Текст книги "Младший сын (СИ)"

Автор книги: Илона Якимова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 34 страниц)

86

Шотландия, Лиддесдейл, Хермитейдж, июнь 1514

Нет ничего глупей, чем торопиться в Долину по такому поводу – потому как к минуте, когда я спрыгну с коня возле ворот Караульни, или Уилл найдется, или вести о нем придут, или… о третьем «или» думать мне не хотелось. Неужели наш камушек треснул? Коли так, придется снова задерживаться в Хермитейдже – теперь, когда уже раздумывал, как совместить дальнейшее обучение в «Светоче Лотиана» и вспахивание Нессы. Будущее виделось мне довольно определенным, но холмы гнули своё. Патрик ходил из угла в угол в своем логове на башне Дугласов, рычал, тряс головой:

– Говорил же! Ну, говорил же я!

– Перестань стенать. Давно нет его?

– Второй день без новостей.

– И чего сидишь? Поднимай партию в рейд! И гонцов к соседям окрест!

– К кому⁈ Тут соседи такие, что после Флоддена хуже врагов.

– Да хоть к тому же Вне-закона. Он уж не откажется поразмяться на Спорных землях. А я…

– А ты, – веско сказал Патрик, остановясь в метаниях, – сядешь здесь. За стенами, Джон. Больше мне не на кого оставить Караульню.

Но мы не успели. Пока, хватанув с дороги кусок, я бегал к конюшням, орал, поднимал людей, пока седлали, собирались – с холмов на том берегу реки и впрямь показалась рейдерская команда. Потрепанная, уже не в две дюжины, меньше.

Уилл отбился. И не только отбился, но и приволок нам гостинец.

– Вот это, кажется, – сказал он, отдуваясь, велев сгрузить на землю с коня нечто, напоминающее тряпичный тюк, – вы так долго искали, братья…

Из наших людей пятеро остались лежать на Спорных землях. Мастер Хейлс пошевелил сапогом огромный сверток, перевернул пинком, затем уставил связанному человеку ногу на грудь, нежно нажал:

– Ну, вот и свиделись, кастелян… а я уж было заскучал по арбалетным болтам из засады. Пойдем, потолкуем.

В любимой камере колдуна Сулиса было жарко и влажно. Здесь никогда не пахло смертью и кровью, кроме, собственно, момента крови и смерти.

– Справишься, Катберт?

– А чего ж нет? – тот пожал плечами, обтирая фартуком руки после еды. – Жиру в нем много, конечно, но до больного достану. Чего ж не достать…

И достал.

Старина Симс оказался отнюдь не столь крепок, как его сын-племянник.

И четверти часа не прошло, как мы уже знали куда больше, чем требовалось бы суду, но не гражданскому, а церковному, и уж точно – чем хотелось бы нам самим. Меня не смутил поток обвинений, хлынувший у Симса из разорванного рта вместе с кровью, но я подивился их нелепой, всеобъемлющей злобе: он явно выделил меня как причину своих несчастий и бил точно в одну эту цель. С дыбы орал он о том, что всё пошло вкривь и вкось с приездом сопляка в сутане, который, конечно, никакой не епископ, а темная тварь холмов, иначе не пошел бы на Девять камней поговорить с мертвыми, не вырядился бы в тряпье своего отца, сущего дьявола.

– Вот это ты зря сейчас, – обиделся Патрик, – папенька наш был человек христианнейший! Хотя и жестковат, тут ничего не скажу.

То-то они не баловали при христианнейшем, что злить дьявола никому не хотелось. Да и Крейг умел прижать народ к ногтю. А как почуяли слабину, так и стали поджирать с краев. Свидание с беглым кастеляном Хермитейджа принимало совсем не тот вид, которого мы ожидали.

– Еще что-то желаешь изложить, а, Симс? Подбавь ему, Берт!

И тот подбавил, и полилось вновь – уставясь мне прямо в глаза. Девять камней, неблагословенная рука, отрицает существование дьявола.

