Текст книги "Младший сын (СИ)"

Автор книги: Илона Якимова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 34 страниц)

64

Сам не пойму, почему тогда, в сумерках, оказался вновь под протекающей кровлей часовни. Отец Брайан велел мне молиться, но склянка со святой водой осталась у меня в комнате – больно уж почва в лице брата моего была неблагодатна для тех молитв. Мастер Хейлс твердо решил сдохнуть, пребывая во мраке гордыни, да и Господь с ним – вот еще сокрушаться… поговорю и так, без него. В отличие от тех, первых дней, проведенных мной когда-то в монастыре Лафнесса, теперь я вполне представлял, о чем молиться, чего просить – и поводов имел больше.

Прежде всего, о семье.

Как странно, что я, именно я, оказался за нее предстоятелем.

Мог ли я и вообразить, десятилетний мальчишка в Лафнессе, видя перед собой тех, нерушимых, – что не останется в прямой ветви старших, могущих за нас говорить с Господом? Но не осталось же. Вот сижу я, на обломке церковной скамьи, прислонясь спиною к могильной плите сожранной временем безвестной Эуфимии де Сулис, и разговариваю в сердце своем, ибо устам для Господа слов не нужно. Я просил и хотел силы. Еще я хотел мудрости, и зоркости сердца, и крепости в испытаниях, не подозревая, что самое крепкое искушение еще впереди. И хотел всего этого не столько для себя, сколько для семьи. Потому что время было таково, что…

Война превратила всех нас в свиней, и самое время было не оскотиниться самому. По стране темной накипью шла пена мятежей, правители в тот год сменялись один за другим – правители и те, кто желал ими стать, а власти не желал только ленивый. Брат обратился против брата, шотландец – против шотландца, в смуте, второпях рубя путы кровной вражды. Вот этот, ушлый, пришел к нам от Скоттов, а сваты его Керры были среди тех, кто штурмовал аббатство Келсо. Он повторял «ищи среди своих» не затем ли, чтоб отвести от чужих подозрение? Чтоб снять обвинение с себя и себе подобных? Как ярко была видна зависть в его глазах, когда он входил под свод Караульни. Уолтер Скотт, вожак самой многочисленной рейдерской фамилии, посвященный в рыцари на Флодденском поле, куда более по опыту своему подходил в хранители Караульни, нежели трое зеленых мальчишек Хепбернов. И он, Грешник Уот, не один такой. Добрых соседей много. Кому из них, в чем и зачем мог бы я доверять? И мог ли я доверять себе самому?

Я сидел и думал, что всего, чего хотел – не достиг. Все, что казалось мне подлинным – потерял. Целей не имел. Куда жить – не знал. Первый раз в жизни тут, в Хермитейдже, я оказался без наставника, без руководства, предоставленным сам себе. Более того, здесь ждали руководства от меня. Ответственность велика! Ходу назад не было, да и незачем. Епископат – он тоже про ответственность, ответственность за власть и прежде власти, про руководство, не только духовное, но и земное прежде духовного. После смерти Адама я словно одеревенел. Сассенахи убили изрядную часть меня – всю ту часть, что я почитал в себе благороднейшей. Рыцаря, которого видел во мне старший брат – его не стало. Когда на нас смотрят глазами любви, мы готовы вылезти вон из кожи, лишь бы оправдать этот взгляд, когда же взгляд любви угасает… Остались ум, сметка, двоедушие, хитрость и безжалостность, присущие каждому Хепберну, пусть младшему и слабому. После смерти Адама я думал посвятить себя штудиям и уединенному праведному житью, пока не придет пора ехать в Брихин – то есть, на ближайшие двенадцать лет. Быть среди Хепбернов, быть Хепберном мне претило – да и никак нельзя было оставаться подле вдовой невестки. И все же в последние десять дней я оказался втянут в это мирское, хепбернское, по самые уши. Благодарение Богу, что хотя бы находился не в Хейлсе, избавленный от самого крайнего искуса… Но ровным счетом ничего не достиг, будучи приставлен леди-матерью распутывать клубок, а только с каждым днем увязал все глубже и глубже. Время поджимало. Мне не нравилось, что разговоры о наших несчастьях уже выплеснулись из Караульни. Тут в Долине только подай повод счесть тебя слабым – и сразу готовься пойти кому-нибудь сильному на обед. Неизвестно, что там болтают у Керров, однако ясно, что уже болтают. А слухи всегда предпочтительней распускать самому.

