Текст книги "Младший сын (СИ)"
Автор книги: Илона Якимова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 34 страниц)
61
За ужином кусок в горло не лез, несмотря на день прогулки с пустым желудком. Франц поглядывал на меня с беспокойством, потом и прямо спросил, не болен ли. Уилл, напротив, умял вторую порцию кроличьего жаркого.
– Ну, – спросил он, – чего нагулял? Ничего хорошего, коли не ешь? А у нас тут светлый день, добрая минута. Да вон сам Скорняка спроси…
И точно, лекарь впервые за двое суток сидел за общим столом, не с моим братом:
– Что, Джок⁈
– Очнулся, милорд Джон, жар спал, поел немного.
Я выдохнул. Не то, чтоб я верил бредням безумной старухи, но приятно было убедиться, что она солгала. Однако Скорняк сказал это все таким тоном…
– Что не так? Очнулся же!
– Да так, как он очнулся, оно не к добру, милорд Джон. Хорошо хоть, отец Брайан здесь – пусть причастит.
А я-то ни разу не помянул родного брата в своих святых молитвах! Правду сказать, в те годы у меня выходило помянуть Патрика любым другим способом, кроме молитвенного. А вот, похоже, придется. Но, по милости Господней, сегодня это было кому сделать, кроме меня. Приходской священник отец Брайан, тот самый, следы чьего участия видал я в руинах часовни, прибыл в мое отсутствие и сейчас исповедовал Патрика Хепберна, мастера Хейлса. Тотчас словно оскомина возникла во рту. Чтобы изгнать ее, я сглотнул и окликнул кастеляна, тот сразу подволок ко мне свое брюхо:
– Священника-то кормили?
– Нет. Велел после всех дел своих, не ранее.
– Добро. И вот что еще, – хоть она и вогнала меня в дрожь, а бросить ее на произвол судьбы было не по-христиански. – На опушке леса между руслами Раули и Уайтропа есть хижина, Симс. Хижина не знаю чем держится, в таких курятниках не живут… но в ней коза и старуха. Старуха явно помешанная, надо найти ее родных. Не то будет шляться по холоду в лесу, заблудится и замерзнет… Что?
Он взглянул на меня как-то странно:
– Милорд, нет там никакого дома. Там больше ста лет никто не живет.
– Постой… а что за Алекса морили голодом в темнице прежние хозяева? Вероятно, это было при старом Ангусе?
Он посмотрел на меня еще более странно:
– Александра Рамсея, что ли? Это было при Черных Дугласах, милорд, почитай, лет двести назад…
Шепоток пошел по нижнему столу, где трапезничали рейдеры своры.
Отец Брайан свернул облачение, спрятал его в мешок, но я успел увидеть, как оно истрепано, не чета моим обновам. Также я знал уже, что прибыл он не на муле, как подобало бы святому отцу, но на крутобокой лохматой лошаденке – оно и понятно, Лиддесдейл же, какое тут благообразие. Лет ему тогда было не менее шестидесяти, но выглядел он крепко и бодро, хотя и неказисто. Он спустился из Дугласовой башни в холл шаркающей походкой, коротким взмахом руки благословил стол, ласково отвечая на приветствия, раздающиеся от встреченных ребяток, а после сел рядом со мною. На лице его, красном, обветренном, морщинистом, лучше всего, привлекательней всего были глаза.
– Это ты, что ли, будешь, мальчик, епископ?
– Положим, я.
– Надо же. А я сразу-то и не поверил. Мало ли что болтают.
– Откушать изволите, отец Брайан?
– Отчего не изволить, изволю.
Уилл направился к себе наверх. Покуда мальчишка тащил с кухни новую порцию еды и таз для омовения рук, отец Брайан успел перекинуться словом с несколькими отъявленными негодяями из наших. Прежде, чем взяться за ложку, потаж в своей миске он изучил внимательнейшим образом, а после ел да похваливал:
– И надо же, ни одной белки!
Я засмеялся:
– И у вас бывало?
– Конечно. При том Мэттьюс всякий раз уверял меня, что это крольчонок.
– Так и наказали бы!
– Всякого наказывать – наказаний не напасешься. Да и Мэттьюса я знаю уже лет сорок. Белкой больше, белкой меньше – что это такое для Господней кротости? А, раздражившись, и нагрешу. Особливо теперь, в Великий пост, ближе к Пасхе. Это хорошо, мальчик, что ты теперь тут, мне о здешних заблудших хлопот меньше. Доколь намереваешься пробыть?
