Текст книги "Младший сын (СИ)"
Автор книги: Илона Якимова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 34 страниц)
56
По дороге на вольный воздух сделал крюк и заглянул в третий этаж Дугласовой башни, к Патрику. За ночь картина не слишком изменилась: лекарев мальчишка, с красными от недосыпа кроличьими глазами, орудовал тряпкой, обтирая мастеру Хейлсу осунувшееся от горячки и боли лицо, Скорняк менял перевязку на боку. В тазу на полу кучей лежало грязное тряпье на стирку. Патрик был в забытьи. Я постоял у изголовья, отодвинув полог постели, по теням в лице больного тщась прочесть его будущность:
– Как он, Джок?
– Не могу сказать ничего утешительного, милорд Джон. За ночь хуже не стало.
Но по краткости его ответа было заметно, что состояние больного Скорняку не нравится. А я помедлил и все же поднялся наверх. Не век же мне чураться призрака собственного прошлого. Ключ повернулся в замке со скрипом, я толкнул дверь и вошел. И тут же поежился от сырости. Велеть ли протапливать, пусть даже никто не живет? Не то сгниет обстановочка, немало стоившая первому графу, любившему если не уют, так здоровое удобство. Полог постели добротного сукна, с вытканным рисунком нашей лошади. Стол, пара лавок, кресло, одежный резной сундук у окна. То самое Хепберново окно. Каминная доска с нашим же, сравнительно свежим гербом. Дугласовы еще гобелены с видами осады Караульни – целенькие, не побитые ни молью, ни плесенью. Видать, здесь все-таки прибирались временами… или Крейгс останавливался в последний приезд? А на столе – перо, лист бумаги, чернильница, пересохшая, словно пустыня Египта, куда братья продали Иакова… Что за сила, за ярость была в этом человеке, что и сыновья его, не говоря о слугах, сохраняли его обстановку нетронутой, боясь прикоснуться, как к зачумленной? Борясь с этим чувством, откинул я крышку одежного сундука – и в нос ударил запах толченой сухой лаванды, фиалкового корня и чабреца. Зимний наряд и летний, короткий плащ, потертый джек, две пары штанов и плащ… «олд-хепберн», да, ведь их было несколько, скроенных из одного куска ткани. От тряпья не пахло уже ничем иным, кроме трав. Ни моим былым ужасом, ни сиротством, ни общей кровью. Просто чужое платье. Я стал старше? Я больше не боялся его, даже мертвого? Во всяком случае, снов, терзавших меня в год его смерти, я не видел уже давно – всё заслонила смерть Адама, гибель Маргарет, развал семьи.
И только тут, стоя над его одежным сундуком, я со всей отчетливостью понял, что из светского платья у меня с собой разве что единственный теплый дублет. А все шло к тому, что мы с Уиллом останемся здесь надолго – или я совсем потерял чутье.
Замковый ручей, Зеленый ручей, ручей Дамы оплетали Караульню петлями своих вод, с четвертой стороны текла Хермитейдж-уотер. Пройдись на запад – упрешься в могилу Килдэра, кладбище и опустевшую, полуразрушенную часовню. В мои времена над алтарем еще держался прохудившийся свод, но в двадцать пятом, словно в ответ на проклятие Данбара, он рухнул. Я шел вдоль берега один, оставляя за собой белый куб Караульни, шел к крестам кладбища, к часовне, мне надо было подумать. Неожиданно я ощутил в себе острый, как голод, порыв молиться, необходимость, сходную с жаждой. В церкви было пусто. На алтаре – огарки оплывших свеч и грубо вытесанное изображение Богоматери. Никакой церковной утвари нигде, ни одного освященного предмета. Надо бы узнать, кто здесь служит… Это была скорлупа церкви, но не сама церковь, однако мне там было спокойно, я провел в ее стенах больше получаса, раздумывая. Уилл нашел меня уже снаружи, у самой воды, на речном берегу близ омута Килдэра. Сапоги уходили по щиколотку в талый снег и грязь на берегу, по бурой воде шли желтоватые комья снега, быстро сбиваясь в грязную пену на перекатах. В воздухе влага стояла так густо, что ее можно было резать ножом. Еще немного – и в полях не останется снега, только мокрая земля, и серые тюки овечьих туш выползут на открытые пространства в холмах вокруг овчарен, и настанет весна. Шестнадцать мне исполнится через неделю.
