Текст книги "Младший сын (СИ)"
Автор книги: Илона Якимова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 34 страниц)
51
Полгода пронеслись по стране новым ураганом, крушащим надежды. Казалось, каждая новость будет теперь черней предыдущей, и времена идут к завершению, по крайней мере, для нас. Как жил я те полгода, не помню. Во мне никогда недоставало смирения, чтобы принять потерю. Первое время я так именно и думал – надобно смириться. Недостаток смирения – именно то, за что я чаще всего нес в монастыре если не наказание, то порицание. Умно поступил кузен Уитсом, уговорив меня вновь отдаться францисканцам, образец отца Джейми был мне единственным ограничением, единственным образцом. Так вот, смирение. Я жаждал утешить себя и примириться с тем, что произошло, однако не мог. Сердце рвалось, едва я прикасался к воспоминаниям. И лишь много позже понял, что так оно и должно быть у живого человека… тут, вероятно, требовались слова молитв, но внутри меня была пустота. Я все сказал на погребении Адама, а после – утешая его вдову. Для меня самого утешения не осталось. Осталось мне – стоять недвижно под набегающей, накрывающей с головой волной черного отчаяния, гнетущего горя, повторяя себе раз за разом: это уже случилось, этого не избежать. И нет, с этим мне не смириться.
Какая глубина молитв справится с этим? Мне не хватало силы духа. И однажды, обессилев от боли, я сказал себе: да, я их потерял. Да, мне жить с этим до конца дней. Это уже случилось. И мы не свидимся вновь. Пока я пытался именно примириться с потерей, отчаянно сторговать у вечности возможность однажды увидеть любимых хоть на небесах, дыра в моем сердце хлестала кровью, ибо я хотел себе милосердия на земле и не имел терпения дождаться встречи. А какое же на земле милосердие… Признав потерю, я признал и рану внутри себя – вечную рану, признал и то, что мне с этим жить до скончания дней. И, как ни странно, мысль о том, что милосердия не будет, освободила меня. Грешен, я скверный христианин, отец Джейми говорил мне то же, однако понимание милосердия чуждо сердцу приграничника.
Боль вызывает ярость. Признание того, что боль нескончаема, побуждает к поиску средств, как жить с этой болью. Вот я и жил. Еще один день до вечера. Еще одна переписанная в скриптории страница. Еще одна проповедь на стих Екклесиаста – отец Джейми строго спрашивал с меня этих заданий, а лучшие велел говорить братии вслух. И еще один прием, разученный с Францем, конечно же. Вероятно, это было странное времяпрепровождение, но в те года, в той сумятице междоусобиц, что охватила разобщенную страну, об этом никто не думал. Что я был такое? Младший сын рода, уже не послушник, однако еще не вполне священник, волей родни перешагнувший сразу несколько ступеней в клире, но не доросший до них по возрасту… никто не знал толком, куда меня деть и что со мной делать. Тем более, с Сент-Эндрюсом не заладилось – крестный проиграл битву за престол архиепископа, проиграл уже в третий раз. Кузен Уитсом, навещавший меня в монастыре, сетовал, что дела семьи и вообще пошли не в гору – в регентство королевы Маргариты Хепбернов одного за другим отставляли от теплых придворных кормушек, однако железной волей леди-матери мы успели провернуть главное: опекунство над маленьким графом не ушло из семьи, несмотря на то, что главой рода на деле осталась женщина, вдова.
– Не время сейчас высовываться, – говорил кузен Джеймс, – отец-настоятель хвалит тебя, да и возможностей просвещения в столице ничуть не меньше. В Сент-Эндрюс ты еще успеешь, Джон.
Слова были пророческими, но сбылись далеко не сразу.
– Теперь же лучше переждать.
Я кивнул. И слушал его в пол-уха, словно находясь за стеной, словно и впрямь из-под воды. Лично я намеревался переждать вечность – пока меня не отпустит. Однако в конце февраля, когда дороги Мидлотиана представляли собой сплошь густую жижу из смеси глины и снега, леди-мать попросила меня вернуться в Хейлс.
