Текст книги "Младший сын (СИ)"
Автор книги: Илона Якимова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 34 страниц)
41
Шотландия, Ист-Лотиан, Хейлс, сентябрь 1513
И в тот приезд не увидел их вместе, ровно как и хотел.
Я ехал полями, полными туманом, то и дело натыкаясь на отряды пеших и конных, текущие к границе и к побережью. Адам вместе с письмом прислал за мной дюжину ребят, что показалось мне сперва излишней предосторожностью, но теперь над моей головой покачивался штандарт Белой лошади – те, кто не успел убраться с дороги заранее, почтительно расступались. Я пришпоривал галлоуэя, и люди густой коричневой массой смыкались за нами, как торфяные воды реки. Имя ей было – Стикс.
– Что это они, Йан?
– Так ведь смотр же, мастер Джон. В Колдстриме. Ожидают только сэра Крейгса, да его милость епископа, а там и выступим.
Только тут, при виде этих пеших вилланов, в криво сидящих, непривычных им джеках, стальных боннетах, с пиками, которые несли они, словно цепы для обмолотки зерна, мне пришло в голову, что сэр Крейгс, королевский конюший, имел основания выглядеть постаревшим в этом году. Так, значит, король решил всерьез постоять за Старинный союз? Быть того не может, какая нелепость. Всё всегда можно решить переговорами, так, кажется, говорил Адам.
Вокруг Хейлса кипело. И у ручья кипело, и на том берегу Тайна.
Лагерем вокруг замка стояли лорды, подчиненные хранителю Трех марок и командиру королевского авангарда графу Босуэллу: Хоумы в количестве трех наших безбашенных кузенов, Хеи Йестера, молодой Хаулетт Хей со своими людьми, Синклеры – их лорд был женат на нашей тетке, большой отряд красавчика Треквайра, Хепберны всех мастей – из Хейлса, Бинстона, Крейгса, Уитсома, Болтона, Ролландстона и даже Ваутоны, надо же. Адам Крейгс опередил меня в дороге и нынче расхаживал меж палаток вперевалочку, вел разговоры за жизнь с командирами сотен. Патрик с Уиллом были приставлены к делу, носясь из конца в конец лагеря с поручениями от дяди – и оба так заняты, что даже не отпустили мне вслед никакой обычной грубости. От ржания коней дрожал воздух, кроме тумана он был полон острого запаха навоза, лошадиного пота и человечьей мочи. То тут, то там взвивались вверх дымки костров, откуда-то густо потянуто потажем с бараньей головой.
Двор замка также был месивом людей, лошадей, штандартов. На ступенях часовни, подобно филину, вылезшему из дупла среди бела дня, перетаптывался отец Катберт – как будто постаревший вдвое с нашей последней встречи – вжимал седую голову в плечи, тянул куда-то вдаль, над головами людей, крест в скрюченных пальцах. Кого он желал заклясть – мне неведомо. Но под руку его карающего милосердия внезапно пришелся я – и тут же он отдернул распятие, словно обжегшись.
Граф Босуэлл был в холле. Первое, что я увидал – как горит его фигура, обугливается на фоне огня в камине, как огонь пожирает его, облокотившегося на каминную доску в беседе с лордами. Все они был там, спасающиеся от сырости сентябрьских полей: Джонни Хей Йестер, его братец Ланцелот Хей, отхапавший по браку наследство ведьмака Хаулетта, шурин Адама Джейми Треквайр, похожий на свою сестру, как близнец, лорд Генри Синклер… Все они были там и все горели в огне камина так, что слепило глаза.
Адам заметно осунулся и был необычно серьезен. Когда он, махнув рукой, шагнул ко мне от камина, группа мужчин, двинувшись вслед за ним, рассыпалась, словно угли из очага… все они стали снова живыми. Мне полегчало.
– Пойдем, – брат тронул за плечо, увлекая за собой. – Нужно поговорить.
