Текст книги "Младший сын (СИ)"
Автор книги: Илона Якимова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 31 (всего у книги 34 страниц)
83
Шесть часов пополудни по солнцу – не то же, что шесть часов монастырских. Подстелив плащ, лежал я на мшистом взгорке вблизи старой лесной тропы и смотрел в переплетающиеся надо мной кривые ветви изломанных деревьев, когда услыхал это: женский стон, жалобный, словно подневольный, прозвучал поодаль. Затем снова и снова. В голосе было явное страдание. Хоть женщина и не звала на помощь, я пошел на высший зов в чащу. Иногда она и прямо кричала. Звук то затихал, то раздавался вновь – я обнажил нож, подбираясь ближе к его источнику. И только подойдя, понял, что здесь нужна не помощь, а экзорцизм. Ранее мне доводилось слышать о таком, но видеть не видел – когда ведьма занимается любовью с дьяволом, заметно лишь женское тело, смертное, но не сам ее господин.
И вот теперь ведьма, совсем юная, но явно не девица, и впрямь лежала на подушке из трав, одна, навзничь, обнажив грудь. Девице не пришла бы в голову та поза, в которой я застал ее, выйдя из чащи аккурат меж ее раздвинутых ног, вовсе не скрытых ни сорочкой, ни юбками. Закрыв глаза, извивалась она на влажной земле.
Мне стало жарко. Я смотрел и смотрел.
Выгибаясь в зарослях папоротника, простертая, непристойно открытая передо мной, она щипками терзала соски нежной груди, округлой и белой, покуда те не налились кровью. Мне следовало подать голос, но лучше убраться восвояси – а я не мог. Я только смотрел, как расходятся ее ноги, обнажая моему взору сокровенное.
Затем бедра ее затрепетали, содрогаясь, она задвигалась понятным образом – принимая невидимого хозяина, поясница прогнулась, как если бы вбирала мужчину все глубже. Невероятно, но я бы поклялся, что она сейчас не одна… В голове шумело. Багровая рана женского естества взирала на меня самого – как бездна, в которую я скользил.
– Пожалуйста, – вдруг попросила она, не открывая глаз, стараясь унять зуд руками, раскрывая себя особенно широко, – пожалуйста… снизойди! Не могу больше! Скорей!
Не оставляло сомнений то, о чем она просит.
Я не ищу оправдания делам человеческим наущением дьявола, я говорю как есть. Все, что творим – творим именно мы. Нож выпал из моей руки, я шагнул вперед, упал на колени, путаясь в одежде, подминая ее под себя.
И вошел в нее, текущую похотью, словно по маслу – если она и случалась с дьяволом, то не заметила подмены – и трудился до тех пор, пока отдельные ее вскрики не слились в сплошной трепещущий на губах стон. Я занял место Сатаны у нее между ног и кончил бурно, залив ее семенем, словно между нами впрямь произошло черное таинство – и ко мне перешла часть силы ее подлинного любовника. Во всяком случае, поднимаясь с нее, я ощущал себя именно так… и меня пошатывало. Отвалился в сторону и лег на траву рядом с ней. Молодая женщина засмеялась, мягко потягиваясь, как после приятного сна, растирая ладонью влагу на том месте, которое только что покинул я.
– Бравый наездник ты, маленький монах… а можешь еще?
– Могу, – огрызнулся я, пробуя отдышаться, – еще попросишь остановиться. Тебе заправить сейчас же?
Все так же не потрудившись прикрыться, с задранной до пояса юбкой, она повернулась ко мне, прильнула, сладко поцеловала. Впервые взглянула в лицо. Глаза зеленые и пьяные, как хмель, острый язык – легкий, как у гадюки. В рыжих волосах – веточка вереска, на виске – прилипший стебелек мха, повторяющий ход вены.
– Конечно, – отвечала, ничуть не обидевшись. – Немедленно, пожалуйста.
И она не попросила остановиться.
И ни разу не попросила пощады, до самого конца.