Мы некоторое время стояли рядом, потом Уилл кашлянул и спросил вдруг:
– Ниала помнишь?
– Еще бы не помнить Ниала.
Гаденыш редкий – единственный бастард нашего отца, почему-то оставленный в живых. Он был молочным братом Патрика. Госпожа графиня, утомленная рождением погодков, не успела извести ни мать, ни ребенка, а после та натуральным образом сбежала подальше от леди-матери в Крайтон. Ниал стал появляться в Хейлсе, только повзрослев, с соизволения первого Босуэлла, и сделался ближайшим сподвижником Патрика во всевозможных пакостях – как я был верным пажом Адаму также во всяком деле. Наглость и пронырливость незаконнорожденного мешались в нем, прозванным за рост Долгим Ниалом, с ревнивой преданностью моему полусреднему брату.
– Ну, так вон он лежит, – указал Уилл.
Могила неподалеку от крохотного холмика новорожденной Мэри. Деревянный крест, на каменный не расщедрились. На будущий год сгниет окончательно – в здешней-то сырости, никто и не упомнит ни имени, ни на что была потрачена его глупая, гадкая, короткая жизнь. Разве что я один буду знать – меня-то время не лечит.
– Кто это его?
Почему-то и мысли не возникло о хвори.
– Налетел на засапожный нож. Тут у многих такие, короткие, греются в голенище. Неделю, как они приехали с Патриком в Хермитейдж по осени, и прожил всего, а концов не нашли – и виноватого не нашли. Поутру зарезали, под окна на бережок сложили…
– Добрый знак, ничего не скажешь.
– Не то слово. Патрик осатанел, орал знатно, да что с того? Мертвого не поднимешь. Это осенью сталось. Зиму он тут перебился как-то – кому рожу начистить, кого взашей вытурить, но его слушались. А теперь вот… сняли из арбалета прямо с седла, когда выехал на запад, на границу Марок. Да странно так сняли, вроде бы чужие – а вроде как кто-то из своих.
Прелестная история.
– Что значит «вроде как кто-то»⁈ Опрашивал людей?
– Да кто ж скажет-то? Не опрашивал, нет. Тебя ждал. Ты у нас самый умный – вот и думай.
Вот за этим, стало быть, мать и выбрала меня? Одного в львиный ров? Я не ощущал себя львом на этом поприще. Патрик же, сколько помню, всю жизнь свою нарывался где только мог и, по моему глубокому убеждению, нарвался именно здесь и сейчас, в Лиддесдейле. Но головы это происшествие ему не прибавило, как то впоследствии вполне показало дело Колдингема. Однако, с головой или безголовый, загибающийся теперь от гниющей раны, он был мой брат, нравилось мне то или нет. Разбирательство за мной, и месть также за мной.
– А те, кто при том был чужой, кто они?
– Чужие тут мы, Джон, и ты это помни. А они-то тут все свои, даже и те, кто чужие.
Хватки у Уилла с приездом чудом не прибавилось, но умнел он на глазах, вырываясь из-под матушкиной опеки.
– Это я уже понял. Стрелял в него кто? Известно?
– Да не видел я, меня тут не было. А у местных разве дознаешься? Это Лиддесдейл. Хуже только Спорные земли.
Кашлянул, крякнул, сплюнул на землю да и побрел потихоньку к замку. Я же остался стоять, плотней завернувшись в плащ. Перед глазами мелькали желтые комья снега на бурой воде.
