Текст книги "Младший сын (СИ)"
Автор книги: Илона Якимова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 24 (всего у книги 34 страниц)
66
Поутру не досчитались в отряде Тупицы. Он был, оказывается, отправлен Гилбертом к дяде с новостями – мера, на мой вкус, излишняя. Седлали рано по местным меркам, я безбожно зевал, отказавшись от завтрака – настоящий мужчина не завтракает, но в силах смирять плоть до обеда, как говаривал отец Джейми, хотя речь у него шла не именно про настоящих мужчин – приняв от Долговязого суму с провизией на дорожку. Гилберт пропадал у кухарок, сгинув под предлогом выгнать оттуда пригревшихся за ночь ребяток. Я помянул было царя Давида и всю кротость его, ухватившись за луку седла, как кто-то неуверенно окликнул меня «милордом Хепберном». Оглядываюсь – а там давешний закопченный кузнец, озирается по сторонам.
– Милорд, а милорд… коли вы нашему лэрду гость, я скажу, конечно. Да вы бы и сами могли спросить того парня, что давеча стоял за вашим левым плечом, рослый такой. Он как раз приходил ко мне третьего дня, да с тем рыжим, что был на хромой кобыле.
А у меня он сидел в карауле ночь… Хороша сторонка, тут и от своих, чую, легко не проснешься. С иной стороны, мало ли в Лиддесдейле рыжих всадников на хромых кобылах? Примерно каждый второй.
– Ты вот что, не говори никому об этом. Проболтаешься – сам убью, да еще и похороню без отпевания.
– Это само собой, – откликнулся он, словно угрозы такого сорта в обмен на помощь в Долине дело самое привычное. – Разве ж не понимаю я…
Но, видимо, все-таки не понял.
Обедать предполагали на полдороге, после полудня, хотя в тумане, наползшем от Эска, полудня не разберешь. Нынче было слякотно, холодно и промозгло, весна, словно больная лисица, уползла в нору по ту сторону холма… да еще с бессонной ночи в седле укачивало, как младенца. Ребятки дорогой молчали, песен не пели, вяло свисали с древков джеддартов вымпелы Белой лошади, словно не только языки прилипли к гортани в этом тумане, но и члены все сковало сонной травой. Рассеянно отметил я, что проезжаем той же низиной, где Патрик столь неудачно встретился с людьми Скупца: тишина кругом была вязкой, гнетущей, поглощающей звуки. Удивительно тихое было место.
И тут прилетело. И ровно с той стороны, откуда Тупица и говорил. Из-за камней.
Но на сей раз у них не было толкового арбалетчика.
Не знаю, с чего я решил, что эти – те самые, но очень оно было по чутью. И поначалу держал еще в уме, что надо бы оставить пару пленных для распросов, бил не насмерть. Первого снял с седла из «щеколды» – не зря же полгода толковал через арбалет с призраком первого графа, перезарядил левой, но стрелять снова было уже недосуг, пришлось отмахиваться правой от нападавших. А те перли скоренько, словно ждали именно нас, хотя я и предполагал, что подобная честь здесь оказывается людьми Скупца каждому проезжающему.
«Щеколду» пришлось вернуть на крюк у седла и вынуть бастард. Клинок лег в ладонь, как родной, спасибо Францу, благослови его Бог.
Посейчас помню то чувство, то удивительное ощущение.
Я был как волк-сеголеток, почуявший свежую кровь, волк, которого отродясь держали в зверинце и кормили тухлятиной. А тут – вот оно, плоть. Я потерял себя самого – и обрел одновременно. Священник Джон Хепберн, соблюдавший пасхальный пост и обет целомудрия в Хермитейдже, в самом грешном месте Приграничья, исчез, словно его и не было. Его место во мне занял тот Джон Хепберн, unblessed hand, которым я был рожден и крещен. Мать оказалась права, благодать погибели никуда не ушла с правой руки. Мне не было больно за проливаемую мной чужую кровь. Я отрешился от любви Христа, берущего на себя все земные страдания, я сам стал воплощенная смерть. Пьянящее, пугающее чувство – и искусительное. Я не ощущал жала стыда и совести. Мне не было дела до ада, рая, чистилища, первородного греха и Каинова, неискупаемых прегрешений. Я был весь – здесь и сейчас, в одном мгновении полно принадлежащий тайному зову холмов моей родины, угодный Господу, как есть, целиком. Я был животное, не человек.