– Покуда мастер Хейлс не придет в чувство.
– Скоро не придет, – отвечал отец Брайан, откладывая ложку, берясь за эль. – Оставлю тебе святой воды чуток – кропи при каждой молитве за здравие, да молись с ним вместе почаще. Ты сообразительный малый, сразу видать, ты справишься… Но у Господа небыстро решаются такие дела. А пока он в чувство не придет, займись и прочими… агнцами. Ты рукоположен ли?
– Это, что ли, агнцы? – вопросил я совершенно искренне, в изумлении обводя рукою разбредшихся по залу от стола рейдеров. – Это⁈
Рожи там были, доложу я вам! Даже братца Патрика можно было бы с большим правом назвать агнцем, ей-богу. Каждый из них возвращался из рейда хотя бы с одним новым убийством на совести.
– Что ж, если и негодяи, так не лечить их? Думай священнике как о лекаре, оно и проще пойдет… А потом, нам ли лезть поперек Христа? Господь взял с собой в рай душегуба прямо с креста за его раскаяние, откуда ты знаешь, в какой миг обратится каждая грешная душа? То-то же. Проклясть легко – любить трудно.
Я никак не предполагал вступать на избранную стезю именно здесь. Честно говоря, мне казалось, что для здешних закоснелых грешников нужен бы кто поопытней. Что им мальчишка? Именно это отношение они и выказывали все несколько дней, что я провел в Караульне.
Но отец Брайан в упор глядел на меня глазами, почти вовсе бесцветными от старости:
– А ты думаешь, за чем иным сюда призван Господом?
– Однако я думал…
– Это хорошо, что ты думал, и что в тебе нет самонадеянности твоих братьев. Они слишком полагаются на мертвое, пренебрегая живым… словом Божьим.
Я живо возразил:
– Кроме самого старшего!
– Да и самого старшего тоже.
– Вы разве застали второго графа?
– Видал один раз, Царствие ему…
– Небесное!
Мы оба перекрестились.
– Но теперь речь не о нем. О тебе. Упокоение и венчание, может быть, не твое – по молодости, но крещение и исповедь я бы вверил тебе. А кому еще? Мне седьмой десяток, а я один тут. Могу не успеть.
– Тогда как быть с теми, кто умирает? Тоже ведь не успеете.
– А они не опоздают к Господу, если и не успею. Да ни один и не уйдет истинно упокоенным, верь мне. Такая злая земля, такие люди… Исповедуй, сынок. Так им будет легче нести на тот свет остатнее.
– Давно ли здесь нет капеллана?
– С тех пор, как нет и часовни. Часовня в Ньюкаслтоне сгорела лет пять тому, да прежде того ее обокрали. А отец Мартин помер на другой год. С тех пор езжу. А это что при тебе за человек Господень?
К нам, размахивая руками, подбирался Франц. Я думал, речь и вид бывшего доппельзольднера тотчас вызовут отвращение у отца Брайана, однако старик улыбнулся и беседовал с Хаальсом добрые четверть часа.
– Я оставлю тебе все, что нужно, – сказал он мне напоследок. – Да приезжай в Джедбург, там найдешь и прочее. Не ленись. Если епископ – так и что? Думаешь прожить без трудов Господних?
– А это вы служили в руинах часовни Сулисов, отец Брайан?
– Я, кто ж еще. Что ж, если и Сулисы, и прочие черти, и не служить теперь? И они были люди, и Дугласы тоже люди… Более ведь негде. Я и крестил там, да зимою без крыши холодно. И здешняя повитуха, деревенская, ниже по Лидделу, может крестить в родах, я разрешил… коли есть угроза.
– Странный вы человек, отец Брайан.
– Сам по себе?
– Как священник. Ни разу не встречал подобного.
Он улыбнулся:
– Поживи тут с моё – и не таким станешь.
От мула в подарок он отказался, но согласился на новую лошадку, посвежей. Да на пяток ребят в провожатые. И только по его отъезду я понял, что ничего не сказал ему о Девяти камнях. А следовало бы.
62
Стемнело, когда я вышел из-за стола и направился в башню Дугласов. По пути от меня шарахнулся в коридоре кухонный мальчонка, сопроводив диким взглядом, но тогда я мало обратил на это внимания. Патрик действительно пришел в себя, и воняло в его покоях уже не так смрадно, как в день нашего приезда. Лекарский мальчишка возился в углу, как мышь, прибирая склянки после перевязки. Я рассматривал мастера Хейлса с некоторым чувством удовлетворения, он же с каждым мгновеньем злился все больше.