57
За день я облазил всю Караульню – от тюремных подвалов до зерновых амбаров, и всюду меня сопровождал Свиное ухо. Его пояснения были как полезны, так порой и весьма утомительны, Симс шлялся за мной по замку, причитывая, как бабка старая, мол, радость-то какая, что вы приехали, милорд Джон с мастером Уиллом – до тех пор, пока я не послал его проверить, вымыли наконец пристойно пол в холле или нет. И заодно проследить, чтоб на стол больше гостеприимных лепешек не подавали. Дугласам пусть этакое тут подают, не нам. Сам же продолжил обход, опьянясь огромностью выпавшей мне власти – за болезнью Патрика, за неповоротливостью Уилла. Мне даже не было никакого дела до взглядов, которыми провожали меня обитатели Хермитейджа, пока шнырял из кладовых в холл, из холла в стойла галлоуэев, из оружейных в жилые покои. Оружейные в Хермитейдже были что надо – сердцу любого приграничника чистая и неизбывная радость. Я забылся, завороженный тусклым мерцанием клинков, сложенных грудой, покрытых патиной пыли… сколько их тут было? Еще на один гарнизон? Какой они давности? Двуручники, помнившие Уильяма по прозвищу «Цвет Рыцарства»? Или даже самого де Сулиса? Рука сама собой потянулась к рукояти ближайшего бастарда, прежде чем я вернул ее на пояс с мыслью о священническом сане. Поискать, что ли, палицу, подобно той, с которой пал в бою дядя Джордж? Палицы – не моя любовь, неблагословенной руке – только сталь, но разве я тогда это знал? Вздохнул и вышел из оружейной. И взвился по винтовой лестнице башни Дугласов туда, туда, на плоскую крышу Караульни, под самые низко висящие облака, полные влажным снегом. Тут сновала взад-вперед, балагурила и грелась возле жаровен круглосуточная стража. Они, как прочие, окинули меня взорами, примолкли и расступились, когда я опрометчиво прошел к парапету. Все-таки не хозяйство главное в Караульне. Если старый Хейлс нескромно нес на себе печать разбойничьего происхождения, то Караульня просто трубила о том же. С высоты ее стен открывался вид на все четыре стороны света, голова здесь кружилась, сердце рвалось в полет… и тут меня снова настиг Симс Свиное ухо:
– Полы помыли, милорд, не извольте беспокоиться!
– Коли так, – я долго посмотрел в его сияющую дружелюбием рожу, – пойдем-ка, Симс, потолкуем.
Уилла я выцепил на конюшнях – заглядывать лошадям в морды ему было сильно привычней, чем в глаза людям, да и умиротворяло почище исповеди – и вместе мы прошли в холл. Полы и вправду помыли – насколько смогли отскоблить плотный слой грязи – но теперь подошвы сапог прилипали к еще влажному камню. Да что за народ-то! Ничего толком сделать не могут, а то, что делают, делают как врагам… А, может, в том и секрет? Не мог я взять в толк, чтоб этакая разруха была здесь и при первом графе. Не верил. Значит, что-то крепко переменилось между смертью первого графа и второго. Но что? Нутром чуял, что где-то здесь также зарыт секрет смерти паскуды Ниала, но точных сведений не имел. Оглянулся в холле:
– Симс, кто у вас тут за старшего по хозяйству, чтоб помыть-починить-почистить? Вон там пятно на шпалере внизу, отсель даже видно – оттереть.
– Да чем же, ваша милость епископ?
Сроду не любил я, когда меня морочили:
– Хоть бы языком. Мне что за дело? Найди на деревне баб-прачек, коли своих тут нет – они знают. За старшего, говорю, кто? Я еще за давешние отхожие горшки посередь холла не спросил с него…
– Так я и есть за старшего, ваша милость.
– А коли ты и есть, так чтоб завтра тут не осталось ни единой хромоногой лавки, ни одного пятна на скатерти, ни следа блевотины на стене. Оттереть, выбелить, просушить. И травы сухой какой повонючее в камин подбросить, или можжевеловой ветки – смердит же до сей поры… Над ребятами кто старший?
– Так я и тут старший. То есть, братец ваш мастер Хейлс был, покуда вот это всё не приключилось с ним.
– Не многовато ли тебе старшинства? Гарнизон на время болезни брата моего мастера Хейлса подчиняется мастеру Уиллу Хепберну, уяснил? Сам огласишь или мне объявить?
