Текст книги "Младший сын (СИ)"
Автор книги: Илона Якимова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 28 (всего у книги 34 страниц)
76
Женишок поднялся ночевать в гостевые комнаты Колодезной башни. Жаль, что не Тюремной. Однако что я мог бы выдвинуть ему в обвинение? Что Алекс Хоум, молодой, холостой, горячий, с именем, землей и титулом, хочет ту же женщину, что и я? Воистину преступление. Но тогда во мне было мало сил для трезвомыслия.
Патрик тупо, пустыми глазами смотрел в огонь, прихлебывая время от времени пряный подогретый эль. Молчал. Вероятно, прикидывал, во что встанет перестройка Болтонской башни так, чтоб туда имело мысл привести молодую жену.
– Почему он говорит тебе «ты»? – резонно спросил братца Уилл.
– Потому что это Хоум. Если Джон завалит его по дороге отсюда до дома, я не буду возражать.
– Ты в своем уме⁈
– Шучу. Собирайся, Джонни.
– Я не поеду.
– С чего вдруг? – Патрик посмотрел на меня, искренне недоумевая. – Ты ведь слыхал сам…
– Слыхал. Ты способен выдать вдову Адама, которая тебе все равно что сестра перед Господом, за первого встречного?
– Положим, это не первый встречный, а лорд-хранитель Восточной марки и казначей Его Величества. Сам знаешь, что это значит. Для нее это хорошая партия, у Алекса не было законной жены и нет законных детей, она придет в Хоум-касл хозяйкой. Конечно, он малость слишком отчаянный, но… Я не понимаю, какого еще рожна, чтобы натянуться, надобно нашей драгоценной невестке.
Патрик осклабился, а я ощутил неодолимое желание вмазать ему по роже. Не оттого, что говорил разумные, в целом, вещи, но оттого, что и тут не обошелся без паскудного намека.
– В паху чешется? – отвечал я. – Сходи до ближайшей овцы. Почеши. А о женщине, принадлежащей к нашей фамилии, изволь говорить пристойно.
– Ах, простите, милорд епископ! Так что тебя-то в этом не устраивает?
Я толком не мог ответить. Действительно, что? Если «малость слишком отчаянный» говорит мой брат Патрик, значит это только одно – удостоившийся подобной оценки мужчина совершенно без царя в голове. И Алекс был именно таким. И вообще всегда, и теперь, в своем упорном желании получить то, что ему не принадлежало. Ту, которая ему не принадлежала. И вот тут я испытывал такую ярость, такую острую боль, что сам был искренне удивлен. Я знал свою болезнь, смирился с ней еще при жизни Адама, согласился с тем, что Агнесс не будет, не может быть моей по закону Божескому и человеческому, но…
Словно меня вернули на три года назад, во мрак и ад нашей первой с ней встречи. Я-то уповал, что отчаянье мое притупилось. Ох, напрасно!
– В нем нет должного уважения к леди, – наконец отвечал я. – Он берет ее замуж просто потому, что у него, как у тебя, яйца звенят!
– Если у тебя они не звенят, нечего завидовать, – отвечал Патрик. – Замуж ведь берет, не силком подол задирает. Самая та основа для брака, когда смотришь на бабу – и аж в глазах черно… Но как это он про Николь прознал? Было дело, обжимал я малышку по углам, да дела давние… Сейчас, небось, и вовсе в сок вошла. Интересно, что Алекс даст за ней в приданое?
– И это всё? – возмутился я. – Вот так, ты полагаешь, решает судьбу ближних старший мужчина в семье?
– А чего тебе еще-то, я не понимаю⁈ Молодой, холостой, горячий, с титулом, замком, землей, должностью и доходом!
– Но без мозгов, – подсказал Уилл.
– Но без… – повторил Патрик рассеянно. – Какого черта! Выжил на Флоддене – уже молодец. А что не граф, так графы все кончились, графы, Царствие нашим небесное, там и полегли почти все, тут, знаешь ли, и лорд – рыба крупненькая. Кроме того, он ясно дал понять, что проследил до племянника, а даже я не знаю… вот ты, Джон, доро́гой и вызнай, что именно ему известно. Хоум – не тот союзничек, которыми сейчас разбрасываться. И не тот враг, которого следует приобретать.
– Понятно, Джонни, ты хотел бы для нее самого лучшего… – Уилл примиряюще пожал плечами.
Я хотел бы ее для себя. И гори оно всё в аду.