– Как ты?
– Лучше, – буркнул он, поморщившись при бесплодных попытках перевернуться в подушках. – Коновал ваш…
– Скорняк…
– Всё одно – коновал. В общем, он говорит, что жить буду.
Это несколько противоречило тому, что сказал мне сам Скорняк, но возражать тут последнее дело.
– Отец Брайан сказал мне молиться возле тебя… – Патрик скривился при этих словах. – И с тобой самим тоже.
– Дай ему Бог здоровья, святому человеку, но подалее отсюда. Время не пришло еще меня отпевать. Сам справлюсь.
– Как знаешь, мастер Хейлс.
Рожа была у него бледная до зеленого, черты лица заострились, провалы глаз казались особенно глубоки, подчеркнутые наросшей щетиной щек. И слаб был – новорожденный котенок крепче. И видно, что каждое слово дается ему с трудом, но, тем не менее, на слово Божье он готов был потратить разве что последнее дыхание. Самонадеянны, сказал отец Брайан, чересчур горды? Да, это о нас. Даже если валяемся вот этакой никчемной ветошью, только ноги вытереть.
– Как оно… всё? – спросил, тяжело выдыхая.
– Живем помаленьку. Но лучше было бы, чтоб ты встал на ноги пораньше. Мне здесь не то чтобы очень нравится – это раз, и два – есть о чем поговорить.
– Вообще не понимаю, зачем мать прислала тебя, – выплюнул он сквозь зубы.
Старое вино в новых, хотя и прохудившихся маленько мехах. Он никогда не изменится.
– Мне что? Я по тебе не соскучился, – и я пожал плечами. – Завтра же вернусь в Эдинбург, а ты тут догнивай помаленьку. Уилл тебе в костыли сподручнее будет…
Развернулся к нему спиной и ступил к дверям, но не успел:
– Стой! – донеслось из-за полога постели. И мягче. – Стой. Оставайся.
На чувства мне давно уже было наплевать, прежде всего дело и деньги:
– Я не на рожу твою пришел посмотреть, если что. Твои соколы жрут, как кони, мастер Хейлс, и нужно им закупить фуража. Желаешь – пусть поголодают маленько, но я бы занялся этим сейчас. Не хочешь, чтоб занимался я – пусть Уилл или этот твой Симс. Что с арендной платой у местных?
– Лучше ты, – он поразмыслил. – Симса путать сюда не надо, а Роберта ведь не стало. Там, в стене есть ниша за панелью. Я ничего еще не брал за прежний месяц.
Тайник действительно был – и был полон бумаг, а также хранил несколько мешочков с самым дорогим: пули, наконечники болтов, что там еще может быть ценно для моего брата… и деньги были тоже. Наскоро пересчитал добытое. В кошеле, где Патрик мне обещал сотню, не хватало ровно двадцати.
Два раза по десять.
Я глянул на него, но он уже задремал. А лекарев мальчишка в углу давненько спал, прикорнув на ларе.
На другой день морок Девяти камней растворился в рутине повседневности. Я выдал денег Мэттьюсу, потолковал с Кроу, застрял в оружейной – Франц в этих двух комнатах Тюремной башни впадал в экстаз, сходный с религиозным благоговением, он приискал тут для своей книги, своей проповеди немало добрых слов и годных клинков, и каждый опробовал на руку – как ложится. Мы с ним отошли от практики ежедневного боя, за что Хаальс ревниво корил меня, а я все обещал вернуться к полезной привычке… Уилл же занимался ребятками и конюшнями, за что я был ему премного благодарен, и расцветал за этим делом. Подошло время обеда, когда меня вызвали к воротам. Если вам не доводилось бывать в Караульне – зев ее, узкий и без того, расположен на возвышении, выше уровня замковых стойл, и перегорожен двумя коваными решетками, образующими, когда опущены, безжалостную западню для врага: в бойницы, проделанные прямо в своде ворот, в их толще, можно лить кипящую смолу на головы нападающим или осыпать их градом стрел. Так здесь и поступали с непрошенными гостями неоднократно. Да и у гостей приглашенных поджилки не могли не дрогнуть при входе под этот свод… Ныне же обе решетки были замкнуты, в клетку напросился редкостный зверь: невысокий парень, в одежде самой простой и привычной для матерого рейдера, однако с его видавшего виды боннета свешивалось три тонких орлиных пера. Плащ обшит черно-белым кантом и заколот брошью с головой сохатого. Чужак расхаживал меж решетками взад-вперед, ожидая хозяев, похлопывая хлыстом по голенищу высокого сапога, забрызганного грязью, без малейших признаков беспокойства – казалось, все это его забавляет, и только. Он окинул меня таким взглядом – и он – словно увидел нечто, на редкость знакомое. И осклабился:
– Хепберны, вы в уме ли вообще? Почему меня тут держат битые четверть часа, как рыбу, сдохшую в садке? Если хотите жить в Долине долго, следует знать соседей в лицо…
– И любить? – с сомнением осведомился спустившийся тем временем к воротам Уилл.