Вокруг меня также кипела резня – свора Хермитейджа против лохвудских. Двое нападавших сдернули меня с седла, одному я разбил лицо рукоятью бастарда, и он отвалился, заорав, а со вторым мы схватились. Спроси меня, как он выглядел… да я и не видел совсем. Зачем и когда рассматривать человека, который хочет тебя убить? Однако unblessed hand в том и нуждалась – чтобы я не думал. Впервые я так полно отпустил себя на свободу, впервые так ярко вокруг меня пахло смертью. Неблагословенная рука жила своей жизнью, не слишком считаясь со мной. Тот, кто дрался против меня, был явно озадачен, встретив серьезный отпор от хрупкого мальчишки, которого надеялся свалить одним щелчком. Он дважды пропорол мне дублет, пробив и джек на груди, но не добрался до тела. Левый рукав повис клочьями, а я всё оставался невредим. Он дрался так, словно ненавидел меня лютой ненавистью – именно меня. С каждым новым ударом, который блокировал я, он сатанел все больше, и в том была его смертельнейшая ошибка.
– Мать твою и Царицу Небесную, однако, во все дыры!..
Тут-то Господь в моем лице и покарал его за богохульство. Божба в бою неминуемо несет смерть, ибо отвлекает от врага. Бастард влетел ему в грудь – я смотрел на рукоять меча так, словно то была не моя рука – и, рассекая бесполезный джек, разрубив связки и сухожилия тела, пошел влево и вниз. Не застревая, как в убойное мясо, как в жирный речной ил, как в чернозем, которым плоть вскорости и станет – беспрепятственно.
Я сразу понял, что убил. Слабый свет небесный померк в его глазах, лицо стало серым, на меня хлынула кровь, когда с усилием я вырвал бастард из раны – и возвратное движение клинка, казалось, вырвало из тела также и душу. Одним ударом я вскрыл ему и грудь, и живот. Совершенное творение Господне сделалось омерзительным куском мяса, начиненным, как червями, теплыми потрохами, которые и вывалились из глубокого разреза в брюхе – гнилое содержимое, добыча дьявола. Никогда бы не поверил, если бы не совершил, не видел сам, какие ужасающие раны способна нанести неблагословенная рука. Мертвый, он повалился вперед, на меня, марая в крови, желчи, слизи, и я сбросил с себя тело, полный омерзения. Неблагословенная рука упилась кровью и утомилась. Отвращение, теперь я чувствовал только отвращение.
Этот миг помог мне вернуться в себя, иначе Бог знает, чем бы кончилась кровавая жатва. Я разглядывал свою жертву, стоя над телом. Рыжий и с дьяволовой меткой – заячьей губой. Думаю, кузнец узнал бы его сразу, да что толку – парень был мертв от моего меча. Тут я ощутил шевеление в валунах поодаль, понял, что кто-то на меня пристально смотрит, поднял глаза и увидел старуху, которой тут не было и никак не могло быть.
Ту, с Девяти камней.
– Один, – тихо сказала она, глядя мне прямо в душу.
Я никому не говорил об этом, потому что этого не было. Быть не могло.
И тут желудок скрутило, словно неведомая сила желала вырвать внутренности и мне… я едва успел убраться на сторону, и тут меня вывернуло, до черноты в глазах, до того, что голова закружилась. Вывернуло так, как если бы из волка выходила обратно сожранная им смерть. Проблевался, отполз на ровную землю, грязный от крови и нечистот.
Убитый мной лежал, щерясь в небо последней уродливой гримасой. Остальных закололи слишком быстро и чисто. И снова некого спросить, что это было вообще. Меня приводило в бешенство то, как полотно событий, нити основы рвались в руках, и в малом не приводя к истине. Бой был завершен, я снова стал дышать, видеть, слышать, что происходит вокруг – лязг оружия, конское всхрапывание, стоны, божбу, поминание всуе Господа. Соленый Гарри попинал сапогом лежащее поодаль тело. Среди наших были раненые, но чужаков на сей раз свора положила всех. Вот он, случай убедиться в действительной сноровке рейдеров Караульни.
