Текст книги "Младший сын (СИ)"

Автор книги: Илона Якимова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 34 страниц)

78

Шотландия, Ист-Лотиан, замок Хейлс, апрель 1514

Кованая воротная решетка замка Хейлс поползла вверх. Я ощущал этот звук телесно – дрожью неприятия по хребту. Еще прежде, чем мы пересекли ров по подъездному мосту, я знал, что делать. Если только у меня будет хоть знак, хоть намек, что брак ей не по душе, уж я расстрою его. Но Агнесс не дала мне такой возможности. Единственный раз в жизни она дала мне возможность ее защитить, но, увы, не тогда.

Леди-мать стояла посреди двора.

Вокруг нее кипела жизнь Хейлса – того Хейлса, какого больше нет и не будет – клубились кони, люди, слуги, вилланы, рейдеры, поварята и швеи бежали через двор по ее поручениям, летели ввысь голуби с башни Горлэя, и белая пена их крыльев смешивалась с облаком, набегающим на Тайн, отражающимся в воде… Если не знать о тех бурях, что пронеслись над нами, о наших потерях, как легко, как жадно можно было бы обмануться! Картина эта безжалостно вернула меня на шесть лет назад, в пору раннего отрочества, в ту осень, когда начались мои скитания духа и тела. Еще мгновенье – и я оглянулся бы, уверенный, что не Хоумы за моей спиной приближаются к Хейлсу, но добытая мною кабанья туша, и Адам… конечно, Адам, живой – за правым моим плечом. И только одно жестоко разбивало иллюзию, возвращая меня в настоящее – черное платье Маргарет Хепберн, отныне всегда только черное платье.

Никогда не стоит оглядываться назад, даже если сердце побуждает к этому слишком сильно. За правым моим плечом всю жизнь стоит пустота, демона за левым я приручил.

Леди-мать обернулась на шум рейдерской партии, вкатывающейся во двор. И каково же стало у нее лицо, когда она увидела меня, облаченного в дублет покойного мужа!

Мы нашли младшую графиню Босуэлл в холле. Агнесс Хепберн, грациозная и хладнокровная, также вся в черном, как и свекровь, за исключением еле видной над воротом платья горловины сорочки, сидела в кресле возле камина – камина, теперь не содержащего огня – и глядела с огромным вниманием в тот пустой камин. На звук шагов она не шевельнулась, полная королевским презрением к смертным. И чуть вздрогнула только, когда Хоум окликнул ее. То был досадливый жест человека, отозванного от молитвы либо вырванного из сна. Но и не посмотрела на него, словно по звуку шагов понимая прежнюю докуку:

– Опять вы.

Алекс неловко поклонился. В присутствии Агнесс он терял ровно половину гонора, видеть такое было непривычно.

– Как поживают Кэт Стирлинг и ваши дочери?

– Насколько мне известно, неплохо. Но я хотел говорить не о них, но о нас.

– Лорд Хоум, – она отвела глаза от пустого камина и поглядела на него прямо, насмешливо. – Нет никаких «нас». И даст Бог, как можно дольше не будет.

– Чем я вам так немил, госпожа графиня?

– Немилы? – она отвернулась обратно к камину. – Не больше, чем любой другой, драгоценный лорд-казначей. Не меньше, чем любой другой.

Я не мог дольше переносить ее пустой взгляд, нецеремонно сдвинул широкоплечего Хоума и выступил вперед:

– Позвольте, кузен… Поговорите со мной, сестрица?

Тут только тень оживления показалась в ее лице, но скоро погасла:

– А, это вы, Джон. Да, конечно. Если угодно.

Уитсом воспользовался моментом, чтоб обсудить дело с леди-матерью без нашего присутствия, Хоум с неудовольствием отступил, мы остались одни. Ну, как одни… посреди огромного, опустевшего без всех умерших холла Хейлса, под знаменами с нашими гербами, меж сновавших через зал слуг и девчонок леди-матери. Агнесс смотрела на меня столь же пусто, как до того смотрела в камин, я не знал, с чего начать. Сказать ли: «мы продали вас, сестра, за место лорда-казначея и безопасность третьего графа?». Складка губ у нее была такая, словно она знала и так. Я глядел на родинку над верхней губой и понимал – пропадаю, даже теперь, когда большее, что я ощущал – сочувствие.