– У меня вот еще другой вопрос, – спросил тем временем Уилл. – Почему он явился свататься к нам, а не к леди-матери?
Братья переглянулись.
– Ну, я же старший мужчина в семье… – отвечал мастер Хейлс, но как-то без огонька.
– Ты льстишь себе, – хмыкнул Уилл. – Старший мужчина в семье – наша мать, а тебе он говорит «ты».
– Вот женитьба на его сестре – как раз отличный повод сказать Чокнутому Алексу «ты», – отмахнулся Патрик. – И поддержка крупнейшей семьи Ист-Лотиана. После нас, конечно… И какой смысл пренебрегать? Только потому, что Агнесс от него не в восторге?
Я же, вне себя от лютой, но скрытой злости, смотрел то на одного то, на другого:
– Она не желала выходить замуж снова.
– Да брось! Молодая баба, еще передумает.
– Вы просто сдали ее. И предали его память.
Назвать по имени мне тогда было – все равно, что признать его смерть. И я умалчивал.
Но Патрик понял и так.
– Его нет, – сказал он. – Что делать оставшимся в живых, как ты думаешь? Вечно скорбеть?
Я взял со стола кружку с элем, из которой он тянул по глотку, запустил ею в камин и вышел.
Красавчик наш Злобный Уот явился еще вчера и пил с полустаршими весь вечер. Что до меня, так к беспробудному питью я имел мало охоты, и мы с Уотом отменно потыкали друг в друга джеддартами, а мне даже один раз удалось пройти ему до тела – сравнимо с тем, что он полтора десятка раз, наверное, достал меня самого. Словом, провели время с пользой.
Сидеть в Караульне в такую погоду можно, только если ты в кандалах и в тюрьме. Вот Уот и не сидел – валялся на бережку реки, балагурил со своими и с людьми Хоума. Едва завидел меня, идущего из замка на запад, как подскочил и метнулся следом. Я же, не желая компании, шага не сбавлял, и некоторое время он гнался за мной, настигнув уже неподалеку от часовни. На стремнине Килдэра мы с ним разом повернули головы влево. Но вспомнил я об этой странности чуть погодя.
– Еще один мертвяк был у вас? – спросил он невзначай.
– Давно еще. Тогда, как мы от Глендиннинга вернулись. Девушка.
– Твоя?
– Ну, откуда? Просто.
– И тоже Симсов Гилл?
– Нет. Как наш Зевесов орел клевал ему печень…
– Кто⁈
– Палач. Словом, я бы в чем угодно сознался. А он – нет.
– Да врет все равно. И палача надо было моего брать, ваш сопляк.
Конечно, у Уота и трава зеленей, чем у прочих в Средней марке, кто спорит, и палачи толще и опытней. Я злился сейчас примерно на всё и промолчал снова.
– Симса не нашли?
– Нет.
– На Спорных землях наверняка. Но от Армстронгов его не достанешь. А что Лохвуд? Коптим эту рыбку в тине?
– Что? А… Лохвуд. Так он через Глендиннинга предложил виру за кровь Кошеля и возмещение крови Патрику. Учитывая, что второй раз наша свора его ребят положила, хоть он и клянется, что то были не его ребята второй-то раз – недурное решение. Мы вроде как квиты.
– И что Патрик?
– Думает.
Уолтер прикусил ус, и я с удивлением заметил, что он как будто недоволен. Но, поймав мой взгляд, он тотчас перебил разговор:
– Ты чего такой смурной?
– Хоум невестку сватать приехал.
– Ну, и многих им сыновей. Тебе-то что?
Мне-то, действительно, что? Жизнь шла своим чередом, вот только я не желал признавать ее течение.
Не то чтобы я на что-то надеялся. Я и вообразить не мог, что леди, подобная ей, допустит себя до связи со священником. Уж конечно, я не мечтал, что она будет благообразно стареть в Хейлсе – ей же всего двадцать – пока мы с ней при редких встречах станем вести возвышенные беседы о племяннике. О племяннике я тогда не думал. Племянник был некоей умозрительной величиной, которую следовало учесть позднее. Брак Агнесс неизбежен, если она не решит посвятить себя церкви – такой обет, овдовев, дала Джоанна, чем немало удивила меня, я всегда считал старшую сестрицу более прагматичной. Вот Церковь, монастырь виделись мне лучшим выходом. К Христу я не стал бы ее ревновать. Более того, через Христа, посвященные оба, мы смогли бы обмениваться любовью безгрешной, целомудренно… так я думал тогда.
Глупец. Я еще ничего не знал о теле и о себе.