В добродушном лице Симса не отразилось ни капли недовольства:
– Да Бог вас благослови, сам, конечно. И так я вам премного благодарен, что хоть этого на мне нет теперь с вашим приездом!
Рейдер, которого отставили от командования и велели за бабами-портомойнями надзирать, да благодарит? Чего еще я не знаю о здешних рейдерах?
– И счетовода ко мне! Не припомню, чтоб ты мне его утром представлял.
– Правильно не помните. Нету ж его. Завтра и есть неделя, как нету.
– Куда девали?
– Почему сразу девали? Убили старого Роберта, тогда же, как вашего брата сняли болтом с седла.
Обычный выезд из Хермитейджа, который Патрик предпринял неделю назад, стоил жизни счетоводу Караульни, еще паре ребят, да ему самому принес дыру в боку. Свиное ухо рассказал вкратце все, как было. Я для важности переглядывался с Уиллом, но видел – тому невдомек, Уилл ничего особенного во всей этой истории не чует. Ну, выезд и выезд, нарывались на случайную засаду – и нарвались. Как только Патрика сшибли с седла, схватка закончилась, потому что наши в беспорядке ушли к Караульне. Идти пришлось полдня почти, ибо промедлили и далеко забрались на юго-запад, в Эскдейл. Патрик все это время сам держался в седле и балагурил, что небольшое кровопускание здоровому человеку только на пользу, а сошел с седла – и уже горел. Чьи там земли? Глендиннингов, но на встреченных парнях понятных эмблем не было. Нет, Патрик с Глендиннингами не во вражде. И все бы ничего, кабы болт не прилетел мастеру Хейлсу с той стороны, где никого не было чужих, а все только свои… Нашу увлекательную беседу прервали трое столпов Хермитейджа, представленные мне с утра – Мэттьюс, Кроу и Посканун, настоящая фамилия которого была Тернбулл. Свора Хермитейджа состояла из Хепбернов в первую голову, да, но также являлась убежищем всех, кто оказался не в ладах с законом своей Марки или с установлениями собственной семьи, попадались здесь Тернбуллы, Эллиоты, Литтлы, Скотты, Никсоны, Грэмы и даже Дугласы.
– Ваши милости…
– Что надо? – отозвался Уилл, раздраженный тем, как быстро в пространных Симсовых рассуждениях теряется нить повествования.
– Денег, – отвечал оружейник Кроу за всех, нимало не смущаясь. – Мне бы на той неделе в Джедбург, железа закупить, прутьев, брусков на ковку, ложа для «щеколд» готовы у меня, да как старый Роберт преставился, все дело и встало. Симс говорит – денег нет, а коли нет денег – нет и «щеколд», а с чем на ту сторону пойдем-то?
Пояснять ту сторону не потребовалось. Деньги – это расход, приход здесь от разбоя у сассенахов. У сассенахов же – приход от разбоя у нас. Так было и так пребудет вовеки. Потому, затем, на том здесь, в Лиддесдейле, и стоит Караульня.
– Симс?
– Так разве ж против я? Сами посмотрите, милорд епископ, все, что от казначея осталось – у мастера Хейлса в покоях нынче. Я бы дал – да своего не имею.
– Значит, так, – подал голос Уилл. – Кроу! Идешь-ка ты в оружейную… нет, не в новую, а в старую идешь. Тут две, я знаю, обе осмотрел уже. И ищешь там все, что имеет на себе гербы Дугласов, но неисправно либо к делу не пригодно. Все, что пригодно и исправно – чинишь. Иное все – в переплавку взамен твоих прутьев и брусков.
Пока я мечтал о «Цвете рыцарства», Уилл уже прикинул, что из воспоминаний можно пустить в переплавку. Всегда ценил практическую сметку моего брата.
– Те, что не починишь, моим горном не взять, – не сдавался Кроу, – ежели то была добрая сталь, дорогая. Я по черному больше, по простому могу.
– Так смоги больше, – пожал Уильям плечами, – купи себе инструменты, Кроу, на это я найду тебе денег, а железа разного в Караульне – хоть взамен хлеба ешь.
– Вот как раз я про зерно, – подал голос Энтони Поскакун. – Кормового овса бы мне.