Принимая приветствия кинсменов и родичей, протягивая руку с фамильным перстнем для поцелуя, Адам шел, рассекая волны людей во дворе, но повернул вовсе не к Западной башне – к себе, и не к Восточной – к леди-матери, занимавшей теперь бывшие покои девиц Хепберн. Босуэлл нырнул в воротца на реку близ кухни, спустился по влажной траве на берег Тайна, обернулся ко мне, медлящему наверху, кивнул… я, оскальзываясь, пошел за ним следом. Мальчишкой то было любимое его времяпрепровождение – сидеть вечером здесь на берегу, глядеть в бурление свинцовой воды. У Тайна норов Хепбернов – с изъяном, без жалости, без пощады. Теперь один из Хепбернов стоял и смотрел в воду, надеясь выгадать свой жребий. Пенные бурунчики на перекатах здесь всегда похожи на гривы коней. Ниже по течению на мостках прачки стучали вальками, и этот мерный звук вторгался в мои размышления, назойливо и однообразно.
– В Брихине, – сказал вдруг Адам, – при церкви круглая башня, как у ирландцев… а прежде там была община кулди. Я знаю, тебе по нраву диковинки.
– Приходским священником? – переспросил я на всякий случай.
– Зачем? Священником в приход я мог определить тебя и здесь, с помощью-то дяди Джорджа. Но ты рожден не для малого. Брихин – очень старое место. И очень красивое… говорят. Доберешься – взглянешь, там сейчас заправляет всем епископский викарий из Дугласов. Смотри за ним в оба.
– То есть, я теперь… епископ?
– Именно. С чем и поздравляю тебя, но также и всех нас. Конечно, епархия перейдет под твою руку только к совершеннолетию, но это и сейчас дело решенное, все бумаги выправлены и одобрены полгода назад. Это большой кусок и большая власть, Джон. Единственное, далековато…
Душа моя возрадовалась. Далековато от Хейлса – именно то, что мне нужно.
– Ты сядешь северней, чем старый Джон. В твой герб теперь следует добавить митру епископа. Мы дотянем руку до самого сердца графства Ангус – «Кто-Рискнет» лично ходатайствовал за тебя перед королем, когда место освободилось. Это ли, – Адам улыбнулся, – не полная капитуляция?
Взращенный отцом в духе соперничества с фамилией Дуглас, он не мог не ощутить маленького триумфа теперь. В глубине своего великодушия Адам тихонько радовался каждому новому куску, отгрызаемому от них.
– Это твоя работа? – спросил я честно.
– Нет, твоего крестного и немного Марго… и я рад, что она тоже любит тебя, младший.
– Как она?
– Ей скоро родить, мы давненько не виделись. Но вроде все благополучно. Напиши, она будет рада. Она сейчас как раз там, по соседству, в твоей епархии. Тебе нет необходимости отправляться на север сразу же, я бы хотел, чтоб ты остался в Эдинбурге, не в монастыре, а при нашем епископе Островов… мне нужен свой человек из молодых при дворе – в те дни, когда меня там нет. Дядья и кузены – прекрасно, но нужен брат. Как же жаль, что ты младший, Джон…
И это он говорит мне! Но мысль Босуэлла нырнула глубже.
– Ты приглядел бы тут за всем, будь вторым по праву наследования. За Агнесс. За моим сыном.
Непривычно было слышать от Адама сомнение в будущем, хотя он всегда был практичен. Усталое, осунувшееся лицо, вертикальная складка на лбу меж бровей – он выглядел старше своего возраста. Крупный, темноволосый, с яркими глазами дикого зверя, очень живой и сильный, совсем настоящий. Первочеловек, который не престанет являться в своих потомках вовеки. Но видение, посетившее взор у камина в холле, преследовало меня:
– Ты что-нибудь чувствуешь?
– Ничего особенного. Нас больше, мы одолеем, а то они уйдут и без боя – без короля-то, Генрих же во Франции. Но шальной болт, знаешь ли, прилетает и так… Полусредним нельзя давать власти, они не взращены для нее и не готовы. Тут отец просчитался, а ошибку надо будет нам выправлять всем родом.