– Она не будет с ним счастлива. Это же Хоум.
– А, так ты ревнуешь за брата? Как с ним – не будет. Но так его и нет… это самое, Царствие ему известное, короче. А жизнь продолжается. Скажи спасибо Алексу, что берет вдову из вашего дома, когда девок по стране – хоть в потаж покроши, а женихов всех отымела на Флоддене невеста вечная.
Мы прошли и стремнину, и часовню, и кладбище, а ноги все несли меня дальше в поисках места, где я смогу безопасно провыть, проорать мою боль. Обычную, лютую боль от несправедливости этого мира. Почему погиб Адам? Почему я люблю его женщину? Почему я сам должен отдать ее под похотливого самца, ничего не смыслящего в любви?
Какого дьявола Уот тащится за мной и не отстает? Повернувшись к нему вблизи старой конюшни, чтоб высказать резкость, я чуть не споткнулся о колоду для колки дров, вытащил завязший в ней топор и со всей силы жахнул им так, что в стороны от колоды плеснула мелкая древесная щепа.
Вне-закона фыркнул и отскочил, как кот, которого облили водой. Прислонился поодаль к стене конюшни и спросил прямо:
– Так девочка запала тебе в сердечко?
– Уот!
– Или ты просто хочешь отодрать ее посмачней? Тут есть разница…
– Уот!!
Я заорал так, что он поморщился. Лицо мое полыхало. А видел я не глумливую рожу Уолтера в тот момент, а – внутренним взором – промежность Агнесс, которую и до сей поры воображал себе, не переставая. Когда, ну когда я уже смогу нарастить на себе каменную броню? В течение жизни не раз мне казалось – вот оно – но после одним случайным словом, взглядом неизбежная жизнь, словно кинжал, впивалась мне под доспех… и снова шла кровь, снова становилось видно, что я живой. Какое же лютое, немыслимое мученье – любить и желать.
– Всегда говорил, что целибат – измышление дьявола. Дуреют мужики. Езжай-ка ты в Джедбург. Улица Псалмопевцев. Там святых отцов любят, никто удивлен не будет… берешь пару шлюх почище, и они делают тебе хорошо. А, нет. Лучше одну, у которой патлы того же цвета, что у твоей зазнобы. Ставишь ее на карачки, чтоб лица не видеть – и дерешь, пока не устанешь. Не скажу, что лечит, но… помогает. Сиськи-то хоть знатные у нее?
– Послушай, я знаю, что ты носишь джек, не снимая, но, ей-богу, еще слово – и я зарежу тебя. Вот как есть – неблагословенной рукой.
– А, так это великая тайная есть! Понял, понял, могила. Что я, не родной, что ли…
Я же тем временем смотрел на топор в моих руках, словно видел его впервые.
Дьявол вступил в мою душу так мягко, что я не заметил его прихода. То было не помрачение неблагословенной руки, а нечто худшее, потому что более рассудочное, естественное. Я зримо почти представил, как входит в живот Хоуму тяжелое лезвие – снизу вверх и чуть вправо, вырывая сердце. Патрик, старший мужчина в семье, ведь практически разрешил это мне. Могу же я раз в жизни прикинуться слабоумным и понять только то, что сказано?
– Ну, – сказал я, – в конце концов, я могу же завалить Алекса без лишнего шума, не так ли? Снять сан… Ты прав, Уот, сутана ведь мне не к лицу… Получить разрешение Святого престола, жениться на ней…
В тот момент я сам себе верил. Какая разница, что против всех законов божеских и человеческих⁈ Что значит – прямой запрет в Библии? Да разве для алчности и похоти Хепберна есть границы? В тот миг мне всё казалось возможным.
– Кого-кого завалить? И на ком жениться? Если очень надо, бери в любовницы, горячая ты голова. Но в жены…
Уот помотал головой, засмеялся:
– Джон, не валяй дурака. Ты знаешь, что Алекс – чокнутый совершенно? Нет, я не стану тебе помогать, потом еще спасибо скажешь… и брательников его, Уилла и Джорджа, никто никогда не считал нормальными ребятами. Алекса, может, и завалишь – уж больно ты ловкий – но его братья сложат тебя, нарубленного кусками, к воротам Хейлса, а там доберутся и до твоих ближних. Надо тебе оно? Помни свой долг перед семьей, Джон. Баба не стоит родной крови.
Определенно, этот рыжий черт знал, на что нажать.
– Джон, очнись. Пусть всё идет своим чередом. Семья обескровлена, она не выдержит войны из-за чужой.