И снова я думал о семье. Что я знал о нас, кроме того, что знал о себе? Однако же я – не они. Я думал о мужестве – чем оно в Долине отличается от мужества рыцаря, мужества монаха, мужества мужчины. Мое мужество изначально было ведь в том, чтобы стать рыцарем – и не позволили. Затем я сам отказался от мирского рыцарства из любви к брату, из стремления уберечь его брак. Я себя оскопил – и в парадоксе этом было, как казалось мне, мужество. Но все напрасно. Пришла смерть и сняла жатву. Почему не меня? Почему я принужден продолжать поиски? Кем мне нужно стать, чтобы стать собой?

Уверен, Патрик не задумывался о подобном ни разу в жизни. Уилл считает себя мужчиной просто потому, что таковым родился. Оба они состоят из тех же веществ и элементов, что и я, рожденные от тех же родителей, так почему же мы так различны? Нравится или нет, а от полусредних никуда не деться. У меня больше нет других братьев. Надо как-то дальше жить с этими. Если было в Адаме то, что горело ярко, если оно погасло во мне от боли, то те же искры должны быть и в них – в хамстве и грубости Патрика, в безволии Уилла. Надо только найти, разжечь… и использовать. Слабое место Уильяма в желании собственной значимости, а у Патрика? Мастер Хейлс ведь покрепче мастера Уилла. А у меня? У меня вовсе нет слабых мест. Все, что любил, я уже потерял.

Совсем стемнело. Я вышел из часовни, запахивая на ходу плащ, заглядевшись на сигнальные огни, цепями растянувшиеся по стрелковым гаралерям Караульни. Нечто подобное мечтал я раздуть и в подвластных душах. Длинная серая тень метнулась вбок, к стремнине, едва я вывернул за оградку кладбища – и исчезла еще прежде, чем я смог понять, что это такое.

За мной, оказывается, следят.

А наутро меня разбудил Франц.

Нельзя сказать, что я был этому очень счастлив.

За неделю в Караульне я устал не меньше, а больше, чем за неделю в монастырской же кузне. При воспоминании о кузне тут же заныли плечи. Напроситься, что ли, к Кроу помахать подмастерьем? Не поймут. Тут я не монах, а епископ. Да и епископ непутевый какой-то, без денег, без власти, без паствы. Впрочем, как то сказал отец Брайан? Исповедовать и крестить? Паства там, где ты жаждешь ее – там ее и найдешь. Исповедовал же я в ту ночь в Хейлсе… Пол под ногами был укрыт клочьями старых овечьих шкур, я перепрыгивал с ноги на ногу, натягивая платье, но тело слушалось слабо. Посмотрев на это, бывший ландскнехт дружелюбно осведомился:

– А не взбодрить ли тебя кувшином холодной воды, сын мой?

– Не стоит, – буркнул я, – за ночь-то уже не холодная – ледяная. Ты изверг, Франц…

– Кто открыт претерпеванию, открыт и спасению, – осклабился тот и, не церемонясь, швырнул в меня… деревянное? Какое там! Самое настоящее стальное сокровище от немецкого оружейника, отысканное им давеча в кладовой Хермитейджа. Кабы не воспитанная им же рука, сработавшая словно сама собой, мне в лицо пришлась бы рукоять отличной даги.

– И ты думаешь, это позволено? – возмутился я.

До сей-то поры настоятель закрывал глаза на наши упражнения с деревянными мечами, не могущими нанести урона, кроме ушибов. Хотя где он сейчас, тот милорд настоятель? И где сейчас мы…

– Но мы же не для себя! – возмутился Хаальс еще больше моего. – Не для пестования гордыни, но токмо для прославления силы Господней! Пора обрести истину, Джон. А как я отшлифую свою проповедь, ежели не клинком?