– А чем вы, братцы, осенью думали, коли у вас в зиму кормового овса нет?
– Мы чем надо думали, – хмуро отвечал тот Уиллу, переминаясь с ноги на ногу. – Да братец ваш мастер Хейлс гарнизон пожелал усилить, а где больше людей – там и коней больше… и упряжи! Наши скорняки сошьют, но еще полсотни посадить в седло – не шутки. Кожу нужно добрую под это дело.
– Симс!
– А что Симс, милорд Джон! – он расстроился. – Я же их не рожаю, ни коней, ни овес, ни кожу, ни деньги! Это со старого Роберта, покойничка, спрашивать надо было! Осень ведь хорошая уродилась, сытая по доходу…
То есть, мне предалагалось поверить, что Караульня, сильнейший замок Границы в этой Марке, доведена моим братом до состояния пустых кладовых буквально за три месяца. До чего же мне все это нравилось, просто спасу нет. Свиное ухо только пожимал плечами. Он ведь не мог знать, что я полгода служил младшим счетоводом в Хейлсе, пока старшей была леди-мать, при которой не забалуешь.
– Расходные книги сюда за последние два года, – но под тем перекрестьем взглядов, которое сразу сошлось на мне, взглядов Мэттьюса, Симса, Кроу, Тернбулла, я одумался. – Нет, тащи, пожалуй, ко мне в покои, вечером просмотрю… да протопите там, как следует, а не как обычно. И отныне все эти кожи, овсы, железо – за ними вот к мастеру Уиллу, пока мастер Патрик в чувство не придет. Мэттьюс, тебе чего?
– А мне, – повар покряхтел, – мне бы распоряжений по столу, милорд. Что и во сколько, и сколько перемен. И еще ребяток бы – до рынка и обратно, за человечьим-то кормовым. И…
– Денег, да?
– Вестимо, милорд.
Я вздохнул. Нет, кое-что у нас с собой было от леди-матери, но трясти кошелем на глазах у всех я не намеревался:
– По столу: мне и брату Франциску постное, также и остальным до Пасхи. Скоромное разрешаю раненым, больным, детям, женщинам на сносях и тем мужчинам, кто в рейде. Солонины на потаж хватит? Овса не фуражного довольно? За деньгами придешь завтра, как и за ребятами.
Потаж и порридж, порридж и потаж. И благословите Господа, когда все это было. Ежей и белок я им класть туда запретил. Мэттьюс был вновь несказанно удивлен, что его милость епископ изволит разуметь кой-что о питательных свойствах ежей, отваренных в бульоне от овечьей головы, коли та овца сдуру утопилась аккурат напротив могилы Килдера. Откуда же было знать повару, что и кухонные дежурства в «Светоче Лотиана» во дни оны не миновали милорда епископа.
Трое волхвов, осуществив поклонение новому господину места, отправились восвояси, переговариваясь. О чем – было не слыхать, но я уже знал способ расслышать:
– И вот что еще, Симс. Девчонку, ту, что за мастером Хейлсом смотрела прежде, чем мы Скорняка привезли – ее вечером ко мне тоже.
Свиное ухо посмотрел на меня со значением:
– Ежели постель перестелить, милорд, то, да, Энн годна, а ежели постель погреть, то удовольствия не будет, больно хворая от родоразрешения. Я бы, коли позволите, положил к вам рыжую Мэри, милорд. Мэри уж так сочна…
– Ступай да позови, кого сказано. Сам разберусь.
– Оно, конечно, разберетесь, – Симс кашлянул, – только мой вам совет, милорд Джон. Взяли бы вы пару парней покрепче себе в услужение, с одним монахом в безопасности не будешь. Ну, вот хоть Гилли моего, или еще кого скажете – я подберу. Людишек-то лихих здесь достаточно, в Долине. Век себе не прощу, коли с вами, как с мастером Патриком, что случится… тут вам не Хейлс.
