король отстегнет кузине к свадьбе кусок земли. Зачем? Или, нет, почему? Тут было что-то, чего я не знал, а знать мне определенно хотелось. Адаму двадцать, он не был девственником, давно утратил рыцарские мечты о прекрасной даме, только что признался матери, что испробовал невесту до свадьбы, и в его речах о ней было слышно что угодно, кроме любви. Пользуясь правом младшего, я и спросил его прямо, когда мы вдвоем вечеряли у камина в холле – с горячим вином и имбирными коврижками, только поспевшими в кухне. Мы были одни, он был со мною как равный – и при том по нему видно было, как сильно он устал: от склок родственников, от борьбы с матерью, которая своей привязанностью задушит кого угодно, от придворной кутерьмы, от того, что с весны на его плечах – фамильные должности шерифа Хаддингтона и Бервикшира, лорд-адмиральство… голова у него шла кругом. И что за беда, если молодой граф решил развлечься женитьбой, в конце-то концов? Только очень уж странным нам представлялся выбор, всем нам.

– Но почему именно она?

Я задал вопрос и по тому, как он взглянул на меня, тотчас понял, как много я действительно не знаю. Адам смотрел на меня в упор, в полумраке холла глаза его из синих казались черными:

– Как по-твоему, любит нас король?

Я промолчал.

– Вот. Он нас терпеть не может. Положение мое неустойчиво. Не то, чтобы пожелай король отнять у меня всё отцово – ему бы это удалось, нет… Слишком много шуму поднимется, да и не за что. Но путями скрытными он вполне способен свести счеты.

– И что ты об этом думаешь?

– Я не думаю. Я женюсь на ней.

– Только чтобы сделать удовольствие королю?

– Чтобы сделать себе удовольствие. Я люблю ее.

Вот как, он ее любит.

– Но, кроме того, – прибавил Адам, глаза его весело блеснули, – король ее любит тоже. Однако никогда не сможет на ней жениться. Я же могу. Я выиграл.

Он взял реванш за былое унижение на посвящении в рыцари четыре года назад! Милый мальчик в силах сделать то, что не под силу самому королю Шотландии – жениться на любимой королем женщине. Он выполнит волю монарха, но так, что тысячи змей ревности будут терзать плоть Джеймса Стюарта – пожизненно.

Я выиграл.

Та безумная шалость, которой отдавало его приключение, воплотилась позднее в их сыне – в совершенстве. Мой племянник во всей его красе был зачат до греха, одной собственно этой фразой.