Да что же им там от меня вновь понадобилось? Гонец толком ответить ничего не смог, кроме того, что госпожа графиня – обе госпожи графини – в добром здравии. Я велел мальчишке-послушнику увязать в узел перемену белья, ибо не намеревался надолго задерживаться в родном доме, и пошел к настоятелю.
– Опять? – спросил он меня, не поднимая головы от маргиналий жития Святого Франциска. – Я мог бы уже читать это по звуку твоих шагов, Джон. Куда же на этот раз?
– Как и прежде, отец Джейми.
– Вот пример редкой настойчивости. И сколько ран ты привезешь обратно на этот раз?
Довольно безжалостный вопрос, я бы сказал.
– Что ж, ступай. Не стану спрашивать, когда ты вернешься. Благослови тебя Бог.
Это уже не походило на прощание учителя с учеником. Он знал обо мне то, чего не знал я сам? Я чувствовал себя так, словно время разорвалось, и ничего не происходило. Словно время замкнулось в петлю и, приехав, я вновь вернусь к живому Адаму… а, может, я и не уезжал, и осени этой чудовищной не было вовсе, и мне это только снится? Я шел через монастырский двор, где звонили к службе, и серые рясы со всех сторон стекались ко входу в храм, одна же из тех теней, сгорбленная, тем временем замерла в нише галереи, уставясь себе под ноги, на схему, начертанную в грязи. Затем тень встрепенулась, словно проснувшись, подняла взор – и в костистом лице, в очертаниях сломанного носа, в грубом шраме на скуле, во впадинах глаз, выцветших до светлого льда, я мгновением увидел свою старость, словно заглянул в зеркало. И содрогнулся.
– Ты поедешь со мной, Франц?
– Я не ты, сын мой, не сам себе слуга… Но ежели отец-настоятель отпустит…
Отец-настоятель отпустил. Кажется, он рад был избавиться от нас обоих.
Шотландия, Ист-Лотиан, Хейлс, март 1514
Дорогой гонец мямлил и запинался, то ли не знал, в чем дело, то ли было не велено говорить. Это вполне в духе леди-матери – распоряжаться сыновьями по своему произволу, не ставя в известность о целях. Всеми вестями тогда в нашей семье владел Уитсом, свойство полезное, надо бы и себе завести такое же. Пока же я припоминал все, недавно сказанное кузеном, и не мог найти концов, откуда размотать клубок. Средство, впрочем, вышло самое простое – всегда надо спрашивать о здоровье. Так я узнал, что мастер Уильям благополучен, а мастер Хейлс, в отличие от графинь, плох. Это Патрик-то, всю жизнь славившийся железным здоровьем, отродясь не схвативший даже и насморка.
– И насколько плох?
– Настолько, ваша милость, что ее милость давеча три мессы за здравие заказывала в Престонкирк.
Мы с Францем переглянулись. Что-то Господь торопится прибирать моих старших, так недолго и единственным отпрыском в семье остаться. По поводу Патрика я не слишком печалился, хотя потеря такого бойца для фамилии в целом была бы прискорбна. Холмы под мокрым мартовским снегом, тяжелым мартовским дождем, кони, увязающие по бабки в грязи. Один раз мой гнедой запнулся так, что сбросил меня в канаву – прибуду домой исключительным красавцем, хорошо, что шею сберег. У леди-матери определенно должен быть веский повод для встречи.
На дворе в Хейлсе встречал меня Уильям. С нашей последней встречи он чуток раздался вширь, и хорошо, что в плечах. Выглядел полусредний не более парадно, чем я, но хотя бы в грязи не вывалялся, а напротив, кутался в плащ. По плащу сползали подтаявшие хлопья снега, похоже, братец не меньше часа расхаживал по стрелковой галерее, высматривая нас.
– Интересно мне вот что, – произнес я, спешиваясь. – Когда уже вы оставите меня в покое, дорогие родичи?
– Сожалею, Джонни, видимо, не теперь.
– Выкладывай.
– Патрик опасно ранен. Мать решила, что полтора мужчины – один недотепа и один священник – лучше, чем только один недотепа в моем лице.
