Текст книги "Младший сын (СИ)"

Автор книги: Илона Якимова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 34 страниц)

29

Шотландия, Ист-Лотиан, Хейлс и Хаддингтон, октябрь 1510

Хейлс казался иным. Смерть осеняет все, когда о ней известно. Будь я в неведении, наверное, не подметил бы перемены, хлопоты на дворе и в холле кипели вроде те же самые, что обычно. Медленнее? Глуше? Мне показалось? Нет, теперь я знал, кого здесь не хватает. Теперь эти хлопоты были в последний раз для того, кому уже не нужно и вовсе никаких хлопот. Запах ладана от рук отца Катберта, возвратившегося слишком поздно, мерная латынь, глухое покашливание старика через каждый десяток слов.

Лежа в гробу, он был жалок. Но я и сам стану таков, когда окажусь в гробу. От мертвого тела трудно ожидать истинного величия. И вот это, хрупкое, на себя непохожее, уже смердящее – средоточие всех моих страхов? Вид мертвого, церемония похорон, на мой вкус, неопровержимо свидетельствуют о существовании души, сразу понимаешь: вот то, что отличает тело от человека, то, что оживляет его – то, что уже исчезло. Хороня, мы хороним для себя свое прошлое, ибо душе все равно, она уже с Господом – или там, куда Он ее назначит. Где яростный дух, пожиравший меня из этой оболочки? Отлетел, а на то, что осталось, я смотрел с чувством гадливости и удивления – и эта кучка праха внушала мне такой ужас, была причиной таких страданий? Оттуда, из этой мертвечины я хотел одобрения и любви?

А на другой день прибыли дядья из разных концов страны, съехались кузены и родичи со всего Ист-Лотиана – и тело повезли в Хаддингтон. И там звонили колокола, и епископ Островов служил мессу, и нищим бросали мелочь на помин души Патрика Хепберна, раба Божьего, ушедшего не в мире и без покаяния.

Как я смеялся! Боже ж ты мой, как я смеялся на этих лучших в моей жизни похоронах! Я корчился от смеха, закрывая лицо руками, и ничего не мог с этим поделать. И только леди-мать поняла, в чем дело – глаза ее явственно отражали то, что она обо мне думала. Unblessed hand фамилии Хепберн, чуть было не ставший монахом, не в силах сдержаться на похоронах собственного родителя! Что ж, если ее так заботило нарушение приличий, не стоило и вовсе производить меня на свет. Ибо приличия – то, от чего я всю жизнь держался подальше, меченый пес в породистой своре. Приличия никогда не совпадали со мной.

Факелы сопровождали первого графа Босуэлла в последний путь, факелы горели, когда в молчании мы возвращались обратно – так, словно оставили в Хаддингтоне нечто большее, чему названия нет.

Братья покойного, помимо братьев – Хепберны Ваутона, Уитсома и Бинстона. Помимо кузенов, еще мужья дочерей. А, нет, молодого Дугласа не было, был только Джордж Ситон, и обе наших сестры с кинсменами мужей. Но Хепбернов, конечно, больше, гуще всего. То оказался последний сход нашей фамилии в полном блеске на ближайшие двадцать лет, но об этом тогда еще никто не догадывался. Всех смело течение времени, не только погребенного мертвеца. За поминальным ужином в Хейлсе я думал о том, как резко сместилась ось моей жизни, встала в новые пазы. Вот снова я не пойми кто, но уже – еще – не монах. Адаму девятнадцать, он не только не женат, но даже и не помолвлен. Если покойный имел какие-то виды на брак старшего сына, самого сына он об этом не осведомил, и теперь Адам – граф, при троих прямых наследниках. И в эту череду входил также и я. Как мне теперь вернуться в монастырь? И надо ли? А главное, что мне теперь даст Адам? Что он мне даст? И, вы не поверите, ровно тот же вопрос читался на всех, всех лицах в зале. Правление нового Босуэлла начиналось. Кроме, разве что, чела леди-матери… взгляды наши соприкоснулись, когда грузный, хмурый Крейгс, прекрасно понимавший, что нас теперь ждет, поднялся с чашей сказать несколько слов. Там было торжество, в ее взоре, обращенном на меня. Весьма странное чувство для свежеиспеченной, неутешной вдовы, что и говорить. Возможно, мне показалось. С другой стороны, она имела право торжествовать: вся власть, вся сила, все могущество, созданные покойным Босуэллом, теперь отошли новому графу – ее плоти, ее старшему, возлюбленному, благородному сыну.

