Текст книги "Младший сын (СИ)"
Автор книги: Илона Якимова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 34 страниц)
46
Тяжелые шаги раздались у меня за спиной. Он мощен был даже в юности, не толст, а именно весо́м, грузен, опасен, словно медведь. И желтые огоньки в его глазах порой мелькают совершенно медвежьи. Остановился, окликнул:
– Послушай-ка, маленький кардинал…
– Ваше святейшество, – поправил я, открывая невидящие глаза.
На меньшее я был тогда не согласен.
– Ну, нет, – Патрик усмехнулся. – Я поддержу тебя в любом начинании, Джонни, но такого мешка монет не наберется у всей нашей фамилии, хоть до исподнего ободрать, ты же знаешь…
Поддержу? И от своего лица? Что-то новое от моего нового, к сожалению, самого старшего брата.
Он сделал полшага вперед на берег Тайна, я же, напротив, отступил на полкорпуса назад – предпочитаю иметь возможность для удара в спину, когда речь идет о Патрике. Но он тут же разрешил мое недоумение:
– Ты не знаешь, куда увезли мальчишку?
А, вот оно что… горячий ток опасности и запах смерти ударили в ноздри, но уже не за себя, за кровь брата моего. В этот момент я испытал столь острое искушение отпустить ему толчок между лопаток – большего не понадобилось бы на скользкой осенней глине, что несколько мгновений наслаждался одной только мыслью. Течение Тайна особенно коварно в этом месте и в эти дни. В ушах прозвучал голос Адама: «я не стану губить свою душу из-за такого болвана, как мой полусредний брат» – как будто бы это было век назад. Мертвого Адама. Кажется, я до сих пор не верил в это. Адама, который был жизнь сама и первочеловек среди нас.
– Понятия не имею.
– Мать не говорила тебе?
– Нет.
– Скажешь, если узнаешь.
– И не подумаю, Патрик. Уж, во всяком случае, худшему дьяволу в Приграничье скорей, чем тебе.
– Ах, вот как… – черные брови сошлись к переносице скорей с недоумением, но после медвежий огонек мелькнул в темных глазах. – Как бы не поплатиться, Джонни, за эти слова… больше ведь некому тебя выгораживать. Тебе придется смириться с тем, что у тебя теперь другой старший брат, малыш.
Так, как я был искушен похотью, он боролся с жадностью и жестокостью – воистину мы с ним родные братья. И, видя меня выходящим из покоев матери, счел, что я знаю ее секрет. Но знал я совершенно другое! И почти жалел его – всего одна, детская смерть стояла между Патриком и графством Босуэлл, тогда как меня отделяли бы три убийства, тонзура и верность памяти Адама. Мне было пятнадцать, я сильно вытянулся за лето, и хотя не мог тягаться в росте с ним и с Уиллом, никто не сказал бы, что против меня легко выстоять в драке – написание книги для герра Хаальса даром не прошло. Правда, полусредние еще не знали об этом.
– А тебе придется смириться, старший брат, с тем, что Адама действительно больше нет, и теперь я зарежу тебя без малейшего сомнения, не колеблясь погубить бессмертную душу.
Он молчал.
– Ибо вашими стараниями у меня нет души, Патрик Хепберн…
Имя, втройне ненавистное мне.
Имя моего отца, имя моего второго брата, имя моего племянника.
Моя рука откровенно лежала на рукояти даги за поясом – и при первом же угрожающем жесте сталь вошла бы ему в грудь без колебаний. И мне было все равно, что за тем последует… Но Патрик, мастер Хейлс, вдруг расхохотался и шагнул ко мне, похлопал по плечу:
– Достойный ответ, Джон Хепберн, наконец-то достойный ответ!
Он, все еще смеясь, поднимался по склону к воротцам в стене, я же остался на берегу, глядя в водоворот свинцовой, мутной воды в реке, думая только о том, как по-разному понимаем мы человеческое достоинство.