Почему-то меня эта новость не удивила, но едва ли мотивы леди-матери столь просты, как полагает Уилл. Но Патрик…
– С кем нарвался?
– Я бы не сказал, что нарвался, но видно будет на месте. Это же Долина. Он в Лиддесдейле.
Это не то чтобы объясняло все, однако очень многое. Третий замок Босуэллов, Хермитейдж, наш покойный лорд-адмирал удачно поменял на Босуэлл-Касл в Ланаркшире – не без живительной воли покойного короля, разумеется. «Кто-рискнет», скрепя сердце, совершил обмен одной могучей цитадели рода на другую – да и как не совершить, если не хочешь поплатиться головой за своеволие, а вместе с тем замком Дугласы уступили нам и приграничную долину Лиддесдейл, и лэрдство. Долину, скромно прозываемую самой кровавой долиной Шотландии.
– И что она хочет?
– Хочет, чтобы мы отправились к нему…
Мы шли через двор, отплевываясь от комьев снега, летящих в лицо. Порядочные люди в этакую погоду сидят у очага, не то, что Хепберны. Я оставил реплику Уилла без прямого ответа, она мне не то чтобы нравилась:
– Рассказывай, как вы тут коротали холостой век, пока меня не было. Что Лафнесс?
– Лафнессу знатно навалял Патрик, ну, чуть и правда не оставил вдовой сестрицу Хелен – и аккурат на сороковой день Адама, – видно было, что Уилл гордится старшим. – Вот ради памяти дяди Крейгса и пощадил разве что. Ступай к себе, я велю подать воды, а то ты словно в канаве заночевал…
– Почти ночевал.
– А после спускайся в холл, там и поговорим.
Перекати-поле – вот точное слово для меня тогда. Снова жесткий ветер грядущего занес меня в старый Хейлс, в прежние стены. Зачем? Но тут для меня уже была приготовлена новая шкурка. В некотором недоумении я смотрел на богатство, дожидавшееся на дне одежного сундука – новое облачение. Сутаны из тонкой шерсти, из черного льна и лучшего атласа. Епископская шапочка. Алый пояс. Метки на одежде с новым гербом. Стопка новых сорочек. Постельное белье. И кроме прочего, штандарт! Младший сын вышел в люди, одели, не поскупясь. Леди-мать расстаралась, когда я сам забыл обо всем. Наскоро ополоснулся в бадье, растерся льняным полотенцем, переменил исподнее и верхнее – так можно и на глаза семье показаться без стыда. Когда вошел в холл, на мгновение стало больно от вида пустующего кресла во главе стола, но скоро прошло. Леди-мать выглядела неважно, и порядком сдала за эти полгода. Когда ее рука охватила мне плечи, что было в ее лице? Надежда, облегчение? Я не знаю. Единственное, чего я не мог предусмотреть, о чем делал вид, что забыл – Агнесс по-прежнему жила в Хейлсе. Ровно как и не было этого полугода, едва лишь она подняла на меня глаза. И надежда, что я пережил свои чувства, тотчас покинула меня.
– Мне не хватало разговоров с вами, Джон.
– Я… я тоже скучал, сестрица.
52
Постный стол Хейлса после истинной умеренности монастыря улегся во мне тяжело. От ужина, от обуревавшего чувства я сбежал в часовню. А было ведь наивное упование, что она заменит мне ту, мертвую? Было. Чем, в конце концов, невестка и впрямь не сестра? Я нарочно называл ее так даже про себя, словно это могло изменить жаркий отклик тела, охладить огонь чресл. Отец Катберт возжигал лампады, ошибаясь и обжигаясь, дуя на скрюченные болезнью пальцы. Потом повернулся ко мне, и я впервые по приезду имел возможность рассмотреть его подробно. Как же все они постарели, те, что старше меня. Или я позврослел? Катберт не испытывал никакого почтения ко мне, для него я по-прежнему оставался скорей мальчиком, чем епископом:
– Говорят, ты взялся за ум с тех пор, как получил сан?
– Кто же это клевещет?