– Милорд… ваша милость епископ…
Он выговаривал это так, словно слова застревали во рту, приклеенные.
– Чего тебе? – я все еще сидел на земле, тупо глядя перед собой.
– Это не лохвудские, милорд, – Гарри покосился на ближайший труп.
– А какие?
– Да дьявол их разберет, ему они родственнички. «Конченые», наверное. Нет как нет на них эмблем Лохвуда.
«Кончеными» в Лиддесдейле и на Спорных землях звали тех, от кого отказался лэрд, кого изгнала семья – совершивших все мыслимые предательства. Такие имена назывались «сломанными», о них публично объявлялось в рыночный день, что они вне закона, что любой, убивший их, совершит богоугодное дело. Такие сбивались в стаи и жили на самой темной стороне луны, по лютым обычаям. Через четверть часа, когда мервецы были обысканы и обобраны, беглые кони отловлены, а я, наконец, умывшись в Эске, смог сесть в седло, мы тронулись в путь домой. А Симс… а что Симс? После он извинялся за быстроту клинка своего племянника. Он извинялся. Опять. И я одного не понял, зачем Гилли было для надежности проверять своим клинком на том рыжем, глубоко ли вошел мой.
67
Шотландия, Лиддесдейл, Хермитейдж, апрель 1514
– Ты что, угодил к Глендиннингу в навозную яму? – первое, что спросил Уильям. – От тебя разит, как от кучи отбросов.
От меня разило блевотой, чужой и своей кровью, но хуже всего, что единственный теплый дублет испорчен непоправимо – это ранней-то весной. Нечего и думать зашить его так, чтоб я не выглядел пугалом. Хотя кого здесь смутит пугало?
– Ладно, горячей воды прикажу подать. И это… Патрик хочет тебя видеть.
– Хорошо. Но сперва мыться и есть – вместо обеда нам подали резню.
С нами были десяток коней, собранных там, у засады. Теперь и на наших выгонах наследит лохвудский крест в подкове. И у половины галлоуэев на шкуре в самом деле стояло лохвудское клеймо. Франц внимательнейше выслушал историю в засаде в камнях, покуда я отмывался в бадье, осмотрел меня зорко, подал сорочку, гревшуюся на решетке камина, перекрестил. Ему одному я рассказал обо всем, как было – обо всем, кроме старухи. Ее-то не было.
Змеиная нора винтовой лестницы в башню Дугласов вела туда, к окну Хепбернов, куда ни один из нас не поднимается до сих пор. Патрик вон застрял на полдороге, так же, как сейчас застрял меж землей и небом. Я подождал, покуда оттуда спустится Скорняк – мрачный, он отводил глаза. Стало быть, на все воля Божья? Патрик очевидно был плох – плох настолько, что велел звать меня сразу с дороги, как был, опасаясь не успеть. Мой нынешний старший братец наконец-то изрядно хлебнул страха, ранее ему несвойственного – страха растворения, небытия, стоящего у порога спальни, у полога постели.
Одного отпевал, второго исповедую. И как бы вновь отпевать не пришлось. Сколь бы ни хотелось мне верить в то, что Патрик выкарабкается, по лицу его сейчас о том не скажешь. Я видал такие лица в лазарете монастыря – сухие, жаркие, с яркими ввалившимися глазами, с корками на запекшихся губах. Таких причащали обычно. Благодаря отцу Брайану, у меня было все необходимое.
Об этом я думал, стоя уже в облачении, в сутане, возле полога постели, за которым сгорал мой брат – и все никак не собрался сгореть дотла. Что-то держало его среди живых. Безотчетно я протянул руку, как делал сотни раз в монастырском лазарете, коснуться лба больного – и тут же он открыл глаза, зыркнул на меня и озлился:
– Убери свои сурочьи лапки, Джонни! Рано мне глаза закрывать!