Нам не выпало поговорить с Адамом до похорон, да и после складывалось с трудом. Глядя на его осунувшееся лицо, запавшие, покрасневшие от недосыпа глаза, я понимал, что история разворачивается для него слишком быстро. Нет, он не скорбел – никто из нас не скорбел, ни даже Патрик, любимчик покойного лорда-адмирала – тот был немного ошарашен, ошеломлен… однако скоро выправился. Адама, как настоящего Хепберна, невозможно было выбить из седла, хотя Джоанна и попыталась.

Существенно на сносях, живот разве не выше носа, однако рискнула ребенком, приехала и, кажется, горевала больше, чем все мы, взятые вместе, за исключением, разве что, Мардж. Вообще с нежностью от дочерей покойному Босуэллу явно повезло больше, чем с памятью сыновей. Нежность, впрочем, не помешала ей вцепиться в нового графа с хищностью голодного клеща, речь шла все о той же мельнице Уинтона – хороший кусок, жирная рента с надела.

Адам, теперь внезапно глава семьи, соболезнования принял и выразил, однако с Уинтоном отказал – мягко, довольно определенно, ссылаясь на то, что вести подобные разговоры теперь, когда тело отца едва остыло, явно не ко времени, что семья не поймет его:

– Я не могу разбазаривать земли фамилии только потому…

– Что ты мой брат?

– И поэтому тоже. Вдобавок, я еще не в правах наследства, и ты это знаешь. Землей распоряжается леди-мать.

Лучше бы он прямо послал ее к черту. Впрочем, Джоанна так и поняла.

– Хорошо. Я вернусь к этому разговору, когда ты будешь в правах наследства.

– Несомненно, сестрица, несомненно.

Джордж Ситон – вот тот определенно осознал. А я смотрел и диву давался. Не сказать, чтобы мне это нравилось, однако же он был прав. Джоанна уехала, не дожидаясь окончания пира. Она стала первой отошедшей среди своих.

А три дня, данные мне отцом Джейми, между тем истекли. Я сложил в седельную суму рясу и капорон, полагая переодеться из мирского уже там, за стенами. Прощаться мне не хотелось, уж лучше убраться незаметно, странность внешнего вида матери еще витала в моей памяти, а Адам так и не выбрал времени подробно поговорить со мной – даром, что сам вытребовал письмом обратно. С Мардж я уже простился, одна из всех нас, она выглядела по-настоящему опечаленной. Патрик был зол на смерть отца, Уилл пришиблен тем, как быстро все поменялось, Адам сосредоточен, словно в бою, в своей новой роли, Джоанна уехала, не прощаясь… как быстро посыпалась по камешку не сама громада Хейлса, Хейлс-то будет стоять вечно, но как скоро распадался Хейлс незримый, Хейлс внутри нас. Об этом я и размышлял, подтягивая подпругу галлоуэя, когда промозглым утром после похорон рука старшего брата легла мне на плечо. Адам, кажется, смотрел на меня с неподдельным интересом:

– Куда ты собираешься?

– В монастырь.

– Теперь? Но зачем⁈

– Я обещал…

– И что?

Вот как, оказывается! Можно не держать обещаний. Сэр Адам, мастер Босуэлл, не одобрил бы такого поведения, но милорд Адам, граф Босуэлл, счел совершенно естественным. Видимо, мой взгляд сказал старшему достаточно. Он что-то смекнул, кивнул:

– Подожди. Я поеду с тобой. У меня есть дела в городе.

Оседлали быстро. И двадцать человек ребяток следом за нами – так, на случай, и до сих пор пришибленный Йан МакГиллан, как пес, потерявший хозяина. Казалось, если б ему позволили, он бы отправился в хаддингтонскую церковь выть на могиле господина – кто их знает, этих горцев. Но мы с братом молчали всю дорогу до Эдинбурга, не считая привала, чтобы перекусить. Для разговоров ни одному из нас не хотелось открывать рта.

30

Шотландия, Мидлотиан, Эдинбург, «Светоч Лотиана», октябрь 1510

Под свод монастырских врат Адам Хепберн вошел самым смиренным образом, приложился к образу Богородицы, перекрестился на святого Франциска. Слова не скажу, в новом качестве он был очень красив: высокий, статный, темноволосый, синеглазый, полный жаркой силой юности. Но я лично уже начинал подозревать, что учтивостью дело не обойдется. И – о да – он пустил в ход шарм.