– Да вот его милость Уитсом всё шлет и шлет госпоже письма.
Я усмехнулся. Будь у меня собственные деньги, кузен определенно заслуживал бы подарка к Пасхе. Но ведь у меня и есть мои собственные деньги… доходы с епархии Брихина. Вот только до совершеннолетия их не видать. Придется пока кузену Джеймсу, как и прежде, создавать мне репутацию бескорыстно, довольствуясь гостинцами леди-матери.
– Оно бы и хорошо, – продолжил Катберт, – однако не верю я. Черного кобеля не отмоешь добела, я всегда говорил. Даже если и обрядишь в сутану.
– Это я-то черный кобель? – право, тогда я совсем не заслуживал подобного клейма. Ну, почти.
– Ты – unblessed hand, Джон.
В молчании провел я следующие два часа, размышляя о превратностях судьбы под сводом часовни, где когда-то этот человек крестил меня по обряду, едва не стоившему сана ему самому.
Трудные времена наступили для Хепбернов, раз уж сама Маргарет Хепберн, железной рукой в бархатной перчатке правившая домом столь долго, пробовала опереться на плечи младшего сына пятнадцати лет. А именно это сейчас и происходило – в спальне матери в Восточной башне. За запертыми ставнями окна лило с раннего утра, но обещало развиднеться к полудню. Где тот полдень, в котором развиднеется для нас всех? Пока же мы беседовали в полумраке. Мать вкратце рассказала за ужином накануне, да я и сам опросил ребят – все сходилось на том, что наш драгоценный Патрик словил арбалетный болт третьего дня, и сейчас должен быть если не при смерти, то порядком плох. Хермитейдж – лютое место, ни священника, ни врача, разве что коновал сыщется какой, да и люди там не чета нашим, сплошь матерые рейдеры, живущие грабежом англичан, вскормленные с лезвия джеддарта ворованной на юге ягнятиной. Зима была на исходе, самое голодное время. Крайтон временно взял на себя старик Уитсом, отец Джеймса, это избавило Уилла от необходимости начальствовать там гарнизоном и представлять собой власть отсутствующего графа. Доверить власть в Хермитейдже даже временно Рубцованному Джону Бинстону госпожа графиня обосновано опасалась – потому как вдруг назад не вернет, с него станется. Теперь нам с Уиллом вдвоем следовало выехать в долину как можно скорей, чтобы слабость и болезнь мастера Хейлса не позволила рейдерам Хермитейджа окунуться в беззаконие, или, чего доброго, сдать замок наиболее алчным соседям. Также в долину с нами направлялись Джок-Скорняк, хаддингтонский лекарь, и три дюжины рейдеров от гарнизона Хейлса, с меньшим сопровождением могли бы и не доехать. Это же Граница. Я стоял, мать расхаживала взад-вперед по спальне, служившей ей также и кабинетом, и то, что наиболее отчетливо я ощущал в ней, было тревогой. Необходимостью. Нуждой. Словом, у меня на руках были все карты, чтобы сыграть. К пятнадцати годам я представлял собой сплошное решето от нанесенных родичами ран, и мне вовсе не хотелось входить в их игры снова. Единственное, чего я желал – вернуться в «Светоч Лотиана» и остаться там действительно надолго. Я, видите ли, устал. Как больному телесно требуется рутина сна и питания, так мне необходимы были рутины молчания, учения и молитвы – иначе переполнявшие меня страсти выплеснутся наружу. Ярость и боль, которые всегда воскресали в Хейлсе. Наконец графиня Босуэлл умолкла и остановилась против меня, ожидая ответа.
– Словом, вы, леди, все предусмотрели. Но почему именно я?
Казалось, вопрос ее удивил:
– Потому что кроме тебя некому, Джон.
– У вас двое сыновей, леди, сызмальства предназначенных для этой роли, они…
– Ты не они, ты крещен не так, как они, ты вырос иным. Ты последний от крови твоего отца – и самый сильный.
– И, тем не менее, вы отдали меня Церкви?