– Он говорил, что ведьм не надо казнить, а дьявола не существует! Он к мертвым ходил говорить на проклятые камни, он…

– В своре доносчик, – молвил Уилл Патрику. – Надобно найти.

Мне не впервой принимать ненависть человеческую, но никогда еще меня не клеймили отродьем дьявола. Несс понравилось бы мое повышение в звании, произведенное молвой, определенно.

– Язык, – велел Патрик Катберту. – Достаточно.

Старший брат выглядел явно освоившимся в пыточной камере. Не то, чтоб ему нравилось, но он больше не колебался. Как плата за его жизнь холмам необратимо изменила меня, так арбалетный болт, полученный в бок от покойного, догнивающего на стене Гилберта в итоге действительно сделал его мужчиной. Не лучшим, чем он был юношей, но все-таки мужчиной.

– Погоди. Не это главное, это всё пустое, – остановил Катберта я. – Деньги, Симс. Где украденные деньги? Кто пытался положить меня на Эскдейле? Кто убил Энн?

– Денег вам не найти, щенкам. Кто тебя положить пытался, тот там и лежит… – закашлялся Симс. – Дьяволов потрох! Добрый католик не пластует клинком, как ты, тварь!

– Кто ее убил? – но он молчал. – Берт!.. Почему ты убил Энн?

Он выдержал еще четверть часа, прежде чем сквозь вой выблевал:

– Не я. Не своей волей. Мне велели. Когда я сказал, что она – подстилка твоя…

Стало быть, мои хвастливые слова в самом деле стоили Энн жизни. Долина Лиддесдейл быстро учит отвечать за слова, не говорить лишнего. Здесь не шутят. Я же не отступал, давя подступающую к горлу тошноту:

– Кто, Симс? И сказали у церкви положить, верно ведь? Кто натравил на меня «конченых» на Эскдейле⁈

Не знаю, как можно было так долго терпеть вынимаемые из брюха кишки. Наконец он поднял голову и посмотрел на нас прямо издевательски:

– Да подавитесь, сучата! Хотел бы я глянуть, как вы станете из этой правды выкручиваться, которую требуете… да жаль, не доживу! Одно в утешение мне – знать, что вы теперь в кровной вражде с ним обосретесь той самой красненькой, которую из меня пинтами цедите… Кто валил тебя на Эскдейле? Кто у церкви девку велел скласть? Да дружок закадычный твой, Уот Вне-закона!

Тишина повисла разом, нарушаемая только хриплым дыханием, кашлем Симса.

– Пригляди за ним, чтоб не сдох, – ошарашенно велел Катберту старший брат.

Истерзанный в мясо, Симс смотрел на нас торжествующе. Зря я посчитал, что он слабей своего сына. Какая земля, такие люди. А это земля греха, как говорил другой Катберт, согласился бы с ним и этот. Одноименные священник и палач – два лица Приграничья.

В башне Дугласов сидели мы за одним столом, все трое, ощущая себя как никогда неуютно. Перед последним откровением Симса померкла и прочая его брехня. Угрюмый Мэттьюс прислал с кухонь эля и пирога без белок, с зайчатиной. Мрачность повара на качестве еды не сказалась, но вполне понятна, так-то он Симсу был из наперсничков, хотя и не мог знать всего. Но на еду смотрели мы без интереса.

– Вот сучий выблевок, – сказал наконец Патрик, не обращаясь ни к кому конкретно.

– Быть не может, – сказал Уилл. – Быть того не может, чтоб Уоту было это на руку. Зачем?

Я же ничего не сказал. Все слишком явно вставало на свои места.

Уот нашел ту подкову на Эске – и теперь я сомневался, что она и впрямь была от Джонстонов. Уот уговаривал меня поднять вражду с Лохвудом – и был разочарован, когда мы отказались. Уот уклонился от ночевки у Глендиннинга – теперь понятно, зачем. Уот знал, что у нас еще одно мертвое тело, Уот знал, где это тело нашли, прежде чем я показал ему, Уот знал о нас слишком много. И хотел бы я знать, что же на самом деле ему, скотине, потребовалось?