Отец Джейми, год назад повидавший матерого волка, с изумлением теперь взирал на вторжение сеголетка. Держу пари, он не мог понять, что именно к нему явился торговать второй граф Босуэлл из того, чего не сторговал первый… однако Адам не дал ему времени на раздумья.

– Благослови вас Бог, граф… чем обязан таким вниманием?

– Сожалею, что оторвал вас от благих помыслов и чистых размышлений, милорд настоятель…

Ах, как они хороши были оба, лицемеры!

– Однако не мог не выразить свою признательность лично, – и голову, голову склонил старший братец.

– За что же?

– Вы много сделали для моего брата, преподобный отец. Вы дали ему приют и отеческую заботу, которой он, к прискорбию, был лишен в родных стенах, вы озаботились его образованием, вы…

– Полноте, – отец Джейми улыбнулся улыбкой, какая обычно предвещала выволочку проштрафившемуся. – Я делал только то, что и всегда. Только то, что и для всех… что сделал бы для любого из сирот, вверенных моему попечению.

– И это особенно ценно – сознание, что благо вашей заботы не покупается ни властью, ни мирскими соблазнами. Все же я позволил себе – в знак почтения к обители – в свой черед слегка позаботиться о благополучии братии…

Теперь я понял, что так споро таскали со двора Босуэлл-корта на подводы сопровождающие молодого графа ребятки. Мука, мед, зерно, вяленая оленина. Адам заплатил отступного! Не прямо, косвенно, от прямой проплаты отец Джейми уклонился бы. И все это богатство, я видел в створе окна, теперь сгружалось довольно потиравшему руки келарю под своды монастырского амбара.

– Что ж, премного благодарен. Постриг, – отец Джейми бросил орлиный взор на меня, – по-прежнему через три дня, Джон, считая нынешний, день твоего возвращения. Неимущие Эдинбурга восславят вашу щедрость, господин граф, в час, когда ваш брат родится для жизни истинной…

– Так пострига ведь не будет, – прервал его Адам оскорбительно прямо. – Разве я не сказал вам? Я забираю Джона из стен монастыря по собственной и семейной надобности.

Упала тишина. Слышно было, как гроздь перезрелой, подмороженной рябины срывается с бурой ветки, вламывающейся в окно, как кровавым пятном летит и ударяется о землю.

Наконец отец Джейми, заложив руки за спину, спрятав кисти в рукавах сутаны, словно ему хотелось ударить собеседника, уточнил:

– Правильно ли я вас понял, пострига не будет?

Смотрел он при этом на меня – так, словно сжигал взором дотла, мне же было совестно поднять взгляд от пола. Я ощущал себя клятвопреступником, воспользовавшимся убежищем, а затем осквернившим его.

– Правильно. Такого было желание нашего покойного отца, однако…

– Однако сам Джон не далее, как неделю назад, явно выразил мне свою волю покинуть мирскую жизнь!

– Ему нет четырнадцати лет, ваше преподобие. Вы не можете постричь его в монахи без согласия опекуна. А я вам такого согласия не давал.

Брат духовны й и брат по плоти схлестнулись.

– Что ж… граф. Вы лишаете любимого брата жизни благой – ваше право. Теперь – пускай. Но я не хотел бы, чтоб вы стояли между ним и Господом и после того, как он достигнет четырнадцати. Странная у вас семейка – отец стремился постричь, как можно ранее, вы столь же явно упорствуете…

– А в четырнадцать – это уж как он сам захочет. Весьма вам признателен за все заботы о Джоне, но сейчас он нужен мне в Хейлсе. Всего доброго!

Адам повернулся на каблуках и вышел. Я, помедлив, поцеловав настоятелю руку, пошел за ним. Отец Джейми смотрел нам вслед. За последний год он видел в своей приемной уже второго Босуэлла, и нравился он ему ничуть не больше, чем первый.

Озадаченные братья во дворе перешептывались, глядя, как мы выходим. Моросил дождь. Я сел в седло, куда не чаял вернуться так скоро, с таким облегчением, словно скинул с себя вес всей тверди земной. Неужели и всё? Вот сейчас – всё⁈ Но я еще не верил ни себе, ни ему. Мы молчали до тех пор, покуда кавалькада, поднявшись на север до Королевской мили, не свернула в сторону Босуэлл-корта. Тогда и брат мой повернулся ко мне. Ястребиное перо, свисавшее с боннета до плеча, набравшее влагу октября, на плече тяжелая брошь, скрепляющая плащ, на груди – та самая цепь, та самая, лошадиная голова, кровавый рубин в глазу лошади. Символ неодолимой власти, каинова печать Босуэлла, убийцы и делателя королей. Зачем он носит ее?