Но вот время-то действительно остановилось, миры и звезды померкли, никого не стало, только черная, чистокровная похоть жила во мне, жгла ее. Совершенно уверен, ей было больно, но боль только увеличивала, подогревала ее жадность ко мне. Не знаю, когда я оторвался от ее груди, когда ее руки выскользнули из моих волос, но небо уже серело, над нами смеркалось. И никогда еще я не чувствовал себя лучше, несмотря на свое несомненное падение.
– Улица Псалмопевцев, – она наконец поднялась с земли, отряхнула юбку, не потрудившись вытереть исподним бедра от моего семени. – Джедбург.
– Почему ты думаешь, что приду?
– А то я лютых кобелей не встречала.
– Бордель? – спросил я, прищурясь.
– Зачем? – она не обиделась. – Спросишь дом вдовы Керр. А ты вправду монах?
– Нет.
– Беглый? Расстрига? Священник? Почему я тебя не знаю?
– А как зовут-то тебя?
– Агнесс.
Грех обманул меня снова.
Шотландия, Средняя марка, Джедбург, июнь 1514
Уот, скотина этакая, только засмеялся:
– Агнесс, ненасытная рыжая сучка? Больная на голову? Дружище, ты наивен, она дает всему Джедбургу! Ты не мог бы выбрать сливную лохань просторней.
Крайности в натуре Хепбернов, избегать их меня научил горький опыт. Но тогда опыта не хватало. Имя у нее было самой чистоты – Агнесса. Я изгнал из этого имени агнца, для меня она стала – Несс. Пророческое поименование, если помнить про кровь кентавра. Яд, яд был в ней, которым я не мог насытиться, как не могла она насытиться мной. Что влекло ее больше – член, тонзура, привкус богохульства или мои глаза, которые, клялась она, любит? Они напоминали ей лед на Тайне близ моря, близ Бервика. Они и были льдом.
С ней я погружался во тьму, глубину которой измерить не дано никому, которая пугала меня тем, как полно я был вынужден отдаваться похоти, страсти, женщине. Тут я терял себя, как мужчина. С меня ей было нечего взять, но давала зато с чрезвычайной щедростью. Маленькая Несс. Кольцо моего копья, причуда моей похоти. Я всегда платил за любовь, это давало мне ощущение непричастности к любви – но только не ей.
Иголку легче всего скрыть в стогу сена, между травы. Знал ли я, что был одним из многих? Конечно. Но это не имело значения. Всякий раз, как приходил к ней – она ожидала меня одна, хотя не могла предвидеть, и я не сообщал о себе заранее. Лачуга на окраине Джедбурга, на улице Псалмопевцев, была окружена теми самыми домами, куда направлял меня сердобольный Уот – Несс жила меж этими девицами, давала им отвары трав от беременности и горячки, но проституткой в привычном смысле не была. Она выбирала себе мужчин сама, утверждая, что так ей велит дьявол.
– Несс, остерегись, я не хочу от тебя детей.
– Никто не хочет от меня детей. Но тебе не о чем беспокоиться. Ты не зачнешь ребенка. Ты не знал? – спросила она обычно, буднично. – С твоим проклятием это невозможно.
– Разве я проклят?
– О да. Но у вас, бедных, называют это крещением.
Так уж вышло, что я не верю в проклятия, хотя и видел то, что считают их результатом. Unblessed hand она же, напротив, считала благословением – и надо было видеть ее лицо, когда та самая рука входила ей между ног! Прислужники дьявола гордятся тем, что выворачивают наш мир наизнанку, ставят его вверх ногами, где белое – станет черное, и все в том духе. Сколько лет было Нессе? Я не спрашивал, пожалуй, около двадцати. Девица моего возраста не знала бы стольких хитростей человеческой плоти. Кто были ее родные? Понятия не имею. Чем жила она, я-то не давал ей денег? Какая разница.
Я приезжал от третьего до шестого канонического часа, проводя утро в скриптории аббатства за чтением Августина о первородном грехе, о плоти, несущей на себе знак смерти от рождения. А потом направлялся к ней, чтоб с ее помощью утвердить на себе Адамову, Каинову печать. Она всякий раз ждала одна, словно чуяла. И когда дверь лачуги с полпинка отворялась, меня встречал ее взгляд в упор – зеленый. Почти как тот, что у той. Не с первой встречи признался я себе, что просто нашел доступную, податливую, восхищенную моей мужской доблестью замену. Ее было – можно, и так, как я хотел.