Невыносимо было видеть ее такой. Что с ней стало за несколько зимних месяцев? А я ведь помнил еще лесную фею, королеву из-под холма, взлетевшую в небо в руках моего брата…

О чем наиболее теплом я мог заговорить, чтоб снова пробудить ее к жизни? О ребенке, конечно. Хотя мне не было тогда ровно никакого дела до ребенка, разве что – как до идеи, которую следовало воплотить впоследствии.

– Как поживает наш граф?

– Спросите об этом вашу мать, милорд епископ.

Зря понадеялся на былую близость общения. Если я и научился говорить с рейдерами за эти два месяца, то навык говорить с женщиной – да еще с любимой женщиной – явно утратил. Она заметила мое смущение, ей тоже стало неловко:

– Я в бешенстве, – призналась без околичностей. – Я была там дважды. Вы знаете. И вот он… он совсем забыл меня. Мой сын! Кормилица ему ближе, чем я!

– Он еще мал и вспомнит.

– О да. Если ему разрешат. Ваши братья, ваш кузен Уитсом, ваш дед… вы сами! Кем вы растите его? Почему отнимаете у моей любви? Кто дал вам право⁈

Ох, некстати она обратила ко мне упреки! Ко мне-то, единственному из нас сказавшему матери правду – их нельзя разлучать. Но прислушиваться к моим словам в нашей семье стали значительно позднее. Я вздохнул:

– Это право крови, Агнесс. Вы не сможете защитить его. Мы – сможем.

– От чего защитите? – она смотрела в упор. – От того, чтобы он вырос человеком? Рядом со мной – живым человеком, а не… А не одним из вас?

И снова в точку. И ответить нечем. Бьет без промаха, почище рейдеров Лиддесдейла.

– От завистливого соседского глаза. От ушлых младших кузенов. От неслучайной случайности, из каких состоит жизнь наследника, богатого по праву рождения. Вы правда не понимаете? Лорд Александр Хоум, который был здесь вот только что… Это может и не иметь значения, но… Он знает, где ребенок.

– Откуда⁈

– Проследил. Вероятно, вы были неосторожны, сестрица.

Агнесс закрыла лицо руками. Сгорая от чувств самых противоречивых, неловко я прикоснулся к ее плечу:

– Не думаю, что стоит серьезно печалиться. Алекс никогда не был расчетливым подлецом… это первое. И второе, – я улыбнулся своим мыслям, – это же старый Джон! Не завидую я Хоуму, ежели он перейдет дорожку приору Сент-Эндрюса.

Знал ли я, насколько в точку попаду со своим пророчеством? Сказал ведь, не задумываясь, только чтобы утешить ее. Ну, хорошо, знал. Но, в конце концов, каждый сам кузнец своего счастья, и никто не заставлял Алекса связаться с легатом Форманом.

– Если есть хоть малейшая угроза благополучию Патрика со стороны этого человека…

– Ее нет. Пока есть мы – я, Уилл и Патрик. Да, и Патрик тоже, – в ответ на ее горький взгляд. – Однако Хоум просил вашей руки, сестрица.

– Я знаю, – и сказала то, что разрушило мои ожидания, но одновременно лишило необходимости сражаться с целым светом. – Значит, если он знает – у меня нет выбора. Я выйду за него. Вы ведь об этом хотите спросить? Не хочу. Но выйду.

Меня обожгло.