– А я?
– А ты, – он улыбнулся, – даровит больше, чем они оба, взятые вместе. Не забывай об этом.
Штандарты знамен, свисавшие с потолка, фамильные гербы и кличи, которые звучали сейчас под сводами зала так часто, что робкая флейта начинала пищать мимо нот, тамбурин терял бубенцы. «Стой и сражайся!» – Гордоны, «Всегда прихожу на встречу!» – от таких кровей кто мог родиться, кроме Адама, безупречного в доблести? За каждой волной здравиц молодому Босуэллу поднималась новая – с иного края стола, с иного стола. Дядья, Адам и леди-мать на высоких местах, мы трое – ниже. Последний раз мы сидели так вместе до момента, когда скончалась эпоха, когда век пятнадцатый переменился на следующий. Календарь календарем, но для меня водораздел проходит именно по тысяча пятьсот тринадцатому – уж слишком все изменилось после. И те, кто остался, изменились тоже.
Место молодой графини красноречиво пустовало. Невестка затаилась в Западной башне, велев принести к ней мастера Босуэлла. Камеристка доложила вдовой графине, что леди проплакала от волнения весь вечер, но с малышом успокоилась и сказала подать ужин к ней в комнаты.
– Прискорбное неумение владеть собой, – обронила на то леди-мать, поджав губы. – Могла бы и почтить присутствием наших гостей!
Адам улыбнулся, но ничего не сказал. Что ж, понятно, у Хепбернов всё опять не слава Богу. Тем временем наш мастер Хейлс, Патрик, выкрутился со своего места на лавке за ближним столом, протолкнулся к Адаму. Наклонился у того над плечом:
– Не как графа прошу… А как брата!
– Я всё сказал. Ты останешься здесь.
– Я останусь здесь, пока вы будете валить сассенахов⁈
– И ты, и Уильям. На вас защита Хейлса, случись что… А валить – это громко сказано. Валить, скорей всего, никого не потребуется. Король Генрих во Франции, у Суррея – тысяч пятнадцать, нас уже вдвое больше. Мы идем просто взмахнуть штандартами, чтоб южане обоссались со страху. И довольно скоро вернемся.
– Эти обоссутся, пожалуй, – проворчал Крейгс, имеющий весьма обширный опыт общения с населением Нортумберленда.
– Благословением Божьим еще и обосрутся вдобавок, – невозмутимо заключил его милость епископ Островов. – Прикажите, что ль, еще оленьих окороков, сестрица!
Треквайр уже верховодил хмельными Хоумами и запевал песню на нижнем конце стола.
42
Ранним утром седлали коней. Адам шел, как полагается Босуэллу, на белом. Агнесс так и не казала носу из Западной башни, успела ли хоть с мужем проститься? Бог весть. Два тяжелых боевых жеребца – гнедой и рыжий – фыркали друг на друга, взмахивая хвостами, как флагами, для королевского конюшего Крейгса и для епископа Островов, их люди уже стояли в поле за стеной. И флаги, вымпелы, штандарты парили над всем двором, я перечел их снова: Хепберны, Хеи, Хоумы, Хаулетт, Синклер, Треквайр. И только штандарт лорда-адмирала короны еще был свернут, как куколка бабочки, притаился в коконе своего чехла. Он развернется уже в полях Нортумберленда, сея ужас среди сассенахов. Дядя Джордж самолично отслужил мессу, и они переговаривались, спускаясь со ступеней часовни: Адам, уже в дорожном длинном плаще, и дядя Крейгс, и епископ Островов. Через четверть часа, когда пажи облачат их в доспехи, они покинут Хейлс. Подводы с амуницией и провизией уже отправились чуть вперед армии, сборной точкой ист-лотианских был назначен Колдстрим. Когда я смотрел на них, ощущение семьи настигало меня. Три сына было у моего деда, и вот стоят из них двое, разные, но единые, как пальцы одной руки. А следом стоим мы четверо, разрозненные, как листья по осени. Но у Адама, у Патрика, у Уильяма родятся в свой черед сыновья, нас будет много… всех, кроме меня. И только я исчезну.