Монахов на улице Псалмопевцев встречалось, и впрямь, достаточно. Но в Джедбурге никому и в голову не приходил мой сан – кроме августинцев, пожалуй, но те не знали, где я завсегдатай. Для всех я был молодой лорд из Хермитейджа, брат мастера Хейлса. Тонзуру под боннетом сразу не разглядишь. А Нессе доставляло неизъяснимую сладость знать, кто спускает в нее – хоть я не назвал сана и ей. Половина сладости ей была продолжительность и жесткость соития, половина – то, что она имеет слугу Господа нашего. Ибо я позволял ей и верхом. И это тоже стало пунктом обвинения.
Первым делом при встрече она бралась расстегнуть на мне джек, но я снимал лишь пояс с кошелем и дагой – и валил ее на кровать. Деревянный короб с соломенным тюфяком трещал под нами, каждый раз новобрачными.
– Тьма меня забери, как хорошо, что пришел… иначе я должна была бы пойти сегодня в лес, как в тот раз, когда мы встретились.
– Что ты там делала, кстати? Баловалась рукоблудием, грешница?
– Нет, конечно. Я ходила на встречу к Нему. Как каждый раз, когда нет мужчины, что смог бы напитать влагою мой земной огонь.
– Так ты с дьяволом случаешься?
– Конечно! Как же иначе? От каждой из нас он требует службы и клятвы. Клятвы телом. Я каждый раз клянусь Ему через одного из вас, кобелей. Но у Него семя холодное, и уд ледяной, жгуче-ледяной, с живым мужчиной оно куда как приятнее.
Ее проворная рука расшнуровывала гульфик, а после Несс припала губами к восставшему члену.
Я не сразу понял, что она то ли лжет, то ли больна. Но какое это было безотказное тело! Какое страшное было ощущение громадного могущества женщины через похоть… рыжая голова, склоненная к моему паху, кольцо горячих губ, острый язык, скользящий по стволу, жадно подбирающий капли семени. Прав был Уолтер Скотт, мне представлялась совсем иная картина, там, под веками, сомкнутыми желанием. Когда она молчала, дышала, стонала, вбирала меня, выжимала досуха, когда я не видел ее лица, не смотрел в глаза, раз за разом врезаясь в податливое тело, в упругие ножны – я оказывался в раю. Я владел той, которую желал свыше бессмертия души. Нет, время меня не лечит. Ведьма брала за яйца епископа плотно, жарко и обольстительно, мы оба испытывали предельное возбуждение от этой связи, потому как каждый имели не друг друга, но свою фантазию. Человек чувствующий, не бессмысленный скот, и вообще зачастую сопрягает тело не с другим человеком, но только с собственным воображением. И я имел мое воображение куда жестче, куда разнузданней, чем любую женщину – и так было всю мою жизнь. И никакое живое тело, кроме одного-единственного, не давало мне столь полного, острого удовольствия. Каялся ли я в этом? Случалось. Сожалел ли? Нет, никогда.
– Давай-ка, Несс, сверху, или тебе будет больно. Сегодня я не расположен щадить.
Утолив первый голод, я раздевал ее донага и нанизывал на заново жесткий жезл.
– О, милый! А вот отец Ансельм, заходивший к Чернавке Мэри давеча, против того, чтобы женщина сверху, говорит, что непозволительно…
– Да что он вообще понимает в том, каким образом позволительно! Пенетенциарий Бурхарда…
Но она повела бедрами вкруговую, и вместо цитаты из Вормсского епископа я зашипел сквозь зубы, прикрыв глаза, ибо естество мое оказалось стиснуто мышцами ее лона сладко и нестерпимо. Несс, дрянь этакая, наслаждалась моей беспомощностью, выражением моего лица, прилепляясь грудью к торсу, проникая языком в ушную раковину:
– Так каким же образом позволительно иметь между ног лицо духовное?