– Любить не обязательно, а знать надо, – отрезал пришелец.
– А ты, собственно, кто?
– Уолтер.
– Ну, доброго дня, Уолтер. А дальше?
– Скотт. Уолтер Скотт.
Он сказал это так, что словно следом за представлением всем присутствующим надлежало бухнуться на колени, но Уилла таким было не пронять. Уильям Хепберн только кивнул:
– Добро пожаловать, Уолтер.
– Вот так-то лучше.
Позже я узнал, что после того, как выжил на Флоддене, он всегда подходит к раздаче.
Его рыжие кудри тлели солнечным лучом под боннетом даже в полумраке решетчатой западни Хермитейджа – ему на вид было чуть за двадцать, и он был опасен, опаснее большинства в Средней Марке, и по власти – лорд Бранксхольм, и по нраву, и по нутру. Половина крови Керров текла в его жилах, и никто не сказал бы, что спокойная половина. То был Грешник Уот. Еще его звали Злобный Уот и Уот Вне-Закона, несмотря на юные лета. Маленький, гибкий, худой, жилистый, в точности подобный мне по фигуре. Лязгнули цепи, по жесту Уилла ближняя к нам решетка пошла вверх. Уот просочился внутрь, ступил под свод Караульни, окинув ее стены взглядом – с тем удовлетворением, с каким смотрят, когда приценяются к своему:
– Да ребят моих пустите погреться, любезные хозяева… нынче ветрено, а там их немного, дюжина-другая разве наберется, не потесним… Ну, что тут у вас случилось?
Довольно странно было бы выбалтывать семейные дела этому доброхоту с холодными глазами. И совершенно неясно пока, зачем он прибыл. Однако гость тут же с подчеркнутым простодушием раскрыл карты:
– Эндрю Керр, сын Средней марки покойного хранителя, мне сродни. Я от него, и наслышан, что в Хермитейдже не всё слава Богу. Дай, думаю, загляну, чай, не вовсе чужие – соседи. Может, чем смогу быть полезен вам… в этих краях.
– Чем именно? – прямо спросил Уилл, осматривая гостя с ног до головы. И замедлился глазами на крупной плечевой броши, и по той мелочи, что поменялась в его лице, я понял – он узнал эту брошь.
– Чем – пойму, когда узнаю, в чем дело. Каждый второй рейдер в Долине болтает, что у вас уже с неделю неладно. А вы смотрите тут на меня, как баран на колотушку в базарный день. Неладно с…? – подсказал бес Уолтер.
В конце концов, он это наверняка уже знал от тех рейдеров, ни к чему таиться. И я кивнул:
– Неладно с мастером Хейлсом. Ранен.
– Надо же. А мне сказали, он уже умер.
Обыгрывать на полшага вперед, держать лицо – всё то, что, как мне говорили впоследствии, я умел – всему я учился здесь, в Хермитейдже.
– Господь милосерд, – отвечал я с таким весом, словно Господь таки стоял у меня за спиной на подхвате с булавой в руке, а коли не Он сам, так святой Андрей.
Уолтер цепко взглянул на меня и улыбнулся. У кого другого, я слышал, от этой его улыбочки мороз по спине шел, но мне после первого графа Босуэлла было привычно, даже и не прохладно.
– В холл пожалуйте, – пригласил Уилл, вспомнив наконец о приличиях. – Сэр Уолтер…
Он совершенно точно был наслышан о нашем госте, а мне приходилось схватывать на лету. Нигде я не говорил в тот год так много, как в Лиддесдейле. И то были отнюдь не рыцарские – рейдерские разговоры. Мне пришлось учить эту манеру речи как новый язык – и новый язык тоже. Здесь говорили на смеси западного гэльского, шотландского, английского с добавлением местных воровских словечек. И долгие паузы, и многозначительные длинноты, и полуулыбки, от которых в глазах не появляется тепла. Неверно оброненное слово здесь могло стать источником кровной вражды на три поколения вперед. И никто, решительно никто не давал скидок на юность. Достаточно высок, чтоб сидеть в седле галлоуэя – уже мужчина, и отвечаешь за то, что сказал. Да, разговор с Уотом многому научил меня.