Меня будет мало, а после я исчезну совсем.
Последнее, что я помню из того дня – Адам на белом жеребце, в проеме ворот Хейлса, солнце играет на чеканке его доспеха, отцовский плащ облегает плечи. Мы трое оставались на ступенях лестницы, ведущей в холл. В окне Западной башни тонкая рука отчаянно размахивала платком. Адам взглянул вверх – и дал жеребцу шпоры.
Короткий всхрип заставил меня обернуться – словно ударом крови в виски, я вдруг увидал леди-мать.
Она плакала.
Она!
А они двинулись к Трапрейну и вскоре скрылись в его тени. Со стены стали неразличимы и пыль из-под конских копыт и тележных колес, и реяние штандартов.
Шотландия, Ист-Лотиан, Хейлс, 10 сентября 1513
Ждать пришлось недолго, всего-то два дня. Новостей не было, гонцов не было, они просто скоро вернулись, как обещал Адам. И еще прежде них самих в Хейлс вошла тишина, предваряя их достойнейшее возвращение. Ужасающий, страшный звук, когда внезапно, среди бела дня вся жизнь вокруг тебя смолкает, вплоть до стука сердца в твоей груди. А ты смотришь и не веришь себе. Тебе не надо в это верить. Но выбора не остается. И я ее помню, тогдашнюю послеполуденную кромешную тишину, упавшую на Хейлс внезапно, как моровая язва. Даже голуби на башне Горлэя замерли, вжавшись в серый камень стены. Надо всем двором не витало ни звука. Никто не закричал сразу. Никто не кричал и потом, когда раздались первые нетвердые звуки пиброха на волынке «Мы больше не вернемся»…
Во двор въезжала телега. Тела переполняли ее, словно бараньи туши, везомые с бойни – их и в самом деле везли с бойни. И то, что билось о борт ее, черная спутанная шерсть в крови, укрытая отцовским плащом «олд-хепберн», было головой Адама.
Мертвого Адама, мне достаточно было взгляда.
И земля ушла у меня из-под ног.
Адам лежал, как живой. И, мертвый, к нему привалился Джеймс Стюарт Треквайр, вместо левой половины лица – безобразное месиво. На другой подводе рядом лежали, обнявшись от тряски по-родственному, завернутые в собственные окровавленные плащи и грязные штандарты Адам Крейгс и епископ Джордж. Я помню звериный вой невестки, помню, как она, побелев, упала. Помню мертвое молчание окоченевшей от горя матери. Патрик унес наверх обеспамятевшую Агнесс, а мы с Уиллом подняли Адама, чтобы перенести его в холл, где покойного графа обмоют и обрядят согласно сану. Там спешно готовили покойницкие столы, затягивали вчерашние пиршественные покрывалами.
Он был тяжел, огромный и неживой, и обрывал мне руки, когда черная косматая голова соскальзывала и била мне в грудь. Когда я опустил его на стол в зале, на моих руках была кровь, сгустившаяся и ржавая.
Кровь брата моего.
43
Что мне на небе?
И что могу захотеть от Тебя на земле?
2. Кровь брата моего
Все, что не убивает нас – делает ли сильней?
Брат Лев, пиши.
Восхваляем Ты, мой Господи, за сестру смерть телесную, которой никто из людей живущих не может избежать. Горе тем, которые умирают в смертных грехах; блаженны те, кого настигнет она в исполнении Твоей святой воли, кому смерть, настигнув, не причинит зла. Восхваляйте и благословляйте Господа моего, благодарите и служите Ему с великим смирением.
Был у меня брат мой Солнце, был господин и глава рода. Нынче солнце мое закатилось.
Первой опомнилась мать.
