Текст книги "Младший сын (СИ)"
Автор книги: Илона Якимова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 34 страниц)
59
Все добытое я отнес не Уиллу, а Францу. Уиллу надобно было велеть, что делать, обсуждать с ним нечего. Франц выбрал себе каморку под самой кровлей Колодезной башни и обустроился там в компании жаровни. Когда я вошел, он читал молитвенник, собираясь отойти ко сну, водя пальцем по строкам, и губы его беззувучно шевелились. Над его головой, за стеной, над крышей, раздавались шаги круглосуточной стражи Хермитейджа. Хаальс сразу сказал, что ему здесь «как дома», но, подозреваю, имел при том в виду не «Светоч Лотиана», а лагерь ландскнехтов где-нибудь в императорском походе. Выслушал он меня со вниманием, потом помолчал, потом перекрестил и указал на двуручник, по приезду мирно прислоненный им к дверной притолоке.
– Ты здесь во рву львином, сын мой, един среди рыкающих, и един смыслящий, – озвучил он мою мысль – и каждый испробует, не отщипнуть ли где от тебя кусочек, мягко ли…
Те, кто не спал в поздний час, сторонились и провожали меня глазами, словно неупокоенный дух кого-либо из жертв колдуна Сулиса. Я гадал, чего больше в их взглядах – враждебности или почтения? К враждебности мне было не привыкать, но почтение пригодилось бы больше. Снова, переходами, из Колодезной в башню Дугласов, проведать. Первое время я сходил с ума в Хермитейдже, не имевшем внутреннего двора, потом мне стало уютно в его тесноте. Лекарь бодрствовал у постели Патрика. Не то чтобы я скучал по нему или жалел, но надо же разузнать. Ведь этот кусок грешной страждущей плоти сейчас старший в семье. Спрашивать Симса, где именно лежат деньги Хермитейджа, мне не хотелось – лучше подождать, пока Патрик придет в себя.
– Как он, Джок?
– Я же говорил вам, милорд Джон, я…
– А ты не как с милордом говори, Скорняк. Врать тут некому. Выживет?
– Один Господь ведает, ваша милость. Молитесь, вам оно сподручней. А то и за исповедником посылайте – как бы не упустить.
Иметь права – не всегда значит иметь обязанности. Тогда я не сообразил, что право исповеди есть и у меня самого. Как новенькая сбруя на трехлетке, было мне еще непривычным мое звание, мое служение.
С кровли часовни капало прямо в чашу для святой воды.
Этот мерный звук сбивал меня с мысли.
Если бы кто спросил меня, что ищу здесь – я бы не ответил.
Оттепель продолжалась, холмы оголялись ежечасно. То тут, то там на полотне серого снега образовывалась прореха, становясь с каждым днем шире. Еще неделя – отовсюду брызнет жизнь. Я пешком прошел те четыреста ярдов, что отделяли от Караульни старую часовню Сулисов, здесь они и лежали, первые строители и хозяева Хермитейджа, под вытертыми плитами с еле различимыми именами, кроме того, понятное дело, который считался за чародея. Должно быть, в День всех святых их духи вершат здесь свою жатву… но кто-то ведь служит? На алтаре – оплавленный воск свечи, возле изваяния Богородицы – сухоцвет. И все здесь сухое и корявое, в этой долине, и люди – точь-в-точь как эта мертвая ветвь. Как с этим справляться? Как удержать себя самого?
То, что мы еще живы, означает, что Господь терпит наши грехи и ожидает нашего исправления. Да, и даже исправления Патрика, исходящего сейчас на жар и гной в башне Дугласов, покуда я сижу на костях Сулисов. Все мы приходим следом за кем-то и уходим, один за одним. Молиться? Нет, мне здесь не хватало покоя. Франц прав, что молится у себя, в голубятне под кровлей. Что будет, если Патрик умрет? Мой второй брат еще менее первого предназначен для того, чтобы быть лэрдом Долины, тут нужен кто-то иной, сильный, удачливый, за кем пойдут рейдеры… И тут со всей очевидностью я осознал, что, может статься, таким человеком придется стать мне самому. Франц как-то рассказывал байки о том, что люди севера, датчане и норвежцы, до сих пор верят в четвертичные части человека. Мысль еретическая, отрицающая цельность души, но какая-то часть меня, оказавшись на этой земле, на этих камнях, внезапно ощутила себя дома – я и противился греховной жажде, и страшился ее утоления. Душа как будто занимала во мне слишком много места, больше, чем в любом из моих братьев. Душа радовалась, сама не зная чему.