58
Книги принесли после ужина, когда каминная труба, раскалившись, уже исправно вытягивала торфяной дым. Как устроился Уилл, я не вникал, а себе велел натащить овечьих шкур на пол близ постели, чтоб по холодному не ступать. Воняли те шкуры изрядно, но запах слегка перебивал торфяной смрад камина. Вообще Караульня в целом пахла очень остро, мягко говоря – пряно: запахи пота человечьего и лошадного, смешанные в закрытом пространстве с ароматами торфяного дыма, мочи, кухонного варева, запахи дубленой кожи и выделанной овчины, запахи пороха, прогорклого сала и сала, сжигаемого в плошке с фитилем на столе. Тут действительно был не Хейлс! За аромат пчелиного воска в свече я тогда все бы отдал… Раскрыл книгу, разлепил слежавшиеся от сырости листы. «Старому» Роберту случилось всего только тридцать семь, прежде чем арбалетный болт пробил ему голову. Почерк у покойника корявый, но доступный для понимания, и записи он вел регулярно. В первых же страницах, узнал я знакомую руку в счетах на расход по ремонту кровли – и пролистнул. Все, что касалось этого человека, хотелось скорей забыть, но стереть уже не удастся. Впрочем, при первом Босуэлле хоть было понятно и прозрачно – и сколько шерсти взяли с овец, и сколько овец добыли, и сколько болтов и крови стоили те овцы. При Адаме – точней, под началом дяди Крейгса – тоже не баловали. Затем – вот оно – лето тысяча пятьсот тринадцатого, когда все еще были живы…
Вроде бы всё было как надо.
И в то же время явно что-то было не так.
Чего-то здесь не хватало.
Мои размышления прервал стук отворенной двери. Энн шмыгнула внутрь, как мышонок, да вместо поклона сразу кинулась на колени, не успел я и слова сказать:
– Спасибо вам, милорд епископ Джон, благослови вас Бог!
И ну опять целовать мне руку!
– Меня? Да за что же?
– Симс меня не тронул, после того как вашего-то лекаря приставили к мастеру Хейлсу. Не отдал никому, дай вам Бог здоровьичка!
– Господь вразумил.
– Нет, они решили, что я ваша женщина.
Я поднял бровь, но ничего не сказал. Я держал целибат около года, а в шестнадцать, да уже испробовав плоть – то еще испытание, доложу я вам. Совершенно ни к чему мне было об этом напоминать. Но после этих слов впервые рассмотрел ее не как предмет обстановки, а как женщину, хотя женщину еще было поди-найди в том заморыше. Рыжие патлы, сбитые в колтун под чепцом, светлые глаза, руки обветренные и красные от работы с водой да на открытом воздухе. И едва не шатается от послеродовой слабости, хотя больше месяца, говорит, прошло. И в блеклых глазах, когда они не опущены долу и не обязаны господину покорным взглядом, порой сквозит лютая тоска по утраченному ребенку. Почему оказалась она в Караульне в положении зависимом и бесправном? Чья дочь, чья вдова? Лет семнадцати, не больше. Женщин в Караульне было не более пятой части общего населения, и всё зрелые бабы, жены, редко и вдовы рейдеров, каждая при своем, крепко сбитые, молчаливые, выносливые кобылки. Пристойные! Были и те, кто силком или по доброй воле избирал себе иной путь, приятный для холостых рейдеров, да и женатые теми девками не брезговали тоже. Эти и замуж выходили, коли свезет, но большей частью их убивали – излишней пылкостью, от ревности, или они умирали в родах и женской хворью. Верно, и Энни – дитя такой вот пустячной, языческой связи жителей здешних болот и холмов.
– Встань.
Она поднялась, готовая к услугам. Но затем я сказал странное, даже для себя:
– Есть хочешь?
Ибо по тому взгляду, что кинула Энни на остатки ужина на моем столе, понял, что если чего она и хочет сейчас, так точно уж не мужчины. Меня же с этой стороны она тоже не привлекала вовсе.
– Садись поешь, а потом… – она нерешительно взялась за корсаж платья. – А потом говори.
Женщина, слабое создание Господне, всегда оказывается в постели той, кто снизу. У мужчины, если он мужчина, есть выбор, где быть, у женщины – нет. Однако пока мужчина осуществляет право верхнего, женщине доступно право слушать и слышать – право не меньшее, но куда более опасное, нежели все права удоносцев. Поэтому столько мощи, хотя и столько слабости, в каждой Еве – мощи темной, тяжелой. Если хочешь узнать подноготную любого места, любого человека – говори с его женщиной.