– Несите, – сказала она, – тела.
И по тому, как еле слышно она запнулась перед вторым словом, я понял, что переход еще не свершен, что она еще мыслит о павших как о живых.
Тьма не для нас одних, вой не по нам одним. Побережьем и мимо Хейлса текли остатки армии, оставляя на память умерших в каждом дому до самого Эдинбурга. В спешке, боясь англичан, там, говорят, принялись укреплять городские стены, собирать-то ополчение было не из кого. У нас же на Границе во всех родах теперь одни старики и дети – мужчин во цвете лет не осталось. Все, кто что-нибудь стоил, погибли. А накипь всплыла. Наш зятек Арчибальд Дуглас, к примеру, или ошалевшие от крови и безнаказанности братцы Хоумы, бешеные псы Керры. Стервятники кружили над полем Флоддена, тело короля увезли сассенахи, шотландцы же обирали мертвых и резали своих – аббатство Келсо, где прежним аббатом был бастард короля, взято штурмом, а на немытые патлы Тарна Керра, не могущего связать двух слов на родном, не то что на латыни, водрузили митру нового епископа. Дома горели повсюду, сводились кровные счеты blood feud. И некому было воспротивиться: новому королю год от роду, королева-мать в тягости. Cложил голову Генри Синклер, Совиная лощина Хаулеттов стала гнездом вдовы, Джонни Хей из гоблинского Йестера лег рядом с Адамом, рядом с каждым безымянным из десяти тысяч мертвых. И на костях их плясала смерть, плясал раздор Приграничья, поднявший голову, кормящийся от плоти сирот. А наш сирота был тут, в Хейлсе.
Да, первой опомнилась мать:
– Уилл, начальника стражи ко мне. Гарнизон в боевую готовность круглосуточно!
Волна от Флоддена в первую очередь плеснет по Хейлсу, но Хейлс выстоял против Хотспера, выстоит и теперь. В Крайтоне Крейгс, мир душе его, предусмотрительно оставил добрый отряд и сильного командира, а Хермитейдж не возьмет никто, если только замок не сдадут изнутри. Но первое дело – Хейлс. И мальчик, конечно. Тот, который там, в Западной башне, мальчик с фамильным, ненавистным мне именем.
Не в том беда, что человек смертен, не в том даже, что он внезапно смертен, а в том, что английскими мечами подсекли всех. Не на кого положиться, опереться не на кого в час потерь. Кто остался? Только церковники – старый приор Джон далеко на севере и Джеймс Хепберн Уитсом, клерк короля, ректор Далри и Партона, при дворе. И двоюродный дядя Уитсом, который за немощью не помощник, как бы самого спасать не пришлось. Что завтра? Война? Ждать ли осады? Или Шотландия уже пала, как пал ее король? Наверняка ведь сассенахи воспользуются удачей. Когда еще им удавалось положить на поле боя нашего государя? Когда так захлестывает, единственное, что возможно – опереться на волю Господа. Мы были в молоке тумана, наползавшего с холмов. Даже с погребением… Куда ему теперь, второму граф Босуэллу, владевшему своими землями и своей женой так кратко, так горячо – в Хаддингтон? В Престонкирк? И кто будет хоронить его? Кто прибудет на похороны? Те, кто могли это сделать, лежат на столах в зале с ним рядом, их обмывают женщины Хейлса. Мы привыкли полагаться на старших, и вот старших мужчин в роду вовсе не стало. Верней, старшим мужчиной в нашей семье стал брат мой Патрик Хепберн, мастер Хейлс, девятнадцати полных лет от роду. Никогда в жизни я не видел у него такого лица.