И повторил сказанное в пыточной Уиллом:

– В своре есть осведомитель. Тебе придется найти его.

– О да… А я ведь прямо горжусь тобой, – хмыкнул Патрик. – Ты это все один наворотил? В дьявола не верит, с мертвыми разговаривает! Уважаю!

У него и мысли не возникло, что все это правда.

– Дело не в том, – молвил Уилл, – что он на тебя наговорил тут. Дело в том, как ты понимаешь, куда он с этим ходил и где еще смердел.

– Да куда угодно мог пойти-то, – перед внутренним взором весьма четко встало лицо настоятеля августинцев Линна.

– Вот в том и дело.

Я же видел, видел Симса тогда в Джедбурге! Августинцы – они за спасение души. Меня передернуло, когда я представил, как станут спасать мою. При умелом толковании только в Хермитейдже я уже наговорил на снятие сана, не упоминая о большем. Мать ясно дала понять, что не поддержит расстригу, меня ждет жалкая жизнь. Особенно если учесть, что свою долю в деньгах я прибавил ко вдовьей части Агнесс, впредь рассчитывая на доходы епархии.

– Вот же сукец, – нежно произнес Патрик, – вот же…

– И зачем же ему это понадобилось? – Уилл яростно чесал в затылке, словно пытаясь выскрести мозг.

– Замок, Патрик. Он хочет себе Караульню, – эти слова вывалились из меня как бы сами собой.

Осенило мгновенно и многое объяснило. Да что там, объяснило вообще все. А еще всплыло в памяти и то, о чем как-то сказал Патрик – что Уот горит желанием потягаться с кузеном Керром за пост лорда-хранителя Средней марки. Эта скользкая тварь разом подставила бы две, а то и три приграничные семьи под разборку. Войди мы в blood feud с Лохвудом из-за Патрика – а ведь имели все основания, с той подковы – и вот уже можно донести в регентский совет, что Хепберны ног под собой не чуют, а Керры не могут тех обуздать. Положи меня конченые ребятки на Эскдейле – опять под немилостью Керр, а Патрик – уж точно в кровничестве со Скупцом. А предъяви мы теперь что-либо Уоту… вот же черт! Да что же и как ему предъявить?

Пока я все это варил в голове, Патрик сидел со странным лицом, потом грохнул кулаком по столу:

– Не верю! Он, паскуда, это нарочно, чтоб нас с Уотом стравить!

Была и такая возможность, конечно.

– Ты Симсову рожу видел? Еще и ухмылялся вослед!

– Катберт его так вскрыл, что врать не станешь. Нет, Патрик, он дело говорит.

Верить или не верить показаниям с пытки? Где граница крепости духа, растущего от почвы Лиддесдейла? Как ни бросить кости, они фальшивы, залиты свинцом, и только Уот – везде красавец. Любой расклад был бы ему на руку – и любым он воспользуется к своему удовольствию. Рыло его, когда явился вынюхивать в Караульню, жив ли еще Патрик, так и стояло у меня перед глазами. Тот взгляд, которым он примеривался ко входной решетке…

– Нет, – я вздохнул и поднялся из-за стола. – Все так, Патрик. Я верю. Сходится.

– И десяток серых овец, говоришь? – Патрик скрипнул зубами. – Я не могу вписаться сейчас кровником к Скоттам. Не могу. Ты же понимаешь, что, вцепись в нас один род – и все другие подтянутся? Даже если это он – надо разойтись сейчас любой ценой, чтоб впиться потом, когда заматереем. И я ему этот десяток серых мелко нашинкую и в глотку забью тогда… Но сейчас!

И снова дубовая столешница подалась под ударом кулака. А я вспоминал – каждое слово, сказанное Уолтером Скоттом:

– Ты же понимаешь, нужно ехать разговаривать…

– Уилла пошлем, – распорядился Патрик.