Шотландия, Ист-Лотиан, Хаддингтон, сентябрь 1513
Волынщики играли новое – «Пробито сердце твое, Адам». Медленно, без спешки двигался мертвый Босуэлл вдоль русла Тайна в свой последний поход в сопровождении лучших из нас – королевского конюшего сэра Адама Хепберна Крейгса и королевского казначея, благочестивого епископа Островов милорда Джорджа Хепберна. Ехали шагом, Уитсом в голове колонны, мы с Уиллом по бокам, охраняя не только тела, но женщин, а Патрик с ребятами из гарнизона Хейлса держался в хвосте. И пока мы так приближались к Хаддингтону, к нам, в наш поток то и дело вливались ветви фамилии – из Болтона, Бинстона, Ролландстона, Крайтона, Крейгса… Не было только ваутонских. Все же, в ком горела честь рода, присоединялись, чтобы проводить главу семьи на обратную сторону Луны. Мне всегда казалось, что для Хепбернов должно быть отдельное вместилище именно там, за гранью смерти. Потому что куда нам, Господи, в рай…
Отец Джейми благословил меня. Обитель подождет, лампады «Светоча Лотиана» не нуждаются в торопливости, да и дороги теперь неспокойны. Кому, писал он, как не тебе, сделать это – со всей присущей тебе любовью к брату. Любовь? Моя любовь закончилась там, в часовне Хейлса. То, что я вез, не имело отношения к любви, только к тлену.
Церковь Девы Марии в Хаддингтоне огромна – говорят, что это самая большая приходская церковь Шотландии. Длиною нефа ее превышает только Сент-Джайлс в Эдинбурге. Не зря же первый Босуэлл выбрал именно это место для упокоения, не зря тут лежат наши со времен битвы при Оттербурне. Адам и Патрик, и снова Патрик… и вот теперь снова Адам. Я делал все, что нужно. Я подал невестке руку сойти с седла. Я, говорят, распоряжался разумно, достойно, весомо – несмотря на юный возраст – и все дивились моей стойкости, свету моего благочестия… Я же ничего не помню.
Литургическое облачение с чужого плеча. Хорошо, что настоятель и священник отец Роберт не выше меня ростом. Первый раз прозвучавшее под сводами церкви – и в моей жизни – «милорд Брихин», и я не сразу понял, что он обращается ко мне. Кажется, он был против, несмотря на то, что тоже Хепберн, однако Уитсом не стал слушать возражений. Если я боялся, что забуду слова службы – этого не произошло. Оказывается, если много раз служить над покойными в монастыре – а у францисканцев отпевали и сирых, и сильных – совершаешь нужные жесты, говоришь латинские слова, почти не думая. Мне тогда не нужно было думать, я очень боялся остановиться и понять, что тут всё всерьез. Вероятно, это все же выглядело довольно жалко, несмотря на помощь настоятеля и Уитсома. Ну что ж, зато сына Адама я проводил уже как подобает.
Вечный покой даруй им, Господи…
Какого еще покоя, если в их лицах уже нездешнее, то, чего я не могу коснуться словами, то, чего Агнесс не может превозмочь силой своей любви? Ни Адам, ни те двое не похожи на самих себя. Дело ли в том, что тлен разрушает оболочку, или в том, что душа отлетела? И что такое душа?
Господи Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй их грешных…
Какие грехи за душой у Джорджа, епископа Островов, исповедовался ли он, выходя в бой? Или только утешал души паствы, пренебрегши своей? О чем умалчивал сэр Крейгс, конюший, верный сподвижник первого Босуэлла? И чем успел согрешить мой брат? Он-то даже не вступил еще на тропу подлинного греха взрослых. Он так и останется во мне образом рыцаря, которого не сломила вся пошлость бренного мира.
Детский хор вступил в градуале, один из голосов надломился, сорвавшись, и женщины в церкви заплакали, словно эта ошибка маленького певчего обрушила невидимую стену, и наконец стало можно горевать. Моя невестка в багровом трауре стояла одна, не опираясь на руку камеристки, и в лице ее не было слез, но глаза занимали пол-лица – она не плакала, нет, но смотрела на Адама, только на него, каждую минуту, не отводя взгляда – до того, как его отнимут у нее навсегда.
Избави, Господи, души всех усопших верных… Избавил бы кто-нибудь меня от этих воспоминаний. Души уже отлетели, они предстанут пред Господом дать ответ, а я остаюсь здесь, и что дальше? Если бы не необходимость говорить должные слова, я бы признался, что мне страшно.
День гнева – день сей, день скорби и тесноты, день опустошения и разорения, день тьмы и мрака, день облака и мглы, день трубы и бранного крика против укрепленных городов и высоких башен.