– Запомни этот день, младший брат. И оглянись. Зачем это тебе?

Я молчал, оглушенный тишиной внутри меня самого.

– Вот тебе полгода свободы. Если потом решишь, что тебе это нужно – я не неволю. Я соглашусь. Но реши это сам. Не отец за тебя, не мать, не я… только ты, Джон.

То решение, которое мне было не под силу принять, он принял за меня. За этим и нужны человеку его близкие. Любящие нужны, чтобы в минуту слабости стать гласом Божьим.

В моей памяти растворилось даже лицо отца Джейми – то, побледневшее, когда он понял, что я ускользаю. Все это не имело теперь значения.

Теперь я свободен.

Теперь любовь Господнего мира обнимет меня и вознесет на крыльях.

31

Шотландия, Ист-Лотиан, Хейлс, декабрь 1510 – март 1511

Я пробудился с тяжелой головой и сел, толкнув ставню окна, уставясь на белизну снега снаружи. Мое окно в Восточной башне нынче выходило не на Тайн, а на двор, теперь я просыпался в прежней комнате сестер, отведенной мне. Я тряс головой, пытаясь вышвырнуть из памяти клочья дурного сна, зубы сами собой стучали в выстывшей за ночь спальне, но и не только от холода.

Опять мне снился турнир.

Тот самый турнир на свадьбе Джоанны, перед которым он избил меня. Турнир, которого я не видел.

Каждый божий день начинался одним и тем же. Проснувшись, я макал лицо в бадью холодной воды, дрожал, хватался за сухое платье, понукая мальчишку Мэтью, приставленного ко мне слугой, скорей шнуровать дублет и штаны, натягивать сапоги. После, шепча молитву, протискивался в штольню лестницы, спускался вниз, во двор и, как в ту воду, окунался в многоголосое копошение людей на дворе, в свежесть декабрьского утра. Цепочки черных следов на свежем снегу намокали, пятнали непорочную белизну листа новой страницы жизни, как пятнает их сейчас строка моих воспоминаний – и я переворачиваю листок… Я брал арбалет, в наших краях называемый «щеколдой», ставил мишень к стене амбара, разносил ее в щепки почти не глядя. Мэтью, спотыкаясь от усердия, тут же притаскивал новую… Ни Уилл, ни Патрик не могли тягаться со мной в меткости. Но они и не видели на месте грубой деревянной фигуры призрака собственного отца.

Еще не минуло сорока дней, сумрачная душа его привычно навещала родные стены. Когда уже ад возьмет его целиком? А, главное, мне предстояло дальше жить с тем, что я не любил его, а он не любил меня. И что этого уже не изменишь. Напрасно же он повадился приходить ко мне – я не верю в призраков. Никто не возвращается оттуда, откуда возврата нет. Земля холмов не исторгает то, что впитала – ни семя, ни кровь, ни душу. Но когда его не стало, он стал являться мне чаще. Большей частью, во снах. Та часть его семени, которая была в моей крови, которую я отрицал, прорастала – корни и ветви – сквозь всю мою плоть, образуя сеть, в которую улавливалась душа. И еще он говорил – то же, что и при жизни:

– Ты ничего не стоишь. Ты никому не нужен. Ты ни на что не годен, Джон Хепберн.

Они металлом звучали во мне, эти слова.

Каждый божий день я поднимался ото сна с каменной головой, как человек, накануне вмертвую упившийся крепким элем. Я разносил две-три мишени, молился, садился в седло и направлялся в Хаддингтон – шесть миль от Хейлса – чтобы поговорить с его могильной плитой. Там, в церкви, в часовне, я преклонял колено, приникал лбом к холодному камню и говорил, говорил, говорил – пока прочие верующие и благочестивые полагали, что я молюсь. Я же просто разговаривал с ним, пока он не уйдет обратно – из-под моих сомкнутых век. Адам, почтительный сын, заказал надгробие, изображающее отца, лежащего в полный рост, в парадных доспехах, тех самых, выполненных к свадьбе Джоанны, однако я полагал, что шлифованный в зеркало гладкий камень лучше отражает безглазое чело равнодушного демона, раз за разом являвшееся мне в ночи, а до того долгие годы обращенное ко мне и в жизни.