И мы спустились шлифовать проповедь – меж Колодезной и башней Дугласов на берегу Хермитейдж-уотер хватало места вполне. С ночи подморозило, под ногами похрустывал лед, настывший на бурой прошлогодней траве. Шаги и отскоки, фигуры смертельного танца, перехват меча за лезвие… Франц в поле был проворнее иного молодого, и вцеплялся в мой клинок, как рак, разработанной клешней ландскнехта – поди вырви обратно. Потом, много лет спустя, в Сент-Эндрюсе, в замке, в библиотеке у деда нашел я Тальхоффера и сунул ему в рыло – он только захихикал. Понимал. А сейчас изрядно повозил меня по сырой апрельской земле. Руководства по пешей борьбе он также изучил довольно, но все на практике, в строю – и сейчас я дважды успел уйти от захвата клинком за шею сзади, на третий раз он почти меня придушил, святой человек. На тот третий раз свалил с ног, но мне удалось увернуться от добивающего удара сверху:

– Эй-эй, ты хочешь, чтоб я лишился единого доброго дублета?

– Кто желает сохранить в чистоте одежды, а тело в целости – тот более проворен.

О да, среди ударов он проповедовал. Боюсь, и я подхватил эту пафосную привычку от него. Господь ты мой Бог милосердный, какие чудные два бастарда разыскал в оружейной Караульни опытный Франц! Это же песня – как лежали в руке те клинки. Никогда с той поры не брал я больше в руки деревянного тренировочного оружия – до самого приезда в Сент-Эндрюс. Но теперь надо было каждый миг помнить, что проповедь может окончиться кровавым причастием… ведь с деревянными-то мы не церемонились. Но если я ожидал осторожности от Франца, так просчитался – он и не думал о моей безопасности, поглощенный качеством боя. Затем о безопасности перестал думать и я. Вообще думать о чужой безопасности в Лиддесдейле – последнее дело.

– Всё! – выдохнул я, когда перед глазами поплыли темные круги. – Я всё, Франц…

И тогда он махнул клинком, указывая вниз, под уклон. Я сполз по мокрому склону вниз, горстью захватил желтую ледяную воду, обтер лицо. Тут, на берегу реки, спустясь от Караульни к самому краю, можно было разговаривать не как за боем, а – внезапно понял я – чтоб никто не подслушал. Шум бурого потока превосходно слизывал слова с губ, не допуская их долететь до чужих ушей.

– Нашу нынешнюю схватку надобно описать, у меня родилась, – Хальс воздел перст, – мысль! Но звал я тебя сюда не за этим. Местные думают, что я не разумею вашего наречья достаточным образом, они, даже скрываясь, со мной бывают неосторожны. «Пегая сука взволокла нам на шею троих щенят, черного, слепого да рыжего. Приблудного придавили, а с этими что?» Говорит это тебе что-нибудь?

Мать была седой, это верно. А слепой, стало быть, Уилл?

– «Кошель на слова развязался, вот его и подзатянули. А нечего! Меньший сам в конурку ускачет, серенький. Нам здесь новых метел не надобно. Высунется – на нож наденем».

Красноречиво, что и говорить. Словно я посредством этих слов ненароком провалился в чью-то живую, не очень чистую душу, а ведь их было довольно, тех душ, вокруг нас, тех самых, кого я полагал своей паствой. Паства. Да тут как бы не сожрали.

– И…

– Да, Франц?

– Я бы на твоем месте не ходил нигде без охраны, сын мой. Ты один во льву рыкающем.

Все-таки он довольно забавно пользовался нашим языком.

Длинный восхищенный свист раздался от стены Караульни. Обернувшись, я увидал нашего гостя – Злобный Уот явно наблюдал за нами на протяжении уже некоторого времени, щерился ехидной ухмылкой. Но и не только он наблюдал, а еще с две дюжины рейдеров – и Скоттов, и из своры Хермитейджа – с крайне, крайне ошеломленными лицами. Ну да, а они-то полагали, мальчишка только молиться способен. Едва лишь мы с Францем поднялись от реки к замку, раздались вновь и свист, и одобрительное улюлюканье. А главарь Скоттов высказался за всех:

– Здоров ты эфесом крестить, не только крестом нательным, милорд епископ… и что же с утреца не в сутане?

Укол, хоть и без меча, справедлив – я же в мирском.

– Вот и я говорю, в джеке – оно сподручней, – согласился с моим молчанием глумливый сэр Уолтер Скотт.