Я служил в тот день не для себя, и даже не для них, и не для оставшихся – тоже. Надо понимать, что разорение стояло не только у наших врат, но по всей стране, против укрепленных городов и высоких башен. И здесь, в Хаддингтоне, отпевал я не только брата и дядьев, но и тех, кого привезли с ними вместе в Хейлс на подводах, кто умер под ножом Скорняка или от ползучей горячки после, и тех, кто без всякой помощи и поминовения остался гнить на Флоддене также. Да, было чувство, что все мы стоим на краю.
Смерти не будет, застынет природа, когда восстанет творенье, дабы держать ответ перед Судящим.
Смерти не будет. Это необходимо повторять, когда думаешь о конце, но по сей день эти слова вселяют в меня лютый холод. Смерти не будет, как не было у меня жизни – каждый росток ее обрывался Создателем безжалостно раз за разом. Или же смерти не будет, но настанет жизнь – когда я наконец сорвусь, перейду эту грань?
Вспомни, милостивый Иисусе, что я – причина Твоего пути: не губи меня в тот день.
Утешительно думать, что есть некто, любящий тебя – когда ты утратил любящих. Что есть некто, кому до тебя есть дело – когда тебе самому до себя дела нет.
Молю, коленопреклоненный, рассыпалось сердце в прах, яви заботу о моем конце.
Тот день был и моим концом также.
Милосердный Господи Иисусе, даруй им покой!
Уитсом перевернул страницу молитвенника, указал мне глазами… и мы продолжили. Ноги у меня подгибались, руки не слушались, облачение жгло, но я служил – в первый раз, как в последний, именем и памятью моей любви к Адаму. На оффертории гимн Ave Maria взлетел вверх тысячью ледяных игл, истовыми стрелами, весенними побегами мальчишеских голосов хора, и меня качнуло, словно мозаичный пол у алтаря дрогнул подо мной. С хоров пели Sanctus, возглашали осанну, огромный неф хаддингтонской Девы Марии звучал, как огромный орган, не только пением, но плачем, дыханием, горем. Отец Джейми прав, именно мне следовало проводить Адама в последний путь. Я любил его больше Бога, я предал его в сердце своем ради земной любви, как Петр предал Иисуса из страха, и вот оно, мое воздаяние. Преступление моей матери вернулось к ней телом старшего сына, мое же еще не оплачено, полностью не свершено. Покой необходим не только мертвым. Необратимым прозрением, словно заглянув в душу каждому, стоящему под кровлей церкви, вдруг понял я, что всё вот-вот обрушится, как хрупкий край берега под ударом новой, громадной волны. Да, я служил тогда о нас всех, служил о себе, как будто бы знал свой путь наперед. Честнее я не служил никогда.
Вечный покой даруй им, Господи, и вечный свет да воссияет им…
Аминь!
Вся церковь выдохнула это слово вслед за мной в едином порыве. Время, текшее доселе через меня, остановилось. Я обвел глазами неф, словно очнувшись, и увидел всех: и леди-мать в черном, и отца Роберта с измененным лицом, и кузена Уитсома, нахохлившегося печального дрозда, и брата Патрика, повзрослевшего лет на десять, и брата Уильяма, словно придавленного плитой. И еще без числа родичей и кинсменов, заполонивших церковь. И кожей ощутил толпы тех, кто сейчас наполнил паперть и двор церкви, кто стоял на ступенях храма, сняв шапки, заливаясь слезами, повторяя слова молитв.
И увидел Агнесс, стоявшую посреди всего этого в одиночестве, облитую багровым бархатом, словно она была в загустевшей крови с головы до ног – и даже не мог подать ей руки.
Мы оба смотрели в застывшее лицо Адама, и взгляды наши преломились – как в тот день, в Хейлсе, впервые, когда он поднял ее на руках.
Потом его опустили в склеп.
47
Та четверть часа, что я снимал с себя облачение, оказалась наполнена смыслом. Не видел, была ли на службе, но снаружи она нас подстерегла. Ее мужа похоронили вчера, и Джоанна Ситон стояла сейчас, преграждая путь моей матери. И к моменту, когда подошел я, в глазах ее билось отчаяние. Чувство, необычное для нашей Джоанны. И вот над могильными плитами отца и брата я думал, как рано возносился в гордыне своей, рассказывая первому Босуэллу о той новой жизни, что станет прекрасна после его ухода.