Мертвые – самое больное, но не было времени чувствовать боль. Остатки наших из разгромленного авангарда покойного лорда-адмирала Шотландии – их тела и души требовали присмотра. Всю ночь в кухне пылал огонь под котлами, в них грели воду, пропаривали травы, готовили лечебные настои, обмывали раны живых. Отец Катберт, постаревший на десять лет, смердел не только обычным запахом плоти, но черной тоской пропущенной через себя смерти. Я взялся за живых, чтобы не думать о мертвых – и стоял возле старухи МакГиллан, перевязывал раны, исповедовал умирающих. Больница «Светоча Лотиана» дала мне достаточно практики управиться с тем и другим. Я видел тогда много смерти и повзрослел на десяток лет. Не помню, скольким в ту ночь я сказал отпущаеши. Никто из них не хотел умирать, и менее всех – молоденький конюх Том Престон, в числе прочих наших отбивавший у англичан тело моего брата. Левая рука Тома от локтя вниз представляла собой сплошь бесформенное месиво раздробленных костей, полное грязи и гноя, шестопер, что ли, прошелся по ней, не знаю. Том смотрел на нас – на меня, старую Элспет и Джока Кокберна, лекаря, спешно прибывшего из Хаддингтона – глаза его были полны ужаса. Прозвище лекаря – Скорняк – доброго не обещало. Мы с Кокберном тоже переглянулись. Престон был старше меня разве двумя годами, но ему едва ли выжить, если только калекой.
– А ну, держите его! – хмуро приказал Скорняк, а один из его подручных тем временем ловко стукнул беднягу Тома колотушкой по затылку, и тот обмяк. – Руку ему не спасти, милорд…
Милорд епископ – не то же, что мастер Джон. Я кивнул, как будто это что-то решало. Противно хрустнула кость, обрубок повис на лоскуте кожи, Скорняк споро дорезал, натянул, начал шить по-живому. И пока он прокалывал, шил, протягивал, пока пальцы его жирно скользили в крови и гное, я думал о возмужании – что ж, ныне оно свершалось стремительно, и все мы были глина в окровавленной Господней руке.
Стемнело. И я пошел к мертвым передохнуть от живых.
Не знаю, Агнесс справилась ли с собой быстро или, напротив, удар был так силен, что она не чувствовала сейчас ничего – как оглушенный Том Престон. Вдова моего брата сама обмыла тело покойного мужа и зашила раны перед погребением, не допустив к нему никого. Сама переодела в чистое. Пальцы ее перебирали темную гриву Адама, вычищенную от запекшейся крови, жестом, от которого у меня шел мороз по коже – она касалась его, как живого. Она его ласкала! А после подняла голову, показала нам белое лицо, с которого полыхнули зеленые глаза – и попросила оставить их вдвоем. И тут отступила из часовни даже моя мать. Все то время, пока Скорняк кромсал на дворе полуживых бойцов, пока непокорно хрипели, пока терпеливо отходили умиравшие, все то самое время и долгую часть ночи вдова Босуэлла оставалась с ним. С Крейгсом и дядей Джорджем в холле был отец Катберт, я же пошел к брату. И когда ступил в часовню далеко заполночь, то понял, что она все еще там.
Она не просто была там, она лежала возле его тела без чувств.
Мигали свечи у алтаря, пятна света метались от дуновения ветра – единственное живое, что шевелилось во мраке. С распятия на чету влюбленных пристрастно глядел Господь. Эти двое были друг подле друга, словно уснули, устав от жизни и от любви. Словно оба были мертвы или оба живы. На минуту, на кромешную минуту дикая мысль пришла мне в голову – мне показалось, будто Адам обнимает ее… прежде чем я понял, что это ее рука оплетает мертвое тело, укрытое отцовским плащом. Я сам словно оледенел, не мог сделать ни шага. Не мог двинуться к ней, окликнуть, поднять, вынести на руках. Правду сказать, я и боялся к ней прикоснуться, осквернив эту ночь – и правду брака моего брата. Но оставлять Агнесс на его теле никак не следовало. На негнущихся ногах вышел я из часовни, кликнул слуг, чтобы позаботились о невестке, опустился на лестницу, сам не в силах идти, и, сидя на ступенях, заплакал. Впервые за этот бесконечный день.
И в последний раз.