Потом зевнул во всю пасть, что еще больше усилило его обычное сходство с голодным волком, и предложил вдруг:

– Прокатись-ка со мной до Глендиннинга. Это будет… небесполезно.

65

Шотландия, Приграничье, Эскдейл, апрель 1514

По Эскдейлу сперва не было той промозглой сырости, что у нас. Здесь апрель полностью вступил в холмы, одевая склоны их зеленым туманцем, нервной, нежной порослью, и из бурой плоти земли уже показывались снежные капли первых цветов. Низкие лохматые лошаденки рейдеров фыркали, трясли головами, трусили как будто знакомой дорожкой, выбираемой Скоттом по наитию, по запаху в воздухе, по неприметным особенностям местности – камень, сухое дерево, изгиб реки. На поясе у меня покачивался найденный в оружейной бастард. Пора обрести истину, сказал Франц. А истина здесь, в Долине, – в клинке. Лиддесдейл называли с упором на букву, с придыханием – Долина, не называя даже какой реки. Но рек тут множество, множество крохотных кровеносных канальцев земли греха и порока, земли насилия и беззакония, и в каждой долине, на каждой излучине – своя башня местного вожака, лэрда нескольких квадратных футов почвы, на которых и стоит фундамент пилтауэра. И то, что ты сын Босуэлла, здесь никого не волнует, пока лично не возьмешь за глотку каждого, каждого. Об этом вскользь упомянул Уолтер. Впрочем, я знал и так. И мы говорили. Однообразная тряска в седле располагает к откровенности, а, возможно, он просто пробовал меня на вкус. С Уолтером Скоттом никогда не было понятно, что является его истинным побуждением – приходилось понимать по последствиям.

– Почему «Вне закона», Уот?

– Закон – это плеть, Джон Хепберн, плеть, которой погоняют трусливых мулов. Если у тебя есть яйца, ты найдешь способ не подставиться под удар. Впрочем, не я сам придумал. Здесь нарекают по делам.

А дела его были таковы, что соответствовал уже тогда, молодым. Мы по молчаливому соглашению не говорили о Флоддене. Он явно не жалел, что уцелел – но и не хвастал этим, в отличие от Хоумов. И только однажды огрызнулся, когда я спросил его о сражении авангарда:

– Подвиги – они для мертвых. А я живой.

– А ты не стараешься казаться лучше, чем ты есть.

– А зачем? Это у вас, у сыновей графов, у священников это нужно. А я рейдер. Что с того пользы моим ребятам, коли я начну казаться вместо быть?

Никак не ожидал встретить философа в глухом углу Приграничья, да еще облаченного в рейдерский джек и стальной боннет.

– Я так понимаю свой долг перед людьми. Мне не надо казаться. Плох я или хорош – они должны быть живы, сыты и в безопасности. Обеспечить эти три вещи я могу только одним способом – предотвратить опасность и голод, напав на разорителей первым. Так было и так будет всегда. И тому, кто скажет мне, что это «вне закона», я загоню дагу в глотку по первому же гнилому слову. Мой закон в том, чтоб мои были сыты – пусть голодают чужие. Сассенахи.

Он произнес последнее слово с таким нескрываемым омерзением, с такой яростью, что разъяснений не требовалось. Черно-белые вымпелы Скоттов – луна и звезды – плескались на остриях джеддартов над нашими головами, эмблема, что станет наводить лютый ужас на ту сторону Границы следующие двадцать пять лет. Не было такого английского хозяйства в Средней марке, откуда бы не увел овцы Уолтер Скотт.

День перевалил за половину, уже и привал делали – перекусить самим, напоить коней. Куда он меня тащит? Но там, за излучиной, где река чуть уходит влево и начинаются земли Глендиннингов, там, на топкой болотистой почве, меж камней слева, ивовых кущ справа Уот вдруг осадил лошаденку и принялся озираться:

– Эй, Литтл! Гилберт или там как тебя… Здесь?

– Вроде того, сэр Уолтер, – неохотно отозвался племянник Симса.

– Да не вроде, – перебил кто-то сзади. – Сэр Уолтер! Вон за десять футов отсель старые ветлы, они и наскочили оттуда.