Все только начинается, да. И начинается вовсе не то, о чем мне грезилось.
Вуаль на чепце Джоанны колыхалась от ветра как штандарт рыцаря, из украшений ее наряда был только крест на груди. Флодден разбил нас, но на обломках семьи оставалось трое, эта поросль со временем поднимется, а что у нее? Куда более шатко: Джордж, ее муж, был единственным наследником рода, на руках у вдовой леди Ситон – сын и двое дочерей, младшей нет и года. Если я верно понимаю Джоанну, от отчаяния она сразу же перейдет к нападению.
– К кому я могу обращаться как к главе семьи? Вероятно, теперь это… ты, Патрик.
Что ж, я не ошибся. И что это, презрение? К Адаму она бы никогда не посмела обратиться в подобной интонации, Адам умел поставить себя, а Патрик… что с него взять? Никто никогда всерьез не думал, что однажды он окажется тут за всё в ответе.
– Разговаривай со мной, Джоанна, – раздался обманчиво ровный голос нашей матери.
Но вдова Ситон даже не взглянула на леди-мать:
– Я требую от тебя справедливости как от брата. И возвращения моего достояния, которое не вернул мне покойный граф. Надел и мельница Уинтона были частью моего приданого, определенного еще отцом.
Патрик, мастер Хейлс, стоял, нахмурившись, положив руки на пояс. Пребывание на месте главы семьи давалось ему явно трудней, чем он ожидал. Куда проще быть опекаемым младшим братом Босуэлла, чем отвечать за дела, незавершенные Босуэллом при жизни. Но отвечал он сестре на диво взвешенно:
– Если этого не сделал Адам, почему ты думаешь, что это сделаю я? Он был более осведомлен в делах имущества, и я не стану менять его решений теперь, когда его тело только что предано земле.
Они обменялись взглядом с матерью.
– Я не знаю ни одного документа, подписанного моим покойным супругом и господином, мир душе его, – мать перекрестилась, – который указывал бы на передачу Уинстона тебе, Джоанна.
Та побледнела:
– Вы лжете, леди Маргарет, и знаете, что лжете! И лжете над могилами мужа и сына! Это неслыханно! Патрик? Ты же сам помнишь, этот разговор был при тебе? Уилл⁈ Неужели вы дадите своей матери обобрать меня… вы, мужчины⁈ Скажите правду хоть ради крови нашего отца!
Оба отвели глаза и промолчали, Уилл переступал с ноги на ногу, словно медвежонок странствующего акробата, ему было мучительно неловко. Орлиный профиль вдовы Ситон впервые обратился ко мне:
– Тебя, Джон, я даже не спрашиваю…
Я, между тем, восхищался – отнюдь не нашими семейными узами, но тем, как мать держит удар. Ничто и никогда не могло свернуть Маргарет Хепберн, дочь горца и принцессы, с намеченного пути, куда бы он не пролегал. Но ей и того было мало. Мало одержать верх, надо еще сохранить приличия, видимость согласия. Истина ничто, приличие всё:
– Я скорблю вместе с тобой о твоей утрате, Джоанна. Неужели ты не скажешь и мне того же, как оно приличествует доброй христианке?
Но доброта – это не про Джоанну, даже в виде метафоры:
– Господь наказал вас за ваши грехи, леди Маргарет.
И тут, конечно, она торжествовала одно мгновение, достаточно долгое, ибо на лицо леди-матери пала глубокая тьма, а после Маргарет Хепберн ответила:
– Я прощаю тебе хулу и неправедные обвинения, Джоанна Ситон, ради скорби твоей. Быть может, мы не станем обсуждать дела имущества на паперти, словно нищие, скандалящие из-за скудной милостыни? Быть может, ты отправишься с нами в Хейлс достойно помянуть брата и родичей?
– Я не вернусь в Хейлс, покуда там правите вы.
– Тогда ты не вернешься в Хейлс никогда. Не следует пренебрегать родней теперь, во дни потерь, Джоанна Ситон.
– Есть и иная родня, кроме вас, – отрезала сестра, махнула рукой кинсменам и, не оглядываясь, спустилась с паперти, втащила змеиный трен вдовьего платья в паланкин.
Мать хладнокровно взглянула ей вслед, а после дала приказ отправляться.