– Мне было бы не справиться с тобой без помощи Господа нашего, не огранить твою душу. Власть над телами – ничто, Джон. Власть над душами – такова власть подлинная. Конечно, с Адамом тебе не сравниться…
Теперь мне уже вовеки не сравниться с Адамом.
– Но Адама больше нет. И ныне твоя очередь послужить на благо семьи – там, где не выстоит Патрик, и так, как не сможет Уилл.
– Боюсь, именно там, где не выстоял Патрик, я вам теперь и не годен. Вы отдали меня Церкви ради власти над душами…
– Я отдала тебя Церкви, чтобы спасти тебе жизнь. Не моя вина в том, что ты сам внезапно выбрал стезю, тебе не предназначенную отродясь – когда уже мог выбирать.
– Так или иначе, я могу теперь отправиться с Уиллом в качестве опоры духа, не более. Я дал обеты.
– И что? Разве это что-то меняет?
Тут меня пронзила мысль, что она знает какой-то секрет, неизвестный мне, момент, все проясняющий, допустивший ее спокойно принять мой постриг:
– Стало быть, я и теперь могу убивать без смущения совести⁈
Она смотрела на меня с глубоким весельем в глазах:
– Видимо, так.
У меня серые глаза моей матери.
– Возможно, ты станешь наиболее великим из всех… из оставшихся, упокой, Господи, его душу.
Она знала, на что нажать человеку с unblessed hand. Тем, кому не дано любви, достается величие. Могучие прелаты Шотландии поднимались до невиданных высот… и мне оказаться среди них? Я не мыслил себя наверху, быть может, напрасно.
– Власть над душами смертных и власть беспечальной смерти на правой руке… кто сможет теперь остановить тебя?
Иногда я думаю, что совершенно напрасно она сказала мне те слова – мне, пятнадцатилетнему мальчишке, ибо разбудила дьявола. Этими словами она завершила акт моего рождения, акт творения, начавшийся так больно и трудно пятнадцать лет назад тоже в марте. Иметь такую невероятную свободу внутри себя и не иметь ограничений извне… купила ли она меня? Да, купила. Ибо то было большим, чем простое признание в материнской любви. В тот миг она увидела меня подлинным – и я сам увидел себя ее глазами.
Но было одно дело, которое требовало завершения именно сейчас.
– Хорошо… когда же мы уедем, что станет с остальными, с оставшимися?
– За меня не стоит беспокоиться. Если понадобится, я призову Рубцованного Джона…
– Сюда⁈
– Зачем же? Достаточно будет стравить их с Лафнессом.
Еще очко в пользу леди-матери. Она разговаривала со мной как с равным, впрочем, за это и поплатилась.
– А что же будет с вдовой моего брата? Она желала вырастить сына в Хейлсе, мне помнится.
– Она больше не нужна. Чем скорей она нас покинет, тем лучше.
– Прежде чем она уйдет, следует вернуть то, что ей принадлежит.
– Что же?
Она, вероятно, ожидала слов о деньгах, о вдовьей части, и напряглась, ибо Маргарет Хепберн не любила выпускать из рук однажды прибранное, но я сумел удивить ее, хоть и ненадолго:
– Ребенка.
– Ты хочешь вернуть племянника в Хейлс⁈
– Не обязательно. Вероятно, там, где он есть, ему действительно безопасней. Но мать имеет право видеть его, их не следовало разлучать.
– Я, благодарение Богу, и без тебя разберусь, Джон, что делать следовало, а что и нет. Кроме того, ребенок ей не принадлежит. Он наш.
– А это уже не по-божески и не по-людски.
– А по-божески Адам был бы жив. Далеко не все свершается Господним соизволением, Джон, как раз напротив. У нее нет никаких прав на ребенка, именно по-людски. Она должна быть благодарна, что Адам взял ее за себя – с ее-то прошлым, и что ребенок теперь в безопасности. А тебе, Джон, если ты так любил брата, как мне казалось, следовало бы думать о нуждах его сына, а не держать руку его вдовы.
– Я и не держал бы ее, будь в вас хоть немного справедливости к слабому. Так напоминает вашего покойного супруга, леди… уж не заразились вы от него этой скверной, прежде чем дали выпить горячего вина?