И пошли пересуды среди наших, как так вышло с Патриком и Робертом-Кошелем. Гилли указывал на группу деревьев слева, откуда выломились чужаки, Тупица Томас орал против, тыча «щеколдой», что любопытно, заряженной, в руины овечьей изгороди. Мнения разделились. Кто-то поддержал Гилли, кто-то сцепился с Томасом… Уот хмыкал и вертел головой во все стороны, прямо видно было, как у него голова работала – а я искренно не понимал, каких следов на месте желал он найти спустя десять дней от происшествия, теперь, вдобавок, затоптанных копытами и наших коней. А Скотт сошел с седла, разве что не носом возя в грязи, потом вдруг опустился, не гнушаясь замараться, на колени, ножом ковырнул что-то из глины:

– На, смотри сам.

– И что это?

На ладони Злобного Уота лежала маленькая сношенная подкова.

– Это, Джон, твое право на кровную вражду, твое и твоих братьев. Видишь две черты, крест? Крест. В здешних местах дурными подковами да с такой меткой кует коней своим ребяткам только Скупец Джонстон, Лохвудский лэрд. У Глендиннинга кони рослые, копыта у них шире. Лохвудские быстроноги, но мелковаты.

– Ежели он скупец, так чего ж на чужой кошель посягнул?

Это вылетело у меня само собой, я и пожалел, а Уолтер взглянул с интересом:

– На кошель? Обобрали еще кого?

«Кошель подразвязался, его и затянули». Казначей Роберт наверняка знал, что было или должно было быть на сгоревшей странице – знал то, чего я не постиг. Следовало брать в клещи старожилов, вызнавать, с кем он мог схлестнуться в Караульне, а я зачем-то поверил Уоту и поволокся к ним в Эскдейл.

– Обобрали живого. А прикрылись мертвым.

– Так это завсегда, тут это обычное дело. Лохвуд потому и Скупец, что не только своего не отдаст, а еще от чужого откусит.

– Что с ним делать, Уот?

– А что пожелаешь. Если есть у тебя время да лишние горячие головы, можешь попытаться пройти за барнекин Лохвуда. Закоптить эту рыбку в тине, коли доберешься до решетки дверей. А можешь сперва найти, у кого из ваших были дела со Скупцом. И чем те дела завершились. Постой-ка… ежели подкову сронил, значит – конь охромел, далеко не ушли. Вперед, ребятки!

Ребятки с гиканьем припустили через холмы трусцой за вожаком.

Кузня стояла на отшибе, на окраине деревеньки, хибарка – в чем только люди ни живут. В низкую дверь Уот вошел, пригнув голову, и взглянул на кузнеца – коренастого закопченного человечка – так, что затмил тем взором и бурый огонь в кузнечном горне. Кузнец ляпнул молотом мимо заготовки, шагнул назад, мальчишка-подмастерье выронил клещи – так вошел Уолтер Скотт. Кузнец молчал.

– Говори, – велел ему Уолтер, – иначе…

– Сэр Уолтер!

– Вот ему говори, – и ткнул хлыстом в мою сторону.

– Что говорить-то? – смешался кузнец.

– Десять дней назад кто-то из ребяток Скупца поблизости потерял подкову. Ковал ты его коня? Что был за всадник? Сколько всего их было?

Он как-то странно, быстро взглянул мне за спину, потом в лицо, и сказал:

– Было, помню, Лохвуды были, так им тут только через холмы перемахнуть, частенько захаживают. Но когда было… я в лицо им, что ли смотрю? Я смотрю коням в ноги. Не мое это дело – в лица смотреть, коли жить хочешь.

– А хочешь жить, Джимми?

И так это спросил Уолтер Скотт, что я понял его «здесь по делам нарекают», сказанное чуть ранее.

– Вестимо, каждая христианская душа хочет, лэрд, – угрюмо отозвался Джимми.

– Христианских туточки не видывал! – отрезал Уот, покусывая рыжий ус. – А раз хочешь, коли человек Скупца зайдет да узнаешь – пошлешь ко мне весточку. Уразумел?

Пилтауэр Глендиннинга вонзился в излучину Эска – седенький от времени, похожий на своего хозяина. Долговязый Джон Глендиннинг был не только высок, но и хром. Я вслед за местными привыкал именовать каждого не по фамилии, но по прозвищу. На двор Уолтер опять вошел как король. Да он и был рейдерский король, что и говорить, тем паче уверенный в своих силах, что ему удалось выжить на Флоддене, а значит, других королей просто нет, включая и прежнего короля Шотландии.