В молчании мы возвращались в Хейлс. Волынщики играли новое, но я не разбирал тему, голова моя гудела, меня потряхивало, хотя и отпускало с каждым футом удаления от ворот Хаддингтона. На Агнесс я старался не смотреть. Совершенно ни к чему мне было смотреть на вдову брата моего. Я пялился в холку своего жеребца, тем неожиданней мне оказалось, когда конь всхрапнул, чуть не врезавшись головой в едущих впереди… мы встали в полумиле от города, но почему?
На первый взгляд не меньше пяти дюжин всадников, и вид у них отнюдь не мирный. На штандарте – наши львы, стропила и башня. Ваутоны, те самые, что пренебрегли и клятвой, и погребением. И не было теперь Крейгса, чтобы их уговаривать. В голове отряда – рослый мужчина за тридцать, крупный, в боевом джеке, в стальном боннете… как не на похороны явились, сучьи дети. А они и впрямь явились не на похороны – теперь, когда за нашей спиной не стояло старших. Внук Дэвида-дьявола, сын коварного Кентигерна, то был Патрик Хепберн Ваутон Лафнесс собственной персоной. Черный – на белой лошади. Однако, какова наглость!
– Кузен Лафнесс… – медленно произнес Патрик.
Они смотрели друг на друга довольно долго, и на загривке у меня вставали волоски от змеящегося в воздухе, подобно запаху конского пота, напряжения.
– Кузен Хейлс, – отвечал Лафнесс.
Это не было похоже на приветствие. Более того, он не оказал должного уважения двум вдовым графиням, словно их тут и не было вовсе.
– Кузен Лафнесс, – повторил Патрик, – я принимаю твои извинения за опоздание на погребение моего брата, а также моих дядьев, один из которых – твой тесть… хоть это было и не по-христиански. Но сегодня не день раздоров.
Лафнесс кивнул, и пятеро его ребят приняли из нашей колонны Хелен Хепберн, нашу двоюродную сестру и дочь покойного Крейгса. Хелен, старательно не глядя на нас, отбыла под сень мужниного штандарта.
– Однако у тебя еще есть время сопроводить нас в Хейлс и помянуть родичей, как подобает…
– Я не приносил извинений, – отвечал Лафнесс, смиряя беспокойного галлоуэя под собой, высматривая среди нас кого-то еще. Вот нашел, и темный взгляд его загорелся… а потом взглянул-таки на моего брата и улыбнулся. – Я пришел сказать тебе кое-что, Патрик Хейлс. Времена меняются, Господь косит жатву, но Ему, безусловно, видней. Вам в Хейлсе давненько не хватало смирения, это ли не урок? Из сильных мужчин я нынче в нашем роду старший, вам пора потесниться.
– Что ты хочешь этим сказать?
– Вам много, а нам мало. Ваутон перерос старую башню и скромный кусок земли. Зачем вам столько, особенно теперь, когда некому защитить ваше достояние? Подели́тесь. Отдайте мне Крайтон.
– С чего ты взял, что я передам тебе хоть что-то из достояния моего отца и брата, Лафнесс? – судя по обманчиво мягкому тону, Патрика начинала мрачно веселить вся эта история: не успел выйти из церкви с похорон Адама, как его уже дважды попытались ограбить. – Если я что кому и передам, так всё в целости и сохранности моему племяннику, третьему графу Босуэллу, к его совершеннолетию, пока же…
Лафнесс только осклабился:
– Сосунок. Не ты ли сумеешь удержать и людей, и власть? Кем ты был при твоем отце? Мальчиком на побегушках? Тебе еще пару лет прятаться за юбками старухи. Тебе не справиться.
Ой, зря он это сказал моему брату.
И выражение лица «старухи» переоценить было трудно.
– Прости, сестрица Хелен, – беззаботно и легко отвечал мастер Хейлс, глядя мимо Лафнесса, – не хотелось мне делать тебя вдовой на похоронах твоего собственного отца, а придется…
Но Ваутона Лафнесса юношеской бравадой с толку было не сбить – опытный приграничный рейдер, стреляный ворон, он слушал Патрика не больше, чем сонную осеннюю муху, повисшую в тусклом воздухе у шеи коня. Тем паче, что видел уже среди нас свою цель.
– Я буду лучшим графом, чем этот ваш младенец. И лучшим ему охранителем. А чтобы вы разумно вернули мальчика на землю его отцов, куда бы там его не задевали… мы пригласим к себе погостить его прекрасную мать… да, кузина?