63
И не только сам разговор. Злобный Уот до самой смерти своей оставался средоточием рейдерства Долины – и в добром, и в злом – кровная вражда родила его, вскормила и погубила, и он был плоть от плоти этих земель. В один миг мне показали, каков тут настоящий мужчина… Я смотрел и завидовал. Та четвертая часть души, оставшаяся некрещеной, откликалась на него всем телом – на запах власти, на суть повиновения, на проникновенное, справедливое, скорое возмездие, которое исходило от каждого его жеста, слова, взгляда. Сэр Уолтер Скотт Бранксхольм-Бокле был прирожденный вождь смолоду, и звериный морок вожака наводил он на людей. Его собственные ребята протекли в Караульню тишком следом за ним и сейчас вместо людской оставались при своем лэрде в холле, не бросаясь в глаза, греясь у камина, но далеко от главаря не отходя… захоти мы взять его, каким-либо образом повредить, трудненько нам бы пришлось! И повелевал он ими невнятно, неявно – жестом, взглядом, запахом почти, как матерый волк в стае. И повиновение их было бесприкословно. И даже наши, местные сучьи дети принялись стелиться перед ним так, что нам с Уиллом оставалось только переглядываться.
– Что тут у вас стряслось? – повторил Грешник Уот, плотно усевшись на лавке у огня. – Выкладывайте.
Я рассказал, как было – только то, что касалось ранения Патрика, но мой рассказ его не удовлетворил. Помычал, покусал ус, вопросил:
– А кто был в том выезде? Тащите всех сюда!
– Всех? – усомнился Уилл. – Всех я и не знаю.
– Всех, всех. Кто-нибудь да знает же всех? Каждый расскажет что-то свое, там, глядишь, и соберем в кучку нужное – без дерьма и соломы.
Уот как перешел в разговоре на ты, так обратно уже и не вернулся. Впрочем, в исполнении сэра Уолтера это выглядело не столь панибратством, сколь знаком дружеского доверия. И вместе с тем, дурак я был бы, кабы доверял ему до конца. А он раскусывал человека за человеком, поданных ему на блюде: тут мы узнали сполна, сколько было в рейде, кто где стоял, откуда пришли нападавшие, когда случился роковой выстрел… но, судя по лицу, всё было не то, что желал узнать Скотт. Из дюжины ребят все показали разное про тот арбалетный болт, хотя про смерть казначея высказались более-менее едино. Тут дозвались Симса, который с утра был на дальнем овечьем выгоне, и в том, как толстяк залебезил перед Злобным Уотом, сразу стал виден истинный вес нашего гостя в этих краях. А Злобный Уот, отнюдь не оправдывая прозвища, усмехался в усы, был обходителен с кастеляном, балагурил больше о погоде и ценах на овец, чем о деле… внезапно. И лишь под конец вдруг спросил того:
– Так ты же был там? Откуда стреляли? Не поверю, что с твоим, Свиное Ухо, поглядом ты да не увидал…
– Да не молоденек я уже, сэр Уолтер, с поглядом или нет. Не был там, не скажу. Вон Гилли моего спросите, – пожал тот плечами.
И вышел, отпущен, вразвалочку и спокойно.
– Он врет, – молвил Уолтер Скотт, едва за тем затворилась дверь.
– Откуда ты знаешь?
– Я чую, – он повел острым носом. – Я умею врать, я чую ложь завсегда. Это как запах пота, только куда тоньше, человек когда боится – всегда смердит. Посмотри в эту сторону, Джон.
– Почему ты помогаешь нам? – подал голос Уилл.
Братец внимательнейшим образом, молча, выслушивал все вопросцы Уота и все ответы ребят из своры Хермитейджа. И мой Франц тем временем тихо сидел у камелька, но можно было поставить крону на то, что все слышит – разве что хрящеватые уши не пошевеливались в нашу сторону открыто.