– Джон, – сказал он Глендиннингу. – Ты же знаешь, коли что – за мной не пропадет, но за мной и не заржавеет. Вот этот парень, младший Хепберн, ищет истины. И когда найдет, я буду ему помогать против неправедных.

Означало это, как я понял позже, угрозу поголовной резни.

Долговязый угрюмо кивнул:

– Отужинаешь или летишь?

– Лечу, – Скотт был снова в седле. – Мальчика приюти, ему в обратный путь долговато, до ночи не успеет. А за мной не пропадет со следующей прогулки на Бьюкасл.

Затем обернулся ко мне:

– Ну, бывай, епископ! Коли что – шли вестей. Да про десяток серых овец не забудь.

– Что же, ты и в ночь отправишься?

– Да мне ночь – что тебе белый день, – он дружелюбно ощерился, – кто тут днем-то и ходит… Хотел бы я и взглянуть на того, что мне поперек дороги встанет ночью, особливо коли той ночью будет луна.

«Снова будет луна!» – боевой клич Скоттов. Когда он раздавался на пустошах за Бьюкаслом – жди беды все живое. А заодно стало ясно, что отнюдь не тяготы ночного путешествия заставили Уота напроситься на ночлег в Хермитейдже. Нет, он просто осматривался. Сейчас же, пока я это понимал, Вне-закона, не дожидаясь моих прощальных слов, дал шпоры галлоуэю и был таков, а с ним и вся его рейдерская рать.

– Гость в дом – и добро в дом? – глядя ему в спину, молвил Глендиннинг, старые глаза его смеялись. – Но если вот такой гость вон из дому, так надо следить за добром, как бы не прирастило ноги и не дало дёру вослед… Милорд, могу предложить потаж и горячий эль с дороги, разносолов не обещаю. По вам видно, что нездешний в наших краях… верно ли?

– Верно. Век бы не видал ваших краев, да нужда заставила.

– Еще пообыкнете. Пройдемте под крышу-то, холодает…

Глендиннинг был честный малый – насколько возможно для рейдера – без того двойного дна, что поблескивало в Уолтере Скотте. Нет, ссоры с моим братом Патриком не имел – чего делить-то? Да, Скупец захаживает, со Скупцом он тоже не ссорится. Да, далековато здесь для Скупца, но алчность не знает броду. Люди Скупца скрадывают галлоуэев чисто и часто, ничего не поделаешь. И на их подковах крест, верно. Гонят потом краденых коней на скачки в Хауик и в Джедбург, там сговариваются о цене, там и по рукам ударяют. И дружков у них в наших краях множество. Нет, не обязательно сперва перейти дорожку Скупцу, чтоб получить дагу под ребро, он и вообще на такие подарочки тароват. Нет, лезть на Лохвуда не советовал бы, или вам жизнь не дорога? Ах, трое вас, потому и не дорога покуда… бывает, дело молодое. Наконец Долговязый поднялся и пожелал мне доброй ночи.

На ночлег Глендинниг устроил меня в башне, а моих ребят отправил на сенник во дворе, побурчав что-то про дурковатых жеребцов. Неуютно было засыпать в крохотной конурке пилтауэра – положим, из самых лучших конурок, в такой обитал и хозяин – хотя и чистой, и протопленной от жаровни, и от каминной трубы, шедшей снизу вверх вдоль северной стены башни. Неуютно, ибо несмотря на россказни Глендиннинга и угрозу Скотта, никто бы не поручился мне, что, заснув здесь, я не проснусь уже в раю – или где там оказываются Хепберны, право, я не расположен льстить себе про Царствие Небесное. Короче, поворочавшись с полчаса, я толкнул Тома Тупицу от двери, нырнул в шахту лестницы и вывалился на двор, где и отошел подалее – отлить. Когда же вернулся к двери в башню, какая-то тень при моем приближении шмыгнула в сторону амбара. Всю ночь я толком не сомкнул глаз. Но опрометчивым поступком было не то, что я беспечно разгуливал по чужому двору в одиночку во тьме, а то, что поставил Гилли Литтла сторожить дверь моей комнаты.