В мыслях моих еще роились безумные слова, высказанные Уоту: снять сан, бежать с ней от целого света, взять ее себе, жениться… но сейчас, вблизи Агнесс, я смотрел и думал: как я могу подвергнуть ее подобной жизни, бесчестью, позору, нищете? Что я могу ей дать? Ничего, ничего… В десять лет я искал того, что значит быть мужчиной. Быть мужчиной значит и то, чтобы защитить свою женщину. Даже если она не твоя. Защитить от самого себя в том числе. Мои горячечные планы разрушили бы ее жизнь, уже разрушенную однажды. Но больно было немыслимо. А чего я от нее ожидал, в самом деле? Она, как и сказал Уитсом, женщина умная. Единственная возможность, которая позволит сохранить не любовь ее (не было и нет этой любви, глупец), но дружбу – быть с ней откровенным. Честным.

Она продолжала:

– Да, я почти решилась. Но всякий раз, как вижу его, я… мне… я думаю: почему он выжил? Почему не стало Адама? За что⁈

Чувства, подобные моим в точности.

– Грешно роптать на волю Божью, дорогая Агнесс.

Сколько раз я говорил страждущим то, во что не верил сам? Mea maxima culpa. Сколько раз я говорил страждущим то, что хотел бы услышать сам – услышать и прочувствовать?

– Или вы никогда не роптали?

Какой огненный, проницающий в самое сердце взгляд, зеленое пламя!

– Как же. Вместе с вами роптал, сестра. Мой грех.

И – о вас, сестра. О том, что вы не моя. Мой смертный, непростительный грех. И какой же сладкий вдобавок!

– Вот. Вы понимаете. Как же мне теперь принять его сердцем, этого человека⁈

Мне опять нечего было ответить. Дорогой я изучил его довольно. Кузен не был подлецом, но и благородство, истинное благородство духа, было ему несвойственно. Он был ярок, этакий фазан. Он был скор на решение и никогда наперед не думал, чем закончится приключение – последующая эпопея с герцогом Олбани вполне это подтвердила. Он хотел всего и сразу, жадно жрал жизнь, но не мог насытиться. Типично для выживших. По правде, единственное, в чем и я мог его упрекнуть – почему он уцелел, почему Адама не стало? Мне нечего было ей ответить, поэтому и спросил прямо:

– Добром ли вы идете в этот брак?

– Я пошла бы в любой брак, не только в этот, лишь бы избавиться от лицемерного надзора вашей матери, лишившей меня ребенка.

Понимает.

– За то, чтобы освободиться от нее, я заплачу единственным, что теперь можно выгодно продать, раз есть покупатель. Собою. И горите огнем вы, Хепберны, вы все… кроме моего сына. И… вас. Вас мне упрекнуть не в чем.

Это по недосмотру, чуть было не ответил я.

– Однако я ожидала, что мне дадут хотя бы оплакать. Хотя бы приличным сроком помянуть. Но и этого – должной памяти – мне не дано, что ж… я стану плакать молча, пока жива. Я стану улыбаться – тоже лицемерно. Разумеется, я пойду за Хоума, потому что мне что за Хоума, что в Тайн – почти одинаково. У меня здесь нет ничего, и у меня вообще ничего нет. Я – Иов.

Уподобила себя мужчине, какова дерзость. Я начинал понимать, за что ее любил Адам, видя теперь, во время скорби и вдовства – дух не только дерзкий, но несгибаемый. О нет, она не Руфь, такая не приляжет на постель кротко погреть ноги господину. Незаконнорожденная, Агнесс происходила от королей, от Плантагенетов и Стюартов. И кровь горела в ней клеймом гордыни на челе – особенность как редкая у женщины, так и недолимо привлекательная для человека, подобного мне. Стало быть, ее уговаривать мне не надо, но надо сразиться с матерью так, чтоб бегство Агнесс из-под нашего крова стало возможным – чтоб Хоум не потерял в деньгах с ее вдовьей частью, с приданым.

– Но не Руфь, – подтвердил вслух. – Я сделаю так, сестра, что вам не нужно будет жаловаться на нас хотя бы в денежной доле.

Но думала она совсем не об этом:

– Мне все равно. Этот, если хочет меня, возьмет и так. Главное, что он должен знать: у меня есть право приезжать в Сент-Эндрюс, когда захочу. Закрепите это в контракте.