– О, – Уот ухмыльнулся, – тут все просто. Только дурак станет ссориться с хозяевами Хермитейджа, а я не дурак. Только дурак не захочет иметь бонда с хозяевами Хермитейджа, а я не дурак. Ты мне – я тебе. Месяц тому Симс отжал у меня с пустоши десяток серых овец, уверяя, что это ваши, беглые… так вот он и тут врет. Я хочу их обратно – так брату и передай, когда он придет в себя.
– А он придет?
– Придет, куда денется. Раз до сих пор не помер-то… Ты же ходил к Девяти камням.
– Ты и это знаешь? Откуда?
– Ржанка насвистела. Тут ничего не укроешь, Джон, имей в виду, тут, в Долине.
Совершенно напрасно я легкомысленно отнесся к этим его словам. Тем временем Симс прислал парней накрывать к обеду, и с кухни, после растянутой скатерти, разложенных полотенец, тазов для омовения рук, потянулись блюда – Мэттьюс, прослышавший, что надобно кормить гостей, расстарался. Нам с Францем постное, а прочие здесь поста не держали, несмотря на мои внушения. Я же, признаться, решил, что скоромным они грешат менее – сравнительно с душегубством. Вот и теперь – простер руку, коротко благословил трапезу и вдруг поймал на себе полный горячего изумления взгляд Уолтера Скотта. Такой, словно он увидал перед собой не то, что нечто знакомое, но то, чего вот здесь, в Хермитейдже, ни при каких условиях видеть ему явно не следовало. До сей-то поры мой мирской костюм сбивал его с толку.
– Постой… ты… монах, что ли? Священник⁈
Я улыбнулся:
– Вроде того. Епископ.
И тут Вне-закона неожиданно заржал так, что аж пригнулся, хлопнул себя по колену – а то, что сказал, было еще неожиданней бессовестного ржания:
– Вот дурачье! Самого резвого жеребца в табуне – и охолостили! Брось, Джон, тут не место скромничать, скидывай рясу, становись собой! Хепберны родили тебя рейдером и сдали в монастырь? Вот болваны-то, а!
– Погоди, – отвечал я, по-прежнему улыбаясь, – погляжу сперва, не стоит ли одна сутана десятка ваших драных джеков.
– Стоить-то, может, и стоит, однако в джеке сподручнее, вот те крест.
Он и ел, как ест молодой волк – хватко, хищно. И за трапезой продолжал говорить, словно дело, за которым приехал, не шло у него из головы:
– Джона Глендиннинга я знаю. «Долговязый» не дурак связываться с Хепбернами, – и, отвечая на мой взгляд, – да, даже с зелеными, черного пороху не нюхавшими. Ищи среди своих, Джон.
Это «ищи среди своих» повторил он несколько раз, почти навязчиво. Да я бы и рад был искать, но совершенно не понимал, где и как. Сожженная страница расходной книги, пропажа денег, смерть Ниала и рана Патрика находились в одном ряду, однако я не мог ни расположить эти события в последовательность, ни вывалить все это на уши Уолтеру Скотту. Даже в юности он не был человеком, располагавшим к откровенности, скорее, напротив – Скотт был прекрасный точильный камень для ума, знания людей и наблюдательности, которых мне тогда порядком недоставало. В остальном мы провели приятнейший вечер в компании Уолтера, который говорун был отменный. Симс, время от времени появляясь в зале, бросал на нашу компанию угрюмые взгляды. По лицу его, когда он глядел на Скоттов, читалось вполне отчетливое сожаление о необходимости кормить ораву бесстыдных обжор. И только ли об этом? Наконец день перекинулся на ранние сумерки, обед грозил перейти в ужин, а эль не лез в горло, побулькивая где-то возле ушей – не у меня, понятно, но у Уильяма. Сэр Уолтер Скотт поднялся на ноги так легко, словно в нем одном и не сидело больше шести пинт – впрочем, точно я не считал:
– За хлеб да эль спасибо, но мне пора домой. Если, конечно, ты не хочешь предложить мне остаться.
Место хозяина за главным столом по нездоровью Патрика как-то естественно осталось за мной, Уилл занимал высокое кресло только в мое отсутствие. Хотя на деле-то этот престол старого, резного дуба принадлежал годовалому ребенку, ныне находящемуся в Сент-Эндрюсе. Интересно, сколько раз касались гладкого дерева подлокотника пальцы первого графа, длань его – та самая, что изуродовала мне лицо? От этих размышлений меня оторвал взгляд Вне-закона, вонзившийся в переносицу, словно арбалетный болт. Я кивнул:
– Оставайся. Отправишься наутро.