– Ровно тем же, что и бездуховное. Какая же ты все-таки сучка.
– Ежели я сучка, тогда ты мой кобель, Джон, и весьма резвый. Давай, рыженький, заправляй, да покрепче. Я хочу тебя сегодня во все врата. Отдери меня, как смог бы только Он!
Она не давала мне излиться куда-либо, кроме ее рта или лона. Впрочем, и те уста, что не говорят по-шотландски, также использовались ею вполне. Ее маленькая жемчужина перекатывалась у меня на языке, ласка исторгала у женщины хриплые, хищные стоны.
– Ох, Джон, подонок… да ты же сам дьявол, сукин ты сын! Бери меня, бери меня скорей, не могу больше… я хочу ощутить тебя во всю длину, твою мать! Лучший меч в моих ножнах… убей меня, Джон!
Вот разговоры, что мы вели с ней тогда. И не было тела, которым бы я так упивался. И кончала она, как дьяволица, извергаясь соками.
Я до сих пор иногда слышу ночами ее голос. Он зовет меня в бездну. И нам будет там горячо.
84
– Смотри не трехнись, – заботливо предупредил Уот. – Эк тебя понесло-то, голубчика… лучше бы и дальше ходил нецелованным. Было бы безопасней.
– Ты же сам советовал.
– Ну, советовал, – он поскреб в затылке под боннетом. – Ошибся, видать. С тобой, Джон, всегда ошибаешься. Всё у тебя не как у приличных людей.
Глупо спрашивать, откуда он выведал – сэра Уолтера подозрительно хорошо знали у Псалмопевцев. Я же пытался постичь, в самом ли деле моя женщина служит дьяволу, но в этом не преуспел. Теперь, спустя сорок лет, я думаю, что была она душевнобольной, но как странно больной – ровно только в том моменте, который касался падшего херувима Денницы. То лето я проводил наилучшим образом из возможных: утро в скриптории монастыря за чтением Августина, на полуденную службу помогал отцу Брайану, рассказывавшему мне о здешней земле и людях, на шестой канонический час оказывался у Псалмопевцев. Душа и тело трудились в равной мере, что еще нужно мужчине, даже если он священник? Разве что попытаться спасти ту, к которой припадаешь так часто, так жадно, как источнику чистой воды, не думая, сколь на дне там скопилось мути.
А если не будет просить милосердия, ты спроси у него, не нужно ли ему милосердия.
Когда я попал к ней в руки, вернее сказать – между ног, она уже была взята на заметку досточтимым настоятелем Джоном Линном. Слишком много возни в Псалмопевцах, куда более, чем мог безнаказанно допустить доблестный августинец, враг всяческой скверны. А что на свете скверней женщины?
– Несс, чем ты живешь?
– Ты разве сам не видишь? Или желаешь дать мне денег? У тебя не возьму.
– Я не дам.
– Оно и незачем. Потому что даешь нечто большее – самого себя целиком.
– Себя целиком? Нет, – заложив руки за голову, я смотрел в потолок хибарки, падающий, казалось, на наше хлипкое ложе. – Меня целиком никто никогда не получит, Несс, потому что сердце мое несвободно.
– А души у тебя вовсе нет.
– Нет.
Глупо отрицать очевидное. Неимение души давало неуязвимость. Я не желал быть слабым. Слабость – то, что годами выбивалось из меня сперва ударами родителя, затем травлей от братьев, потом монастырской дисциплиной. Рука ее перебирала сонные травы, а после скользила по моему лицу. Недолго, впрочем, задерживаясь на лице.
– Значит, нам сама Диана сулила быть вместе. Ты и я. Неблагословенный, не имеющий души, и жена, облеченная в солнце. Я видела ее в тех снах, что посещали меня в лесу, после того, как Он проливался в меня… и тогда она отражалась во мне.
– Господи, Несс, что ты несешь. Не проговорись при ком другом, дитя мое. Что это у тебя в руках?
– Беладонна, рута, кружева королевы Элинор.
– И зачем?
– Тебе не нужно знать, ты – мужчина. Твое дело проникать, проливать семя. Займись своим делом, рыженький!