Посмотрела на меня в упор, встала, махнула юбками, вышла. Черная тень былой королевы холма.

На контракт Алекс согласился легко.

– Пишите, мне не жаль, коли это порадует мою жену. Когда же, – и он сделал характерное движение бедрами, – я полюблю ее как следует, она забудет. У нее появятся и другие дети, помимо этого.

Слово в слово как говорила о том же моя мать. Хорошо еще, хватило ума не сказать при ней. Материнскую любовь Агнесс снесли на свалку, так же как скорбь. Но, видит Бог, просчитались.

79

Уитсома я нашел во дворе, расхаживающим вдоль холла взад и вперед. Наш черный дрозд был в бешенстве – скакал вприпрыжку, раздувая перья. И все потому, что вожделенный пост, уже обещанный Хоумом, грозил уплыть у него из рук. Нет брака – нет казначейства. Я бы задумался, отчего Алекс так легко меняет жирное место на женщину – уж не навалял ли чего, что всплывет при следующем казначее, но Джеймс, как ни странно, нет – жаждал. Право, поддержал бы Адам его на епископат в Брихине вместо меня, меньше было бы теперь хлопот с обуревавшим ректора честолюбием. А мне бы вполне хватило кельи затворника в «Светоче»… хотя кому я лгу? Мне бы хватило, как же. Власть своей сладостью, своим дурманом может перекрыть всё, даже похоть, ибо она – та же похоть, но ко всем телам сразу. Особенно, когда единственно желаемое тело недоступно.

– Она кремень! – сказал он мне. – Сделай же что-нибудь!

– Чего бы вы хотели?

– Да, бумаги у нее. Но она не дает не только того, что обещал Адам в контракте, но даже того, с чем Агнесс пришла.

– Кто-нибудь может оспорить ее решение, предъявив контракт?

– В суде-то? Если Агнесс станет подавать прошение – то да, конечно. Но кто станет судиться за нее? И выиграет ли? Это время и деньги, Джон, и связи. А из связей у нее лишь младший брат Бакэн, которому бы со своими опекунами разобраться, да сестрица, родившая бастарда от покойного короля – которая ее на дух не переносит. И если она не хочет выходит замуж – а я не слеп, она не хочет, что бы ни говорила – то госпоже графине Босуэлл-младшей выгодна эта скупость госпожи графини Босуэлл-старшей… Нет, тут нужно полюбовное соглашение с леди Маргарет!

– Продать была ваша идея, – сказал я. – Теперь, как выясняется, дело идет о любви…

– Вот и потрудись из любви к… – огрызнулся он.

На минуту я похолодел, менее всего мне хотелось выдавать свой секрет еще и ему.

– … к покойному брату! Хотя бы ради памяти Адама следует позаботиться об Агнесс. Посмотри, что сделало с этой женщиной полгода вдовства. Оставить ее тосковать – и еще через полгода твой племянник полностью осиротеет. Хоум – не лучший вариант, возможно, для разумной женщины, но если он вернет ей радость жизни, радость материнства… Что ж, – Джеймс пожал плечами, – ему зачтется!

Родственные чувства у меня слабоваты, видать, полностью все ушли на Мардж и Адама. Так думал я, глядя на седую женщину, чьи серые глаза и горькая складка губ слишком явно напоминали меня самого. Любил ли я мать хоть когда-нибудь, кроме как в дни ее потерь? Очень давно, в самом нежном детстве, годы которого миновали и теперь большей частью казались сном. Взрослость наступает, когда видишь пороки своей семьи, своих родителей столь же равнодушно, как язвы общества. А любовь приходит, когда научаешься их прощать. Если, конечно, удастся простить.

– Матушка, благоволите показать черновик брачного контракта – тот, из-за которого лорд Хоум отбыл от вас в бешенстве еще в апреле.

Она не удивилась:

– Вот. К чему он тебе? Или ты решил, что быстрей убедишь меня разориться, чем бедняга Джеймс?