Он смотрел на Агнесс, и к ней направил коня. В глазах ее плеснул ужас.
Не сговариваясь, молча, Патрик с Уиллом сдвинули коней, прикрывая собой вдову брата. И тут стало понятно, что сыновья Босуэлла ходят на похороны в полном боевом, не исключая и бастард. Да, и даже его милость новоявленный епископ Брихин, к вашим услугам. Господь ты Бог милосердный, как же мне хотелось вломить по наглой роже кузена Лафнесса, который нарывался еще при Адаме, но нарвался именно сейчас. Однако люди Крейгса встанут за дочку Крейса, и им помогут ребята Ваутона. За нас Хейлс, Уитсом и, возможно, Ролландстон. Беда в том, что разрастание гнили происходит мгновенно. Мы не то чтобы в западне, но определенно на пороге бойни среди своих.
Дрозд Уитсом привстал на стременах, гневно раздул черные перья праведного одеяния, воздел правую длань и прошипел:
– Ваутон! Прокляну!
– Господь милосерд! – отвечал тот насмешливо. – Не ты один, Джеймс, знаком с Ним накоротке!
Патрик Хепберн Хейлс приопустил голову, как бойцовый пес перед дракой. Вынул клинок, провернул его кистью от себя, легко, словно играючи. Вторая рука его сама собой легла на рукоять «щеколды» у седла. В темных глазах блеснул желтый огонек:
– Вы отправитесь в Хейлс, войдете в ворота, как подобает, ваунтонские ублюдки, и помянете моего брата. И принесете присягу на верность моей матери во имя моего племянника… или я вас в землю врою, скоты! Сколько вас тут ни на есть… Не будь я сын Босуэлла! Иду навстречу!
И мы с Уиллом гаркнули хором то же самое в едином порыве. Больше всего меня удивляло потом, с какой готовностью наш зов подхватили мирные клирики Джеймса Уитсома – тонзура не лечит Хепбернов.
Но Господь, как точно подметил Ваутон Лафнесс, сегодня был милосерд и решительно не намерен допустить братоубийственной резни, хотя лично я горел желанием проверить пару приемов Франца на дорогом кузене.
– Хоум! Хоум! Хоум! – раздалось тут в хвосте колонны Хепбернов Хейлса лютое гиканье. У наших кузенов боевой клич простейший. Алекс Хоум с братьями были на отпевании в церкви Девы Марии и вот нагнали нас на дороге из города. Никогда в жизни я так не был рад чокнутым Хоумам, как в тот день. И с открытым злорадством наблюдал, как меняется в лице самодовольная тварь Лафнесс. Алекс унаследовал от деда титул хранителя Восточной марки, и Хоумы не родня Лафнессу, а только нам. Джеймс Уитсом – клерк Его величества, даром, что новому величеству от роду чуть больше года. Сила и закон на нашей стороне. Затей Лафнесс близкородственную вражду теперь, при них, ему никогда не получить ни куска нашей земли законным путем. Он стух, как угорь на солнцепеке, разве что не вонял. И, едва завидев Алекса, снялся с места и был таков. Вот уж по кому на поминках точно скучать не будем.
– Я что-то пропустил? – весело вопросил бравый лорд Хоум.
Пятью годами постарше Патрика, яркий темный шатен, масляные орехового цвета глаза. Он и в седле сидел так, чтоб был виден гульфик – но, что и говорить, наездник был отличный.
– Отчего же… – бесконечно любезно отозвалась леди-мать. – Напротив. Вы, Алекс, вовремя всегда.
Хоум раскланялся, свистнул своим перестроиться, и его ребята усилили наш авангард. В Шотландии и с похорон, и на похороны – как на поле боя. Леди-мать со значением взглянула на мастера Хейлса, пока конь Патрика трусил рядом с ее возком:
– Теперь ты понимаешь, Патрик, как верно я поступила…
– Да, матушка, – отозвался тот.
Но я видел, что думает он о другом. Видел я также, что на самом деле эти слова были сказаны для Агнесс. Невестка вцепилась в поводья своей лошадки мертвой хваткой, руки ее дрожали. Я кивнул слугам пересадить ее в повозку к матери, спешился, подставил руку сойти с седла.
И голова моя закружилась.