И тут же вверх по бедрам взлетали сорочка с юбкой, и обнаженные бедра пленяли, и оплетали меня колени. Мы подходили друг другу, как ключ к замку. Вот только что именно скрывал отворяемый мною замочек… Ее невозможно было насытить, как невозможно насытить меня самого. Некий германский рыцарь, как говорит Нидер в своих «Наставлениях», совокупляясь с хорошенькой девушкой, обнаружил, что катается в грязи в объятиях мертвого зверя. Но мой зверь был очень, очень живой.
– Не нужно ли тебе милосердия?
– Отдери меня как следует, Джон!
Шотландия, Лиддесдейл, Хермитейдж, июнь 1514
Уилла, как и меня, беспокоило то, что не беспокоило Патрика. Второй месяц по нашим землям блуждал человек, должный нам не только приличную сумму денег, но и кровную месть за смерть сына – Симс Литтл Свиное ухо, рейдер, несмотря на свою мягкую, обаятельную рожу и плотное брюхо, отчаянный. Патрик все твердил – возьмем, никуда не денется – но занят был больше рейдами к южанам за скотом и движимым добром. Понять его тоже можно было, лето – время горячее, то, что не стянешь ты, уведут другие, однако и выпустить из внимания Симса полностью мы не могли. На севере он не появлялся – Глендиннинг и Лохвуд были о том одного мнения, значит, мог сколотить шайку ребяток где-то на Спорных землях. Уилл варил свою мысль дней пять, пока наконец снял с нее пенку и пришел к мастеру Хейлсу, но тот был хмур и недоверчив:
– А кто принес весть? Весть верная?
Уилл пожал плечами:
– Старого мерзавца видали совсем рядом, в Ньюкаслтоне. Ты ждешь, что он заявится сюда? Да еще подговорит кого ворота открыть?
Симс мог, и это мы знали все трое. До конца еще не проверен на излом каждый из своры, и который треснет, прежде чем мы возьмем Симса Литтла?
– И гнаться за ним ты считаешь доброй идеей? – уточнил Патрик.
– Гнаться – нет. Взять на живца – да. Разве он откажется от случая подсечь брата мастера Хейлса? – Уилл говорил серьезно, глаза смеялись. – Добыча жирненькая! Я буду долго говорить об этом где ни попадя, я выеду просто погулять, как много раз выезжал, но теперь – в ту сторону. Все ж знают, что я тюфяк на гнилой соломе…
– Да брось, – отмахнулся Патрик, имея в виду умученного Гилберта, – чего только с дыбы не сболтнешь.
– Не скажи. Есть слух – есть и погляд. Меня устраивает. Никто ж, кроме вас, не знает, что у тюфяка – цельный камушек внутри.
Рассудительность, так чисто явленная у Адама, из нас четырех, определенно, досталась еще Уильяму. И камушек у него внутри был основательный.
Патрик кивнул:
– Кого берешь с собой?
– Дюжины две. На больше сунуться побоятся. Да ори погромче за столом и на конюшнях, что отправляешь меня на охоту за дикой свиньей. Пусть знают, пусть передадут…
– Есть кто, кому ты можешь полностью доверять? Из тех, кто пойдет с тобой.
– Да, Поскакун.
– Уверен? Мне две новых могилы на старом кладбище не нужны совершенно.
– Насколько тут вообще можно быть уверенным. Он был в ссоре с Симсом, и он Тернбулл, не Литтл. Это важно.
Это крайне важно. Принадлежность фамилии и присяга лэрду – то, на чем стоит мир Долины и враждующих племен в ней. О христианстве тут и не слышали, кровная месть почиталась в высший закон. Мы и должны свершить высший закон, не закон Христа, нравится нам то или нет.
– Каждого из тех, кто пойдет с тобой, Уилл, я лично на ремни порежу тем самым Гилберта ножом – если что не так…
– Нет, – наш средний ухмыльнулся слишком узнаваемо. – Этого, братец, ты за столом не ори. Рановато будет.
Уилл Хепберн, громко спроваженный Патриком и мною, отправился на охоту за дикой свиньей на третьей декаде июня.