Я просмотрел статьи:

– Не разорять семью – не значит брать чужое, не так ли? Именно этим правилам учили вы меня с малолетства.

– Не брать чужое – не значит отдавать свое, – парировала она.

– Я не вижу тут своего…

– А я не вижу чужого.

Взгляды наши скрестились.

– Определись уже, Джон, на чьей ты стороне…

– Я всегда на стороне неимущих и слабых, леди, не затем ли вы отдали меня Церкви? Особенно теперь, если в неимущих оказывается одна из нашей семьи.

– Она не из нашей семьи!

Несколько мгновений леди-мать боролась с желанием вновь перечислить грехи Агнесс, однако устояла.

– Мне этот брак не нужен, – солгала равнодушно. – Или, во всякой случае, не нужен такой ценой. Я к ней… привыкла.

Еще бы нет. Власть-то в Хейлсе по-прежнему оставалась в руках леди-матери, как и не было короткого правления Агнесс Стюарт.

– А если этот брак нужен ей, она уйдет и с тем, что я предлагаю сейчас.

То же самое, что Агнесс говорила о Хоуме – сойдет и так. «Еще через полгода твой племянник осиротеет», отдавались у меня в голове слова кузена Уитсома. Нутром я чувствовал, что он прав.

– Отдайте мне подлинный контракт Адама и, если вы не видите здесь чужого, я сверю.

– Даже и не подумаю!

– Хорошо, я сверю по памяти.

– Откуда ты знаешь?

– Я не зря был вашим клерком, мне доводилось видеть эту бумагу – и Адам показывал.

И я принялся перечислять. У меня хорошая память. Даже слишком хорошая, сродни проклятию – я не могу забыть и то, о чем более всего желал бы забыть, сколько ни пробовал. С каждой новой статьей взгляд Маргарет Хепберн разгорался острей:

– Довольно! Замолчи. Чтобы там ни было у Адама, безумие нынче отдавать ей все это – все, что наша семья сможет применить с большим толком, чем вручить Алексу Хоуму, который растратит эти деньги в мгновение ока… я не отдам ей ни пенни больше, чем предлагала здесь!

И потрясла передо мной черновиком.

– И если ей этого мало, пусть сидит и дальше тут, в Хейлсе, незамужняя, до тех пор, пока не присмиреет и не научится ценить то, что дают.

О, она присмирела довольно – настолько, что непохожа сама на себя. Я видел такой же отрешенный взгляд в лазарете монастыря. Те люди умирали и без видимых ран на теле, просто переставали жить. Две равных невыносимости предалагали ей – клетка Хейлса либо брак с чужим человеком.

– Зачем же ей тут сидеть? – спросил я у матери. – Это ни к чему совершенно. Вам, помнится, не понравилось, леди, мое благочестивое желание принять строгий постриг у францисканцев, так, может быть, благословите меня на снятие сана? Как добрый христианин, я должен принять и поддержать обобранную вами и разлученную с сыном вдову моего брата, даже если это будет стоить мне спасения души. Так учит и ветхий Завет, кстати сказать…

– Что?

– Придется, конечно, получать диспенсацию…

Только невероятное потрясение мешало леди-матери сказать мне там же, что никакая диспенсация в нашем случае не поможет. Она была так ошеломлена тем, что слышала, что почти не понимала, что именно слышит:

– Что ты сказал, Джон⁈

– Я выкраду ее из Хейлса и возьму себе в постель, если вы предпочитаете такой способ обеспечить будущее своей невестке и младшему сыну. Но есть путь и проще – все же выделить ей столько, сколько удовлетворит Хоума. Вот чистый лист. Пишите своей рукой, а я продиктую. Что выбираете, леди?

У меня накопилось достаточное количество ее секретов. У нее – знание моей изнанки, моих слабостей. Оборет ли слон кита? Кит в моем лице оборол. Я понял это по тому ужасу, который отразился в ее глазах – материнская любовь сыграла с Маргарет Гордон Хепберн злейшую шутку, она верила мне сейчас куда больше, чем верил себе я сам. И что особенно ее ужасало – не осталось в живых никого, ни отца, ни брата, кто бы смог обуздать меня. Она сама выпустила на волю моих демонов, и вот повержена. Ведь поистине неблагословенной рукой управлять нельзя.