Ах, вот как! Смерть не переменит бешеного кобеля Патрика Хепберна. Но нутром я знал и другое – он боится, смертельно боится той, чей призрак увидал за моим плечом, сестры моей смерти. Он заворочался на постели в припадке лихорадочного беспокойства, обычно случающегося с отходящими, равняющего их на миг в оживлении с выздоравливающими. Но молчал, так и молчал – слова не шли. Он явно не знал, с чего начать. Не так давно ведь он исповедовался отцу Брайану, зачем же ему нужен я? Было что-то еще, что он не хотел тянуть за собой в чистилище?
– Чего ты хочешь? Причастия?
– Не знаю, – буркнул он. – Тебе видней, что я должен хотеть. Я-то первый раз помираю.
Братская исповедь у Хепбернов – отдельный жанр. Но тогда нам пришлось изобретать его впервые.
– Ты что-то хотел мне сказать?
– Да… Нет! Не тебе, а… Вот же черт!
– Превосходное начало исповеди, брат мой – поминать нечистого.
– Да пошел ты!..
Как же его корежило, болезного, любо-дорого посмотреть. Но если не нажать, он тут будет до Пасхи шипеть и плеваться ядом, пока от него и не сдохнет – лишь бы не передать своей тайны в мои руки, мне, презираемому им за слабость, ничтожность. И я зевнул:
– Патрик, говори дело. Мычание сие мне терпеть недосуг, я почти сутки не сходил с седла и ночь не спал. Ежели тебе нечего поверить Богу через меня, так я пойду прилягу.
Помолчал, подышал, потом вдруг похлопал рукой по покрывалу постели, приглашая сесть. Понизил голос до сипа:
– Я сделал кое-что, в чем раскаиваюсь…
Только одно-единственное? Но, учитывая, что вроде как исповедовал братца, я сдержался.
– Я хотел найти мальчишку…
– Какого еще мальчишку?
– Ну, нашего племянника, сына Адама.
Он замолчал. Похоже, ему все же претило говорить это вслух, поэтому я спросил:
– Зачем?
– Ну… – Патрик никак не мог вытолкнуть из гортани ни слова, потом нашелся. – Присмотреть за ним, конечно же. Какое воспитание парень получит у церковников?
Я, не стесняясь уже, погано хрюкнул у постели больного:
– Да уж получше, чем под твоим руководством. Воспитатель нашелся…
– А что такого? – взъелся он было, потом утих. – За это, думаю, мне и прилетело. Господь покарал. Арбалетным, мать его, болтом, сука.
Так. Это отличные новости. Мастер Хейлс крайне суеверен. Эту черту его следовало сейчас почесать, дабы обезопасить жизнь племянника.
– Дражайший брат мой, вообще-то такими словами с Господом не говорят… во избежание худшего.
– Куда уж хуже-то, весь бок отгнил. Хотя тебе видней, как говорят с Господом, тут не спорю.
– Скорее всего, ты прав. Злоумышление на жизнь ребенка, на сына своего брата – тяжкий грех. Но есть способ искупить вину.
– Какой?
– Простейший. Сделать то, что и положено тебе по природе. Защитить. Уберечь. От самого себя и от прочих, желающих полакомиться. Мы с этим справимся. Ты, я и Уилл… а сейчас просто не думай о мальчике. Лет двадцать у тебя есть на полную власть в этих землях. Сейчас здесь и нет иного хозяина, кроме тебя. А когда подрастет наш граф… уж мы постараемся, чтоб он подрос, тебя не подвинув.
Мне всегда удавалось убедительно врать. Всегда. Но в итоге я оказался не так уж далек от истины.
– Кроме того… если будешь паинькой, мать не откажет в том, что принадлежало бы тебе, кабы не ссора с Адамом.
Он смотрел на меня, не мигая, и я дослал стрелу:
– Земли и башня Болтона. Кто знает, как сложится твоя жизнь, но Болтон у тебя будет.
– Я, – сказал он, – могу взять их и так. Я заказывал сосунку печать, я в опекунском совете…
Теперь уже, не мигая, смотрел на него я:
– Ты вроде как исповедуешься. Зачем же лгать? В опекунском совете – мать, дед и два Уитсома, старый и молодой. А ты войдешь туда не ранее, чем через год… если окажешь семье достаточно услуг, достойных доверия.