85
Шотландия, Средняя марка, Джедбург, июнь 1514
Весь июнь я засевал ее поле, все глубже погружаясь в пучину греха. Ибо не должно любить в женщине тело, не любя также и душу. Но Господь позабыл вложить ее ей. А мою ровно вынули и выпустили прочь, освободившееся место утяжелив крепкой похотью, огнем чресл, не утихающим никогда. Я был болен ее ртом, острыми сосками грудей, встававшими от единого прикосновения, щелью между ног, ведущей в преисподнюю – когда Хепберн не может залить жажду убийства кровью, он заливает семенем доступное лоно. Мужественность смеялась надо мной, зайдя со слабой стороны. На Троицу я спросил:
– Поедешь со мной в Эдинбург?
О чем я думал тогда? И чем я думал? Чем собирался заняться с ней в Эдинбурге, кроме понятного-то?
Но она посмотрела на меня снисходительно, как на младенца:
– Да разве ж я успею? И потом, ты же убьешь меня не поздней Дня Пресвятого Сердца – того, кого вы, бедные, зовете Господом нашим, а сами пьете кровь и едите тело его… Убей меня, Джон!
– Ты… в уме ли?
– Но у тебя же не будет не стыда, ни страха по твоему крещению, а я спасусь, распятая тобой, разве нет?
– Молчи. Ты не понимаешь, что несешь. Лучше целуй меня.
– Здесь?
– Ниже, – и она взяла ниже.
И как же точно взяла.
На третьей декаде июня я разве что не ночевал в аббатстве. Отец Джон Линн как-то в те дни обронил в трапезной:
– Вы юны, милорд епископ, для сана, который избрал вас. Вам следует блюсти себя крепко.
«Исповедь» Августина я не прочел и до половины, обнаружив однажды на пюпитре в скриптории, где обычно оставлял книгу, того самого Иоганна Нидера, открытого на цитате, которую знал и так. Выезжая из аббатства обратно в Долину, еще замедлил я было свернуть знакомой дорогой, когда на Аббатском мосту через Джед, обернувшись, мельком, увидал вдруг старого знакомого, какого обыскались мы по Спорным землям, но быстро он канул толпу, юркнул на задворки, пока я соображал. И бросившиеся за ним парни вернулись ни с чем.
Или мне померещилось?
Франц ругательски ругал меня, гоняя по холму Дамы новым приемом, но думал я только о том, как вернуться в Джедбург, и повалить, и войти.
Джедбург той поры был мал. Да, впрочем, он за эти годы не сильно вырос – захолустное место, кормящееся вокруг и около обители, да еще вокруг и около ярмарки, конных торгов со скачками. Галлоуэев на продажу сгоняли с окрестных тридцати миль, аббатство закупало овец – в собственные стада. На окраине города, в паре миль от церкви Троицы, стоял постоялый двор – два этажа покосившегося строеньица, в первом из них подавали эль, хлеб, ветчину. Вот и все развлечения не в базарный день. Дома – плетенки из ивняка, обмазанные глиной, каменных на весь город разве пяток найдется, один из них – дом бургомистра, там же тюрьма и пыточная городского палача. Сколько раз я проезжал под узкими оконцами этого узилища – не упомню. Воров, конокрадов и рейдеров, взятых с поличным, вешали на раскидистом дубе за городской чертой либо топили в Джеде, хороня на пустыре, за перекрестком. Слава Господу, нечистоты кучами на главной улице не лежали, не то, что в Хауике, но коровам случалось пастись, если сорвут привязь на заднем дворе. По воскресным дням горожане, черти, практиковались в лучной стрельбе, во владении «щеколдами» либо гоняли хендба вместо того, чтоб прийти на службу – мы с отцом Брайаном видели в церкви только женщин и детей, а из парней разве немощных да тех, кто назначил здесь свидания своим любезным. Этих как раз отцу Брайану приходилось выгонять из исповедальни, занятых там тем, чем обычно я занимался у Псалмопевцев. Как ни смотри, а сан дает свои преимущества, попробовал бы кто выгнать из исповедальни меня. Извлеченную из потайного укрытия парочку отец Брайан частил на все корки, как умеет только старый приграничный священник. Девица – уже не девица – прятала лицо в передник, изображая слезы. От женщины всегда ожидают покаяния, когда провинились оба, эта же кривлялась с явным притворством. А парень – тот откровенно веселился. Угроза не допустить к исповеди не проняла, тогда отец Брайан рявкнул ей:
– Еще раз увижу тебя с этим бездельником, Кэтрин, венчать не стану, хоть сама Дева Мария явись за тебя просить – так и живите всю жизнь по договору, рожайте ублюдков!