– Себя пошли! – огрызнулся Уилл. – О прошлом разе мало съездил до Глендиннинга!

– Что⁈

– Тихо, – вмешался я. – Не хватало вам еще пересобачиться. Я и поеду.

– А если…

– Не рискнет. А если – так у тебя будет законный повод разобрать Бранксхольм по бревнышку, ты же давно этого жаждешь, не отпирайся. И свора разомнется.

– Я пойду с тобой, – Хейлс тоже поднялся из-за стола.

Надо же, старший брат решительно настроен прикрыть меня! Он – и меня? Чудны дела твои, Господи.

– У тебя в подвале – твой бывший кастелян, которого тут каждая собака знает, а половина своры – так еще и любит небось. Живой, хоть и порезанный в мясо. Ты уверен, что хочешь покинуть Караульню вместе со мной, а, мастер Хейлс? Или разумней будет вам остаться тут вдвоем с Уиллом? А заодно и найти доносчика?

– Но Злобный Уот… но ты один…

– А я один – как и всегда, – глянул на него в упор, Патрик отвел глаза. – Мне, знаешь ли, не впервой.

87

Седлали утром. Мастер Хейлс орал на рейдеров с чистым сердцем, как на родных – только в этом и виднелось кипящее в нем беспокойство.

– Уклейку сразу ко мне, если что не так. Он везде пронырнет. Понял, Джонни? И не шали попусту.

Не шали – вот уж подобрал слова.

– Скажи сразу, ты же давно хотел сцепиться с Уотом, а тут такой повод?

Вздохнул – аж всхлипнул:

– Хотел. Но не могу. Не могу! Но впрямь разберу по бревнышку его халупу, если… Поскакун!!

Главный конюх выслужился в деле поимки Симса. Я смотрел на него и думал – каково это, взять на смерть старого боевого товарища? Да товарища ли вовсе? Да кто они тут все друг другу вообще? Крупный, кряжистый, невозмутимый, как два меня в ширину. Стоит, молчит.

– Поскакун сам вызвался.

– Тернбулл? Ты со мной?

– Да, милорд Джон. Но, извольте… вам бы коня другого. Этот не гож.

Статус переговорщика, как видно, требовал не рейдерской лошадки, чего покрепче. И Поскакун пошел вразвалочку к стойлам. Покрепче оказалось серой в яблоках масти. И выше вдобавок так на полфута моего собственного коня.

– Молодец, Поскакун, соображаешь, – похвалил Патрик, – сюда, сюда веди Шалого!

– Это что за зверюга? – удивился я.

– Да он хороший, – Патрик похлопал жеребца по крутой шее, тот дернулся укусить, – хотя и Шалый. Крейгс на нем ездил. Не отец, нет. А после… я его себе оставил, да сладить после раны не смог.

Седлал Поскакун как иной бы пел, конечно – что за плавность в движениях, ни единого лишнего! Я вставил ногу в стремя, ухватился за луку и, не касаясь подставленного плеча Тернбулла, подтянулся. Мир кажется совсем в лучшую сторону иным со спины годного жеребца, и в этом уж я – Хепберн, слова не скажу, до последнего вздоха. Те из своры, что со мной строились уже у холма Дамы. Некоторую заминку вызвали сугубо церемониальные формальности.

– Пойдешь под гербом Лиддесдейла! И нечего!

– Он не твой, а племянника, – возразил Патрику Уилл.

– Ну, и что, я же…

– Стойте, – прервал я. – Несите мой штандарт. И белую лошадь Хепбернов.

Посмотрим, отважится ли Уот. Одно дело – вломить младшему брату мастера Хейлса и совсем другое – замахнуться на епископа, столь явно заявившего свое положение.

– Ну, точно, – Патрик присвистнул и глянул на меня с уважением. – Силен!