О, что это был за взгляд! Как если бы я смотрел на себя самого. Губы ее сухо сжались, однако она выдержала бурю внутри, не промолвив ни слова.
Я подтвердил:
– Я знаю.
– Откуда же?
– Подслушал. И если об этом станет известно…
– Так что с того? Все впустую. Кто смог бы предугадать, что Адам вскоре отправится за отцом… а новым графом станет… этот! Ее сын.
– Его сын.
Тут я понял, что отослав его от себя, она защищала ребенка и от себя тоже – в том числе.
– Знай я об этом…
– Что?
Она промолчала. И уж не овдовел бы тогда слишком рано мой старший брат? Какая бездна скрывалась у меня под ногами.
– Что с того, – повторила она иным тоном, – если я понесла наказание. Вначале Адам, а после и Мэри-Маргарет. Моя единственная!
Плечи ее дрогнули. Острая жалость общей болью отозвалась во мне, но надо было дожать:
– Есть то, чего вы хотите от меня. А также иное, чего от вас хочу я. Не будет вашей доброй воли – не станет и моей. Я должен знать. Уж вам-то лучше всех известно, мне нет никакого дела до Патрика, подыхающего в Лиддесдейле, и до Уилла, которому никак не придет время взрослеть. Или вы доверите мне местонахождение мальчика, или я не поеду в Лиддесдейл – зачем бы вам оно не понадобилось на самом деле. Напротив, поблагодарив вас за богатый епископский скарб и завещав его бедным, немедленно сяду в седло, вернусь к францисканцам и… там отрекусь от сана, приняв строгий монашеский обет. Что помешает, дорогая леди, вам и семье пользоваться, как вы рассчитывали, доходами епископата в Брихине до моего совершеннолетия и вхождения в должность.
Деньги. На это я всегда мог нажать. И по тому, с каким потрясением взглянула она на меня, понял, что нажал верно.
– Ты не сделаешь этого!
– Желаете проверить?
Похоже, нет, не желала. Серые глаза ее метали молнии, но меня было не выжечь сим греческим огнем – мы слишком похожи. Она словно искала – и не нашла – во мне себя, но зато обнаружила того, кого уничтожила. Мы долго и пристально глядели друг на друга. Первой отступила леди-мать. И бросила через плечо, повернувшись ко мне спиной:
– Мой внук в приорате Сент-Эндрюс, под надзором приора, и как мне регулярно доносят, здоров. Но лишь только ты обмолвишься об этом кому-либо из твоих братьев…
Это был красивый ход – ей удалось разлучить меня с Агнесс мгновенно. Невестка собралась в путь чуть не скорей меня самого.
Но без воздаяния мать меня не оставила:
– Ты никогда не получишь ее.
– Неисповедимы пути Господни.
Думал ли я в самом деле то, что говорил? Или во мне говорила лишь дерзость, обычная в том возрасте? Я вышел в холл, отправил весточку Агнесс с ее камеристкой, а затем спустился во двор, где застал на ступенях часовни брата Франциска в беседе с отцом Катбертом. И тут только понял, что колени у меня подрагивают.
– Вели седлать, Франц, мы едем.
– И куда же?
– В Лиддесдейл.
– А что там?
– Это земля греха, – отец Катберт скорбно поджал губы. – Там тебе самое место, Джон.
– Кому, как не мне, – отвечал я, веселясь, – слуге Божьему, нести в ту долину свет благочестия и праведности?
На душе у меня было легко впервые за много месяцев.
– Огнем и мечом? – оживился Хаальс. – Проповеди! Я люблю твои проповеди!
И поспешил к конюшням размашистым шагом старого солдата.
На ворота Хейлса, на кованую решетку их я в этот раз, уезжая, не оглянулся. Та, что составляла весь Хейлс для меня, уже во весь опор мчалась на север, в Файф. Любовь – отвратительное чувство. Оно добавляет смертному постоянное беспокойство за любимое существо, как будто мало нам прочих невзгод.