– Она – не чужая…
– Она – вдова твоего брата. И то, что ты хочешь ее – ничего не меняет.
Я молчал. Он понял. Он всегда был смышлен.
– Значит, в сердце… Тогда ты попал, епископ.
77
Шотландия, Ист-Лотиан, апрель 1514
До Ист-Лотиана добрались без приключений. Да и какие приключения? Они будут у тех, кто посмеет пощекотать соединенную ораву Хоумов и Хепбернов. Дорогой вели мы беседы вежливые и отстраненные, я молчал и присматривался, и лишь однажды не устоял – просто затем, что взглянуть, как кузен Хоум завертится:
– Алекс, а правда ли, вы знаете, где тело короля?
Ходили ведь слухи, что труп мужчины с веригами на бедрах был свален в старый колодец Хоум-касла. Он остро, подозрительно глянул меня на меня, но сдержался:
– Я знаю, кого бы нам надо было вместо короля, пока не подрос наш законный король. Вот это, действительно, правда. А ты не знаешь ли, Джон, Адам, и правда, оставил вдове так мало? Я-то возьму ее хоть в исподнем, но хотелось бы понимать…
Он возьмет ее в исподнем, сукин же сын! Меня бросило в жар, я помотал головой, сосредотачиваясь на смысле, а не на образе.
Оставил так мало?
Вот и ответ, почему он явился свататься именно к нам.
Не желала тут не Агнесс, точней, не только она одна.
Леди-мать не собиралась расставаться то ли с ее приданым, то ли со вдовьей частью, а леди-невестка пользовалась жадностью свекрови, дабы не идти замуж поневоле. И мне предстояло уговорить обеих, чтобы сохранить жизнь сыну Адама – как поручиться, что Алекс действительно не использует ребенка в качестве последнего средства убеждения? Та еще задача. Но я не мог и предполагать, какой неотразимый козырь он приберег на самом деле в качестве последнего средства.
Шотландия, Мидлотиан, Эдинбург, Босуэлл-корт, апрель 1514
Эдинбург встретил людской пеной городских улиц, нежным цветением садов у Грейфрайарс. Флодденская стена почти достроена, нищие заунывным голосом выпрашивают монет на мостовой возле Святого Катберта – Алекс швырнул в толпу пригоршню мелочи, под градом благословений проехал дальше. Столица была наводнена Гамильтонами, понятно – вымпелы и цвета ближайших родичей покойного короля попадались на каждом шагу – и, как ни странно, Дугласами, я то и дело запинался взором о пылающее сердце Брюса.
– А эти что? – спросил я у Хоума.
– Понаехали, – пожал плечами лорд королевский казначей, – повылезали из нор. Видать, к крестинам принца. Самого Ангуса нет, но тут ошивается его дядюшка Килспинди и братец Джордж – вот уж до чего скользкий, словно маслом намазанный…
«Сам Ангус» теперь был наш бывший зять. Тут я понял, что за полгода так и не удосужился написать ему прямо, поблагодарив за протекцию при назначении на епископат. Не исключено, что это, как и многое другое, за меня сделал Уитсом. Да и не скончалась ли между нами всякая благодарность со смертью Мардж? Она ушла незаметно, на проводах не было Хепбернов, но никто из нас не забыл. Обвинить зятя мне было по сути не в чем, но видеть не хотелось определенно. Если принять в расчет, что викарий в моей епархии до сей поры из Дугласов – полагаю, мы с Ангусом квиты и без благодарности. Так странно было думать – в моей епархии.
Направиться в Эдинбург настоял Алекс, не я. Я ломал голову, зачем ему это понадобилось – ему-то, так жаждущему свататься немедленно – ровно до тех пор, пока мы с Королевской мили не завернули к воротам, украшенным конскими головами – белые лошади, со ртами, разорванными уздой. В холле Босуэлл-корта, ставшем словно намного бо́льшим, просторным вокруг человека, не столь приметного статью, нас встречал кузен Уитсом, ректор Далри и Партона, вот уже полгода ревностно защищавший наши интересы при дворе и клявшийся, по слухам, в письмах к леди матери, что блаженство рода тем не менее идет на убыль. Закат виден был и в мертвенных, выцветших полотнищах штандартов и замен, свисающих с потолочных балок холла. Или мне то показалось? Их не меняли лет десять, со времен отделки Босуэлл-корта находящимся во славе лордом-адмиралом… вышивка и краска имели право поблекнуть.