Вышитое шелковое полотно грузно выскользнуло из чехла, закачалось на древке – роза, львы, стропила, митра епископа. Штандарт младшего сына. Провожало нас полсворы – те, что были не в рейде. Провожали, я бы сказал, как на похороны, но что это меняло?

– Я иду с тобой, – уточнил Франц вполголоса.

– Нет. Настала пора понять, хорошо ли ты научил меня проповедовать… острием меча. Но я определенно вернусь, и проповедь мы допишем.

По седлам – и в путь. До Бранксхольма миль двадцать пять, надобно торопиться. Не обернувшись, спиной я ощутил, как бывший доппельзольднер перекрестил меня вслед.

Шотландия, Средняя марка, Бранксхольм, июнь 1514

Три мили от Хауика на юго-восток, в лесу, на холме, над ручьем, так кстати прозванным Кровавым. Говорят, там у него каменный бастл внутри всего один, остальное сложено из толстого бруса. Я аж в кончиках пальцев чувствовал дрожь, так был зол под наружным спокойствием. Нашел, значит, во мне простака! Грех было не попользоваться… И люто корил я себя за неуместную в Приграничье доверчивость, за доверчивость к людям вообще. Расслабился, подпустил ближе, вот и получил, что называется, ножичком под джек. А Вне-закона, небось, и спит в кирасе, коли говорить о доверчивости.

Пройти меж двух огней, обнаружить во рту змеиный язык, и обольстить, и если не отравить насмерть, так самому не даться в обман – тогда мне было то первое причастие от призвания, именно тогда, в Бранксхольме. Рядом со мной трусил на лохматой, мохноногой лошадке Поскакун Тернбулл – задумчивый чрезвычайно. Коняга его в холке был сильно ниже моего, зато он добирал разницей в росте седоков. Зрелище мы, должно быть, являли собой прекомичнейшее. На последних милях до логова Злобного Уота он, видно было, порывался мне задать вопрос, но одергивал себя сам. После решился все-таки:

– А вы об чем думаете, милорд Джон? Откель к сэру Уолтеру зайти?

– Что значит… откель? Откуда и все прочие – через ворота.

– И… не страшно вам?

Понимаю, как выглядел в тот миг в его глазах – щегол неоперенный целится на стервятника. Тернбулл пояснил, испытующе глядя на меня:

– Войти-то что… Можем ведь и не выйти. Что ж вам ложиться-то в землю, милорд, зазря… обскажите мне, что как надо, я съезжу.

Предложение резонное. Да только вот о чем станешь ты толковать, если я вновь доверюсь, уже тебе… нет, хочешь сделать хорошо – делай сам.

– Энтони, ты здесь местный, не я. Было такое, чтобы Уолтер Скотт завалил соседа прямо своими руками на своей земле?

– До Флоддена не упомню, – отвечал он, подумав.

– Вот. И теперь не станет, не захочет к лорду-хранителю под раздачу попасть. Кроме того, на мне… благословение.

Назовем это так. Неблагословенная рука всегда, всегда мыслится благословением для семьи, на благо которой проводится варварский обряд. Другое дело, что для носителя этот жребий весьма тяжел – и как для христианина, и как для воина.

Тернбулл кивнул, согласился глубокомысленно:

– Вон оно что! Тогда конечно. Против джеддарта Вне-закона – огонь, сухой и юркий, и на мечах мастер, однако с благословением ему не тягаться. То-то удивится, наверное.

Уот не удивился. Да мы и ехали, не скрываясь, и понятно было, к кому срываются то тут, то там караульные. Мы ехали не воевать, не для кровной резни, не коптить рыбку в тине – не в тех находились силах, и это, как ни странно, придавало мне спокойствия и расслабленности, столь нужных в бою. Ворота барнекина Бранксхольма разошлись с такой поспешностью, с какой не расходятся щучьи челюсти на рыбью мелочь – а после сомкнулись у нас за спиной.