– Пишите.

– Не буду.

Я улыбнулся:

– Вам нужен скандал в семье, леди? Пишите и ставьте печать.

Покойный лорд-адмирал, проведший все годы брака в постоянном противоборстве с супругой, вероятно, гордился бы мной, хотя я сам собой сейчас определенно не гордился.

– Если бы Мардж…

И по тому, как она вздрогнула помимо воли, понял, что попал в рану, столь же глубокую, как моя.

– Если бы Мардж осталась жива. И родила вашего второго внука. А Арчибальд Дуглас, напротив, лег на Флоддене…

– Сослагательного наклонения в Божьей воле не существует, Джон.

– А Дугласы отказали бы ей во вдовьей части, неужели вы не стали бы негодовать, не протянули бы руку помощи?

– Тогда это было бы семейное дело, Джон. Теперь – нет.

– Это и теперь семейное дело! Она – мать вашего старшего внука от старшего сына, мать наследника рода. Проводите ее достойно. Я не потерплю, чтобы память моего брата маралась вашей скупостью.

– Не потерпишь настолько, что разденешься сам, лишь бы пришлая ушла в шелках? Ох, Джон.

Земля и люди – к дьяволу, точней, пусть достаются Агнесс. Я священник, мне ничего не нужно. Я отрекаюсь от мирской жадности стяжания. Пусть то будет мой свадебный дар, дар моей любви, о которой она не узнает. Мать словно слышала мои мысли:

– Я не отдам ей земли.

– Отдайте деньги. Имея землю, деньги мы наживем.

– Неужели ты думаешь, я не знаю, что у тебя на уме – это у тебя-то! Пока я жива, ты не подойдешь близко к оскверненному телу этой женщины. Можешь быть покоен, я сумею вывести тебя на чистую воду.

– Что ж в ней за скверна, кроме той, какой довольно у прочих?

– Но среди нас нет незаконнорожденных!

Ну да, кроме Адама и Евы. Господь Бог, помнится, так и не признался в своем отцовстве, а Ева так и вообще дочь своему супругу, даром, что не от чресел, а от ребра.

– Зато среди нас стяжатели, клятвопреступники и убийцы…

– И совесть тебе позволяет так говорить со мной⁈

– Позволяет. Со стыдом, с совестью у меня туго, леди. Я же Хепберн.

– Я породила чудовище… и почему не позволила твоему отцу убить тебя? Все бы лучше, чем слышать это бесстыдство.

– Потому что любите меня, матушка, хоть никогда и не признаетесь в том.

– Зато ты бессовестно признаешься в постыдной страсти к этой мерзавке.

– Хотите, чтоб ее здесь не стало? Отдайте ей мою долю. Вы же хотите этого!

– Ты дьявол, Джон.

Тут я улыбнулся:

– Не льстите, леди. Я, как вы утверждали некогда, сын своего отца. И вас. Ничего особенного, кроме соединенной крови Хепбернов и Гордонов, а также неблагословенной руки.

– А также Стюартов.

– И Стюартов, будь они неладны. Пишите, матушка. Пишите.

Она торговалась со мной за каждую крону, за каждую марку так, как только может торговаться не дочь принцессы, но дочь горца. Но я был внук горца и приграничного рейдера, и я победил. Поле битвы осталось за мной. Но не такова была леди-мать, чтоб спустить мне подобное поведение безнаказанно, не нацелив вслед парфянскую стрелу в больное:

– И еще. Сними это, Джон. Тебе не идет цвет. Если уж так хочется иметь от отца на память, кроме шрама, еще и дублет, я велю подогнать тебе пару синих.

Но эта моя рана уже зажила. Больше никто не коснется меня упоминанием о нашем с ним сходстве.