Алекс, по обыкновению, как сошел с седла, так и приступил было к делу, он был человек без тонкости, однако кузен Джеймс велел горячей воды, чистое платье, выпить, ужин, и только потом согласился разговаривать. Хватка у этой пташки Божьей была та еще, попробуй только сопротивляться. Прыткий Хоум оказался обезоружен и водружен за стол, и подали вторую перемену блюд, прежде чем ему удалось выговорить свое, набившее мне оскомину уже:
– Уитсом, есть ли вообще у Хепбернов старший мужчина в семье, с кем мог бы я решить интересующее меня дело?
Со смертью обоих графов Босуэллов для кузена Уитсома отпала необходимость иметь свой дом в столице, и он перебрался к нам. Не то, чтоб ему было дано позволение – просто упустили из виду. Другое дело, что за домом все равно нужен пригляд, а кто это сделает лучше, чем въедливый и прижимистый Джеймс? Пусть живет, в итоге сказала леди-мать, и была в сущности совершенно права. И Уитсом жил, а кабинет… кабинет первого графа Босуэлла так и стоял нетронутым.
– Смотря какую семью вы имеете в виду среди нашего многочисленного рода, лорд Алекс, – безмятежно отозвался Уитсом. – Если Хепберны Уитсома, в чем я лично сомневаюсь, так это мой отец Александр Уитсом, а если Хепберны Хейлса, так это мой кузен Патрик. С чем вы прибыли?
– Вы разве не читали письма?
Так он и писал!
– Признаться, гонец не намного опередил вас, я и не стал любопытствовать, ожидая, что все без искажений бумаги узнаю сразу из ваших благородных уст.
Кузен Джеймс не только безбожно врал, так еще и посмеивался. Чтоб он, да не сунул свой клюв в письмо! Никогда не поверю. Алекс же закипал, по глазам видно было:
– Ну, так узнайте! Прием с дороги, ужин были весьма кстати, признателен вам, но прибыл я не для того, чтоб распивать с вами запасы рейнского прежних графов. Я, видите ли, намерен жениться на вдове покойного Босуэлла. Однако другая вдова – предыдущего покойного Босуэлла – решительно не желает мне дать полный отчет о средствах, оставленных во вдовью часть Агнесс Стюарт Хепберн. По мне, так это недостойное поведение – ни как с родичем, ни как с давним союзником вашей фамилии.
– Возможно, – предположил кузен Джеймс, покручивая в холеной руке чеканный серебряный кубок, рассматривая вьющуюся по нему поблескивающую лозу, – все дело в том, что младшая вдова не желает замуж? И старшая не видит причин неволить ее? Хотя как можно не желать за вас замуж, могучий лорд Алекс, я, право, не понимаю…
– Мне, – Алекс поднял темные глаза на нашего ректора, как два пушечных жерла уставил, – дела нет, кто там за кого не желает. Уговорю. Куплю. Очарую. Делов-то? Но я должен знать, что именно я беру за себя замуж, кроме крови и красоты. Первый раз ее выдавал замуж сам король, и не мог выдать голой – никак не мог. Адам брал ее не только ради утверждения в правах наследства, я это знаю наверняка. И знаю, что знаете это и вы. Я хочу достойное приданое моей жене, выдаваемой из дома покойного мужа – вполне понятное для жениха желание, не так ли? И вам придется ввести меня в курс дела, несмотря на все происки старой графини, ибо я знаю…
Я ожидал, что тут он снова прибегнет к шантажу, но ошибся. Уистом был не тот человек – несмотря на недостаток в нем физической мощи – кому можно бы угрожать. Уитсом спокойно ждал.
– Я знаю, что вам, Хепбернам, предложить. Уитсом, вы ведь занимались делами Хейлса после смерти кузена Адама? Найдите мне бумаги по вдовьей части. А я…
– Что?
– Осенью я отдам вам казну королевства – уступлю должность казначея Его величества.
– Слово?
– Слово Хоума!
Не знаю, что подумал тогда кузен, но Алекс в миг нелепого на первый взгляд обещания выглядел совершенно пьяным, и не от вина отнюдь. В этом был весь Алекандр Хоум – с головы до ног – бросить вызов самой судьбе, когда та, шлюха, не желает исполнить его прихоти сей же час, немедленно. Или же он тогда уже думал о французской авантюре… и в рассуждении об Олбани, конечно, мог рискнуть и местом казначея, предполагая себе вперед иные, высшие блага. Теперь уже не узнаешь. Но пока я размышлял, Уитсом кивнул, протянул Алексу через стол руку – белую руку прелата и ученого – а потом дьявольский огонек мелькнул в глазах черного дрозда:
– Благодарю вас, лорд Хоум. И… сожалею, у меня нет этих бумаг.