Хозяин дома наблюдал за приезжими с крыльца. После мне говорили, что менялись вокруг Уолтера времена и дома, но только сам он почти никогда не менял сей наблюдательный пункт, расположенный выгодно выше плоскости двора.

– Какие люди… – протянул он, сделав навстречу ровно два небольших шага. – Что же, добро пожаловать. Да ты, я смотрю, в полной сбруе!

Взгляд его не без удовольствия задержался на епископском штандарте. Должно быть, прикидывал, сколько получится выручить, если спороть да продать золотое шитье.

– Мы не застали тебя врасплох, Уолтер?

Передернул плечами:

– В этом лесу застать кого-нибудь врасплох могу только я сам. Сходите, выпьем по чарочке.

Сойдя с седла, пересекая двор, поднимаясь на крыльцо крепкого бастла, краем глаза заметил я, что Поскакун буквально мановением пальца, кивком головы рассеивает следом за собой по двору гонцов, караульных из своры, и самым крайним к воротам стоял именно шустрый Уклейка.

И Уот заметил тоже. Усмехнулся, но ничего не сказал.

88

Тогда еще в его хозяйстве не водилось безвкусной серебряной солонки на четырех оленьих ногах. Хотя не исключаю, что и украл он ее примерно в те поры, собираясь жениться, желая произвести впечатление на родителей супруги. В наших краях хорошо ограбленные сассенахи – вот лучшая рекомендация жениху, куда надежнее имеющихся к свадьбе наличных денег. Ибо деньги кончаются, но сассенахи вечны, благослови Господь их неизбежно наполняющуюся мошну.

– Что ж, ты в Джедбург? – начал он разговор, когда принесли пирог с мелкой дичью и эль. – Дал крюка меня навестить? Вот поступок доброго соседа. Хвалю! А этот сыр удался, ну-ка, отрежь себе на пробу.

Сыр и впрямь был дивный, острый, с мягким привкусом овечьего молока. Я ел и раздумывал, подбирая просыпающиеся крошки, с какого приема начал бы Франц. Будет верней всего, если нанести удар в незащищенную точку.

– У часовни класть было ненадежно, Уот.

– Что класть? – рука его, протянутая к куску сыра, не дрогнула, взялась за еду, отправила ломтик в рот.

– Да тело. Мертвое тело. Я мог выйти в любой момент.

– Да я и говорил ему, что… а, черт! Сущий дьявол!

Но он не выглядел смущенным, разве что слегка раздосадованным:

– Видать, ты и впрямь не зря шлялся на Девять камней! Котел, в котором сварили Сулиса, тебе не подарить ли? Авось пригодится. Холмы любят тебя не меньше.

– Я не от холмов, я от Господа, ты же знаешь.

– Да каков ты от Господа, это тому малому на Эскдейле расскажи, кого ты надвое рассек и кишки, как свинье, вынул.

– Не надо было подсылать. Я и сейчас пришел, – и указал на сутану, надетую поверх джека, – не с мечом, а с миром.

Уот отрезал себе еще хлеба, сыра, плеснул эль… все это время я не спускал глаз с ножа в его руке, однако клинок мирно вернулся на пояс хозяина дома. Было очень явственное ощущение, что сейчас он решает, выпустить ли меня живым из Бранксхольма.

– Ну, ладно, – сказал он, прищурясь. – Ну, взял ты меня. Ну, моя вина. Но кто ж думал, что ты такой хитрый?

– Я разный, хотя против тебя, кто спорит, силой не вышел.

Ему польстило, хоть и не желал показать.

– Но почему, Уот? Что тебе было нужно? И почему было не прийти по-соседски, не попросить?

– Так вы бы не дали, – резонно отвечал он.

Не то, чтобы я сомневался, но хотелось услышать от него лично:

– Место хранителя Лиддесдейла? Или сразу Средней марки? Или – бери выше – саму Караульню?

– А что оторвется без хлопот – то мое. Да, я всегда хотел этот замок, мне бы им и владеть… Ну, и что ты со мной сделаешь?