К Патрику Хепберну, и тогдашнему, и теперешнему, у меня порядком вопросов, но никто никогда не сказал бы, что он глупец. В иное время он отмахнулся бы от моих соображений, как отмахнулся бы от гнуса, зудящего по весне на болотах вокруг Караульни, и продавил силой… но сейчас-то сил отмахнуться не было. Взвесил, поразмыслил, упал на подушки, поморщился и признал:
– Я вел себя как дурак…
– Почему как?
– Эй, – возмутился он, – ты вроде лицо духовное! Не должен ли мне сочувствовать? Прощать. И всё такое.
– Не вроде, а духовное. Но я же Хепберн. Ни сочувствовать, ни прощать не должен. Отпустить грехи – могу… если попросишь хорошенько.
Святые угодники, как он ржал! Потом закашлялся, и я было подумал, что одного брата мне таки удалось угробить. Ан нет, мастер Хейлс отдышался и выправился.
– Джонни, сукин же ты сын…
В холле было прибрано, почти чисто. Интересно, сами расстарались или Франц гонял их тут новыми россказнями старого ландскнехта? Рагу из зайца благоухало божественно, сглонул слюну, приказал подать суп из копченой рыбы. Хорошо, хоть не пятница ныне. Благословил трапезу, сел. Посмотрел на ухмыляющуюся рожу Уилла – и тут меня отпустило немного первый раз за сутки. Патрик выкарабкается, я отчего-то был в этом теперь уверен, и вяло слушал мелкие новости минувшего дня. Кузнец Долговязого выглядел правдиво, но тут, в Лиддесдейле, кто хочешь оговорит кого угодно, если почует выгоду или пожелает прикрыть собственный зад. Гилберта Литтла я увидел близ стойл, когда от стола спустился вниз – он горячо о чем-то спорил с Тупицей.
– Гилберт!
Подошел:
– Да, ваша милость.
– Что за дела у тебя с людьми Скупца?
Интересно, станет ли отрицать?
Он минутку подумал, но очень спокойно, не как человек, намеревающийся скрыть:
– Да коня я у Джонстонов торговал. Однако надули, суки. Больного продали. Вот этот рыжий и продал. Жаль, что вы его. Я б его сам хотел.
– Как его звали?
– Кто ж его знает. Джок, наверное. Кликали Кроликом.
Рыжий с заячьей губой был убит, казалось бы, взятки гладки. Но оставался вопрос, что ныне делать с обнаруженным врагом, Джоном Джонстоном, лэрдом Лохвудом, по кличке Скупец. Оставалась недостача в кошеле с арендной платой – два раза по десять. Оставался вопрос, зачем убили казначея. И смерть Долгого Ниала была где-то из той же связки.
Вечерело. Мы с Уиллом снова стояли у воды, Караульня маячила слева, молчаливая, настороженная.
– Ну, – спросил Уилл, – разобрался?
– Почти.
– И что тебе дал Глендиннинг?
– Уверенность, что искать надо среди своих.
– Так это говорил и Уолтер.
– Говорил он много что. А делать всё равно нам.
– И что же ты будешь делать?
Камень Долгого Ниала смотрел нам в спины с кладбища. О подонке не пожалею ни капли, но убийца его ходит где-то здесь, живехонький, безнаказанный.
– Жить среди них.
– Ну-ну… – и Уилл протяженно сплюнул, повернулся, пошел к замку. Обернулся и указал рукой на камень Ниала. – Этот вот тоже… жил. Удачи тебе, Джон.
Одно тревожило меня все глубже, все неотступней, теперь, когда я уже не чувствовал себя неблагословенной рукой – следовало снять грех с души. Я не привык, что unblessed hand не ищут отпущения – и искал пока что хотя бы в себе самом. На той неделе съезжу в Джедбург, и аббатство проведаю со скрипторием, и потолкую с отцом Брайаном. Почему-то я был убежден, старику будет что сказать, он-то не первый год в Приграничье и повидал всякого. После разговора с Уиллом вошел в часовню – я испытывал к тем камням странную привязанностью, какую испытывает дух мятущийся к месту упокоения. То была обычная моя прогулка во все дни, что я провел в Хермитейдже – полмили по берегу реки на запад, мимо омута Килдера, мимо первоцветов, уже проглядывающих на буром речном берегу. Вода шумела желтая и живая, сумерки мягко прихватывали землю, пахло землей и влагой. Этой тропой я пройду и обратно, когда слова молитвы замрут во мне, даруя успокоение.