Подожди, говорил я, вот увидишь, как мы заживем. Теперь, когда ты наконец сгинул… Уж как мы теперь заживем, тебе и не снилось! Адам станет лучше и выше тебя, ибо соберет плоды твоих завоеваний, не имея твоей природной лютости, Адам во всем превзойдет тебя, как рыцарь, как мужчина, как отец. А я стану правой его рукой, служа верно и неизменно теперь, когда живой граф Босуэлл любит меня – в отличие от тебя, падали. Ох, как же мы заживем…

Но я и в страшном сне не мог предположить, как скоро рядом с этим камнем появится другая плита.

Десять дней до Рождества, первое Рождество, которое второй граф Босуэлл проведет не дома, а при дворе – положение обязывает. Весь груз отцовских титулов висит сейчас на плечах Адама, подобно той графской цепи, подаренной королем вместе с титулом. Как он справляется, интересно? Но неожиданно Адам вернулся домой наутро, когда в церквах уже отславили первую звезду, возвестившую явление агнца, когда завершился Пост. Что-то привело его домой, словно тех царей Востока и Запада. И что это, мне выпало разузнать сразу же, когда я вошел к леди-матери со счетами Бэлфура по ноябрю. Нынче, когда страх ушел из нашей жизни, не было заведено ждать приглашения в Западную башню со слугой, можно было зайти запросто. И мать еще не покинула графской спальни Хейлса, сделав ее своим логовом, своим кабинетом. И не покинет до тех пор, пока старший сын не женится, и тогда уже уйдет как вдовствующая графиня.

Когда я вошел, серые глаза ее сияли подлинно хантлейским гневом:

– Утверждение в правах наследства⁈ Он в своем уме?

Только леди-мать могла себе позволить такой тон о короле – как о родиче. Покойный граф говорил о нем, как о враге.

– По закону он прав, – с неохотой отвечал Адам, – мне нет двадцати одного года…

Лицо его было сумрачно. Охлаждение короля к фамилии Хепберн, несмотря на то, как плотно король был теми Хепбернами обложен – признак не из приятных.

– Я отправлюсь к нему сама!

– Нет, матушка. Отказ, полученный дважды, сильней, чем просто отказ. Сперва посчитаем силы, какие есть в нашем распоряжении.

– Не станешь же ты ему грозить?

– Грозить? Не стану. Но он-то этого не знает…

Я и так подозревал, что творится что-то не то. Верней, что отныне ни в Хейлсе, ни в Хермитейже, ни в Крайтоне, ни при дворе ничто не творится без рассеявшейся, одухотворяющей людей воли первого Босуэлла. Морок глубинного страха, наведенного им на короля, минул. Окружающие нас соратники и враги внезапно поняли, что Хепберны не более чем люди. И мне было интересно, как скоро это поймут сами Хепберны. Адаму потребовалось два месяца.

И тогда он стал вершить новые связи, но быстро столкнулся с противодействием липкого, охватившего нас болота. Так прошла зима и приближалась весна, а дело не двигалось, даже напротив. Мы сидели на развалинах бывшего могущества Хепбернов, обрывки нитей ускользали из рук, куски мозаики не подходили друг к другу. Такое впечатление, что в Хейлс ударила молния, все распалось и сгорело. У нас не сходилось: ни военные союзы, ни мирные. А бывшие союзники очень внимательно и неторопливо посматривали на нас – стоит ли приближаться, а мы не знали, на страхе или на взаимной пользе ли прежде завязывались те связи… Очень внезапно и резко Адам стал графом и главой рода, всего лишь год, как лорд-адмирал стал прямо готовить его на смену. И слишком много всего было в голове у первого Босуэлла, чего он не передал никому. Конечно, очень поддержали дядья – Крейгс и епископ Островов. Последний сам служил на погребении брата в Хаддингтоне.

Скверна была даже среди рода, среди своих. Ваутоны со своей разваливающейся башней, которую они гордо именовали замком, отпали первыми. Просто не явились на присягу новому Босуэллу в Хейлс. По справедливости за такое их надо было врыть в землю живьем, предварительно снеся пилтауэр, ибо предали, не считаясь ни с клятвой, ни с кровью. Уилл молчал, готовый выполнить любое приказание. Патрик пребывал в растерянности, недоумевая, как убивать своих родичей и недавних собутыльников, и только Адам сказал:

– Погоди. Ничего не делаем, братья, ждем. Сами прибегут при первой неприятности.

Второй Босуэлл прославился умением ничего не делать сгоряча. Я часто думаю, в кого бы он вырос, если бы Господь предоставил Адаму такую возможность.