На минуту мне показалось: обведенный вокруг пальца Алекс, рискнувший половиной своего достояния ради похоти, сейчас бросится на Уитсома с кулаками, но кузен продолжил:
– Но… нам поможет Джон, не так ли? Брачный контракт Адама Хепберна и Агнесс Стюарт наверняка хранится в Хейлсе, у госпожи графини старшей.
Зачем договариваться с женщиной, которую хочешь, если можно купить мужчин, которые к ней близки? И они продадут тебе ее, как товар, как дойную скотину. Это я прямо и высказал кузену Джеймсу, когда мы дождались отбытия предполагаемого родственника ко сну. А была это та еще задача – Алекс пил, как полагалось шотландскому лорду, с ног не падая, скотина, сохраняясь в трезвом уме. Весьма довольный ужином ректор уже собрался подниматься из-за стола, как я остановил его вопросом:
– Вы, Джеймс, не поторопились ли?
– Поторопился? – он явно не понимал. – И с чем же?
Если бы Адам при назначении на свободный епископат в Брихине как глава рода поддержал бы не меня, а Джеймса, сидел бы кузен сейчас на севере, в старом доме с видом на круглую башню монастыря. Не было бы ему нужды сновать при дворе в поисках корма пожирнее, не стало бы и нужды продавать вдову Адама. Но кто мог знать о таком повороте полгода назад? Тогда казалось, что Адам вечен.
– Со всем этим сватовством Хоума.
– А. Нет. Не думаю. Ваша невестка получит годного мужа. Но можешь сказать, что беспокоит тебя.
За время дороги из Хермитейджа я нашел пристойный ответ:
– Это не только муж моей невестки, но и будущий отчим моего племянника. Нашего графа.
– Ах, это! – Уистом только пожал плечами. – Так ведь там старый Джон, с графом, ты думаешь, он позволит какому-то отчиму приблизиться?
– А если его не станет? В летах он немолодых.
– Старый Джон переживет всех, хоть вон того же Алекса, еще на могиле спляшет. А если его не станет, подберем кого-нибудь нового, нашего.
– Отчим может сам заявить права на опекунство, об этом вы не подумали?
– Это ты не подумал о том, что при наличии стольких родственников по крови мужского пола ни один суд не отдаст опекунство отчиму. Муж матери? При наличии троих дядьев и Бог знает какого количества кузенов? Да еще пока жива первая графиня? О нет, Джон, беспокоиться тут не о чем. И что тебя, кстати сказать, действительно беспокоит?
– Лишь то, что вы, Джеймс, продали живого человека, как овцу на ярмарке – за бо́льшие блага.
Казалось, он удивился:
– За большие блага? В своем ли ты уме⁈ То блага не только лично мои, но великая власть семьи. Власть семьи, Джон – только это и имеет значение. Не похоть, не чревоугодие, не минутный каприз сластолюбца, но незыблемая власть, Джон Хепберн. Ибо истинная власть заключается не в том, чтобы унижать силой, но в том, чтобы заботиться о слабых. Я и позаботился о вдове Адама в той мере, в какой позволял случай, обменяв ее руку – да, дорого! – на большую власть для того, чтоб заботиться о большем числе слабых. Я ли грешен? Я ли неправ? Или ты считаешь, что она счастлива в доме твоей матери – в одиночестве и отверженная?
– Я считаю, что следовало предоставить ей выбор.
– О, она сделает выбор. И, поскольку женщина она умная, сделает выбор верный – между благополучием своего ребенка и его неблагополучием. Я дал ей возможность послужить Господу по ее женской природе, плодя и размножая чада в новом браке. Скорбь не плодоносна, плодоносна только новая жизнь. А продавать можно и нужно всех, Джон.
– Всех?
– Всех. Особенно тех, кого любишь. Для их и своего блага.
– Да разве ж вы, Джеймс, любили когда-нибудь⁈
Он взглянул на меня так, как я того и заслуживал, шестнадцатилетний слепой юнец. И урок его мне не нужно было повторять дважды.
Они просто сдали ее.
Они ее сдали.
Всевышний Боже славный, освети тьму сердца моего и дай мне истинную веру, ясную надежду и совершенную любовь, разумение и познание, Господи, чтобы исполнил я Твое святое и истинное призвание.