Всякий, кто убивает, будет убит. Всякий, кто приказывает убить, будет убит по приказу. Нет, я не испытывал горечи, не испытывал и стыда за пролитую кровь, хотя лучше было мне удержаться. Но был устрашен открывшимся мне могуществом – и тем, как скоро и неотвратимо жажда убийства обрела надо мной власть. Был ли это я, Джон Хепберн? Была ли это моя некрещеная часть души, звериная суть? Как мне жить дальше, зная о себе эту тайну – что я способен потерять голову от крови? До сей-то поры я полагал, что испытал уже все соблазны взрослости и мужественности, ан нет. Невозможно стать мужчиной, не обуздав свою страсть, будь то желание женщины или желание смерти. Женщина и смерть – по сути оно и то же, в той и другой мы теряем себя, вот только из смерти не возращаются.
Основным упреком мне от отца Джейми в «Светоче Лотиана» было: «Джон, ты не молишься, ты думаешь. Ты не способен сосредоточиться ни на чем, кроме себя, кроме своей боли. А что такое наша боль в сравнении со страданием Спасителя?» Было время, я мог устыдиться его упрека. Но, да, грешен, и ныне думаю только о себе. Каждый из нас думает только о себе, даже когда думает о других, ибо никто из нас не Христос…
Мои размышление прервал легкий шум снаружи, слабый плеск, как будто выдра завозилась на берегу, потом все стихло.
На каменную плиту алтаря поставил я тонкую свечу, высек искру, зажег лучину, а после и свечу… и помянул неизвестного мне Джока, который первым погиб от неблагословенной руки. Он сам несет ответ за свои грехи перед Господом, но сегодня я помяну его душу в чистилище. Я сидел и молча смотрел на свечу, пока она догорала, и, буду откровенен, скорбел не о Кролике, но о себе. Об утраченной невинности, о крови, пролитой мной, о том, что взял на себя грех Каина, грех убийства ближнего своего, и теперь печать Каинова зла не минует меня. Я потащу на себе этот грех до самой смерти, ибо – я уже знал в глубине души – не остановлюсь, и то первая смерть из многих. Ледяная надгробная плита Эуфимии де Сулис, в те дни ставшая мне надежным ложем, каменной холодностью проникала в меня, отвердевала во мне.
Обратной дорогой я шел уже по сумеркам, предвкушая протопленный камин и теплую постель с грелкой – в часовне я ужасно продрог. В десяти футах от тропы, там, где берег полого спускается к омуту Килдэра, что-то темное лежало прямо в воде, не шевелясь – словно тюлень. Но тюленей, как и русалок, в Хермитейдж-уотер никогда не водилось. И еще прежде, чем подошел к коричневому тюку мокрого тряпья, я уже знал, что это человек. Женщина. Была женщиной, до того, как стала мертвым телом.
Она лежала в воде так, словно сорвалась с глинистого берега где-то выше по течению, возле холма Дамы – туда ходили стирать белье, а тут ее прибило к берегу. Когда я выдернул из воды тело, словно налившееся камнем и ставшее неимоверно тяжелым, сравнимо с той легкостью, каким оно было при жизни, когда повернул ее на спину – на меня глянули белесые, остановившиеся глаза маленькой Энни. Энни, приходившей ко мне поесть и поговорить. Утонуть на стремнине, да в омуте Килдэра немудрено – тут и минуты хватит, если не заметят, вовремя не подхватят. Но что, я не отличу след удушения на горле от бескровного лица утопленницы? Она вырывалась, хотела жить, птичка. Однако останется лежать рядом с дочерью в десяти шагах от места гибели. Может, так ей и лучше. Закрыл глаза, невидяще уставленные в темное небо, перекрестил.
– Отпущаеши, Господи, рабу твою Анну…
Пока парни из своры рыскали с факелами впотьмах по берегу реки и вокруг часовни, я думал одно – что отплатил ведьме с холма. На моей совести теперь лежали две жизни. Мужчина и женщина, всё как она сказала.