А сделать с ним я, и правда, не мог ничего, и он это знал.

А он уже откровенно ржал:

– Привыкай, Джон! Это тебе не монашков сереньких гонять хворостиной, не сучек драть вдохновенно, это граница, родной. Граница! Тут по-другому никак. Ты ли сожрешь, тебя ли сожрут…

– Напугать думал?

– Когда ты рассказал мне, что у вас уже мертвяк есть под окошком – да. Уж больно ты с виду трепетный… да, вишь, не выгорело. Ну, признаю вину, милорд епископ, готов внести свой вклад в любую церковь… Джедбурга, например.

За смерть Энн с него спросить некому – она была сиротой. Да и убил ее Уот словом, а не своими руками. От обвинения в сговоре с кончеными Эксдейла отопрется, а тех, оставшихся – ищи ветра в поле. Джедбург был этой скотине чуть не родное гнездо, и я это знал прекрасно. Заодно и дружбу с местным клиром поправит, подколет двух зайцев, так сказать.

– Скажи лучше, каким бондом взять тебя так, Уолтер, чтоб ты, сукец, вовек не вывернулся? Чтоб впредь не навредил?

– Нет такого бонда, Джон. И не будет. Потому что я, Уолтер Скотт, здесь такой один. И хрен кто меня возьмет на бонд с потрохами. У меня один закон, тот, который – я сам.

– Ну-ну. Найдет и твоя коса на камень. Да десяток овец верни, законотворец. Серых. С пустоши.

Я встал, размял плечи – свело от напряжения, которое каталось в речи промежду слов, не вылитое в драку – встал, провожаемый подозрительным взором сэра Уолтера Скотта. Кажется, я делал что-то не то, чего он ожидал. Вот и прекрасно.

– Что, так вот и поедешь? С дюжиной своих недоумков всего? А ты не думаешь…

– На обратном-то пути? Чужими руками? Это епископа-то? Господь с тобою, Уолтер. Не станешь.

– Это почему это? – он почти обиделся.

– А ты ж не дурак. Это первое, о чем ты сказал мне в Хермитейдже, и я, знаешь ли, склонен согласиться. И новая «кровная связь» вместо нового бонда тебе не нужна совершенно.

Молчал, соображал, кусал ус.

– Ты ж тоже ничего не можешь сделать со мной. Мы квиты, Уот.

– Я не смогу – твои старшие смогут.

И пояснил:

– Не братья, нет. Святая церковь. Я могу – с ее помощью – сделать так, чтоб ты не совал нос в мои дела. Мне тут умных не надо, тут умный один – я, и этого вполне достаточно. Эх, сидел бы тихо – лучшими друзьями были бы…

– С тобой дружить – как раз не много ума иметь надо, Уот. Не зря Патрик сказал, что с тобой и говорить можно, только подперев в кадык джеддартом.

– Ну, и сказал, и что теперь? Чего ж не подпер?

– А теперь прощай.

С интересным выражением смотрел он мне вслед. Подобное я видел на заплывшем от тумаков лице Симса – ирония, смешанная с жалостью. Мальчик, ничего ты не знаешь о Приграничье.

Надо бы допросить Литтла подробней, пока живой.

Нарочито медленно, не торопясь, спускался я со ступеней высокого крыльца на двор, где чертыхался от беспокойства старина Поскакун. Выпустили нас, против ожидания, мирно, чуть не любезно. Обратный путь через чащобу на торную дорогу прошел в тишине, и лишь на развилке Энтони спросил меня:

– Ну что, домой?

Очень странно было слышать о Хермитейдже «домой».

– Нет. Домой, Энтони, сейчас будет как раз по землям соседей, тех, кого он подсиживал. Тут не постесняется. А если в Джедбург – то это землица Скоттов. Он ни за что не станет валить меня до Джедбурга. А покамест пустим Уклейку к мастеру Хейлсу.