Главное уметь спрашивать. А спрашивать я умел.
– О чем ваша милость изволит? – промычала она с набитым ртом, вцепившись в корку от мясного пирога.
Я сел напротив и искусительно подвинул к ней кружку эля:
– Да о чем угодно, Энни, милая. Я здесь не местный.
Мы проговорили три четверти часа. С ее слов я нырнул так глубоко в брюхо Хермитейджа, как только это было возможно. Она знала всё – нижняя из нижних, ее ничтожеству доверяли, как мы доверяем стене или креслу, забывая, что у стен есть уши. Среди множества слухов важно было вычленить действительно существенное, но картина складывалась прелюбопытная. Меня интересовало, кто заправлял в замке, один ли Симс, в каких отношениях он был с покойным казначеем Робертом, и что за человек тот покойник, была ли меж кем в Караульне крупная, кровная вражда, и чем она завершилась, а также откуда могло прилететь Патрику – но в этом вопросе судомойка Энн была мне не помощница. Уяснил я, что за то время, что прожил здесь с Крейгсом, и потом, после смерти Адама, Патрик успел заработать некоторого рода уважение – не то, чтоб его любили или всерьез боялись, но за стертую монету никто не считал. Боец он был превосходный, успешно водил людей в рейды, обещал стать удачливым рейдерским главарем. За два дня до раны крупно повздорил с покойным Робертом, ссора была наедине, подробностей Энн не знала, но в Эскдейл оба отправились плечом к плечу, хотя и страшно друг другом недовольные. А стрелок из арбалета казначей да, был отменный. Но это его самого не спасло – болт выбил левый глаз, достал аж до мозга… Я кивнул:
– То есть, мастера Хейлса ребята жаловали?
– А поди его не пожалуй! У него ж разговор короток – ежели что, к палачу да в плети.
Палач. Интересно, не видал пока этого милягу. В Хейлсе, к примеру, палача не было, как не было и необходимости в нем. Выпороть вожжами и конюх способен.
– А женщины здешние что? – она молчала, и я уточнил. – Насиловал?
Могли тут найтись мужья да братья, кому традиция Хепбернов задирать юбку первой встречной пришлась не по нраву. Был бы повод, чтоб и от своих прилетело.
Энн задумалась:
– Чтоб вот прямо бил – так не припомню. А бывало, что и не хотели, но куда уж денешься.
– И тебя?
Поежилась, потупилась:
– Меня нет, меня – Симсов Гилли, племянник.
– И дочка?
– Оттого, да. Царствие ей Небесное, котеночку моему. А мастер Патрик – он же сперва орет, а потом торцом к себе ставит. Не всем нравилось, хоть он и лэрд. А вот с вами, коли бы не хворать, я бы легла, милорд Джон. Вы добрый.
Я добрый⁈ Ничего неожиданней в жизни слышать не приходилось.
– Я принес обеты, Энн, мне этого нельзя.
– Жалость-то какая! – посочувствовала мне дрянная девчонка. – Такому красавчику – и нельзя!
Новая неожиданность. Ни одна из женщин прежде не называла меня красавчиком. Это меня-то, с рыжиной Стюартов, с бледными, льдистыми глазами, малорослого, со шрамом на лице, такого невзрачного против обычной яркости Хепбернов. Замарашки щедры ко мне: молочница Джин сделала мужчиной, служанка Энн возвела в красавцы. Чудны дела твои, Господи. Я не подал виду, однако тщеславно развеселился, и потому, возможно, пошутил там, где следовало быть серьезным, потому что от серьезности зависела не только моя жизнь.
– А что мне Симсу сказать, ежели он вызнавать станет? – спросила Энн напоследок. – Что вы меня здесь долго держали?
Понятливая.
– А станет?
– Конечно, без его глаза здесь ни одна муха не жужжит.
– Симсу скажи, что… доставила мне удовольствие.