Тень понимания мелькнула в глазах девицы, она внезапно посуровела. Они ушли.
– Зимой-то еще хуже, набивается их в церковь, как кроликов, по углам, и ну плодиться да размножаться, – пояснил он мне. – Единственное нелюдное, теплое здание в городе – аббат выделяет дрова.
Это да, в обогревальнях при монастыре не помилуешься.
– И вот что делать с ними, отец Брайан?
Он только махнул рукой:
– А что ты с ними сделаешь? Дети беззакония, зачатые во грехе.
«От меня никто не хочет детей». Разве можно хотеть детей от греха своего? И это не тот грех, он уже не первороден, он – твой собственный.
Мир говорил со мной, но я не слышал его знамений.
– Вы, милорд Джон, вольны, конечно, проделывать по двадцать миль в Долину туда и обратно во всякий день, дело молодое, однако отчего бы вам не остановиться тут, у нас? – однажды спросил меня отец Линн.
Хорошо так спросил, внимательно.
Августин, Франциск, апостол Павел, Екклесиаст. Не почитать ли еще и доминиканца Крамера? У августинцев наличествовала и та книга.
Я никогда не верил в ведьм как таковых. Но холмы в этих местах сильны, чего стоит только история Сулиса, да и сам я видел… что? До сих пор у меня нет ответа, правда, я и не искал его, предпочтя забыть, перевернуть страницу. Не все вопросы жизни следует разъяснять до конца. Мы не вели с Несс разговоров, и крест у меня на груди не осложнял соития ни мне, ни ей. Я видел только похотливую простолюдинку, красивую красотой животного, я не пытался отказаться от искушения. Она собирала травы в лесу, поила продажных девиц Джедбурга своими зельями, отдавалась желавшим просто за то, чтоб довезли в город из леса. После одна из горожанок обвинила ее в том, что Несс убила дитя в ее чреве. Другая сказала, что Несс дала ее мужу амулет, позволяющий блудить по шлюхам без бастардов. Обе они, конечно, были стары и умучены – одна бесконечными родами, другая похотливостью супруга, но виновата в том и другом была, конечно, нищая наглая девчонка, избавившая их от хлопот. И зелья подсудны сами по себе, ведь препятствовать зачатию – идти против воли Господа, повелевшего плодиться, повелевшего в муках рождать чад им, искусительницам, отведавшим сперва змеиного яда, а затем – от Древа.
– У женщин нет власти, – сказала она однажды. – Нет власти, и нет защиты.
– Ты в уме ли? Какая еще женщинам власть? – я, как обычно, лежал в измятой столь многими постели, глядел в потолок ее домика. Никогда не встречал здесь пресловутой вдовы Керр, да и была ли она вообще на белом свете? – А если в самом деле хочешь защиты, так иди замуж.
– Я не хочу замуж. Я хочу защиты без мужа. Без мужчины.
– Так не бывает.
– Вот за этим мне и нужен мой Господин, – сказала она и улыбнулась.
С какой настойчивостью она говорила об этом. И верила? Или просто хотела верить? Сцена эта промелькнула у меня перед глазами уже за работой в скриптории, когда новиций попросил меня пройти к воротам. Рассеянно кивнув, я двинулся вон, на прогретый солнцем теплый двор, где старый брат Роберт сидел в тени и дремал в одуряющем запахе дамасских роз, в горечи цветущего тимьяна. У привратника ждал меня Том Уклейка – гонец из своры, приплясывающий от нетерпения, на нем лица не было:
– Милорд Джон, мастер Уилл пропал!