Ибо поводов для радости я здраво не находил. Умри сейчас Патрик, семья еще больше ослабнет. Ваутоны поднимут голову, и тут уже Уитсомы не спасут. Уиллу, куда более мягкому, лет пять потребуется для завоевания людской покорности, которой Патрик владел до злосчастного ранения. А если и его убьют? Кому отойдет графство, земли, власть? Расходные книги Караульни были прозрачны, но чего-то недоставало. В чем дело, наверняка понял бы первый граф. Прорухи не допустил бы второй. Крейгс знал, что к чему. И все мертвы, никого же не спросишь!
Судьба тащила меня в грядущее за волосы. Я словно складывал себя из кусков – и снова рассыпался у себя под руками раз за разом. Кто я есть? К чему призван? Как в новом призвании быть мужчиной, сохранить честь, уважение к себе? Однако тот год открыл мне величайшую истину: пока ты жив – завтрашний день придет.
Ибо Господь тебя видит.
Поднимаясь по винтовой лестнице к себе в Колодезную башню, я никого не встретил. От отворенной в комнату двери поток воздуха колыхнул жар на углях в камине, пахнуло жженой бумагой, я вошел, отхлебнул эля из кувшина, снова склонился к расходной книге на столе. Август, сентябрь, октябрь… и понял вдруг, что не вижу страницы февраля, куда включалось и начало марта. Торопливо и неаккуратно она была подрезана и выдернута из переплета вон – та самая, которую рассматривал часом раньше, поутру, едва только проснулся. Та самая, которая вызывала сомнения. Я оглянулся. Вещи в комнате лежали на прежних местах, значит, не воры. Но вот на углях в камине сгусток пепла еще сохранял форму бумажного комка… Я заорал по лестнице вниз, кликнул мальчишку, потом, рассердясь, выслал бестолкового парня вон. У кого-то хватило дерзости войти в покои лэрда в его отсутствие, неужели⁈ И не только войти, но испортить отчетность мертвого казначея, чтобы скрыть…. Известно что! У кого-то, кто чувствовал себя здесь куда более дома, чем я. Более всего меня душила досада, что никогда уже не узнаю, что же насторожило меня в той странице. Я ведь не помнил, помнил лишь ощущение неверности. И все еще стоял над раскрытой книгой с отрезанной страницей, когда, постучавшись, в дверь втиснул свое объемистое брюхо сам Симс, решивший лично узнать, что тут за переполох. Но я и головы к нему не повернул, по-прежнему созерцая красоту:
– Симс, ты грамотный ли?
– Нет, ваша милость.
– Считаешь?
– До двух раз по десяти.
– А писать?
Тот пожал широченными плечами, сложил лапы на пояс под животом:
– Да ни к чему мне это. То, что вы смотрите, это ж покойный Роберт писал, я не при чем, коли вы это сказать хотели. Распорядиться бы, с вашего позволения, ваша милость, про обед и прочее ребятам, вы повару сказали, что это к вам, а он денег просит да провожатых.
– Не поверю, что вчера у повара весь потаж выхлебали. Пусть покрошит туда, что найдет в кладовых, не исключая и пленников. С деньгами после решим. Брату моему скажешь, пусть трапезничают без меня.
– Которому брату, ваша милость?
– Которому на ногах. Для старшего вели сварить крепкого бульону да пусть покормят лекаря с прислугой, не позабудь. Мне в седельную сумку кусок сыра, ячменную лепешку, эль. Ладно, вели седлать, что ли…
– Ваша милость…
– Что⁈
– Сколько ребят-то поднять с вами и куда?
– Достаточно дюжины, Симс. По окрестностям проедемся, к ужину вернемся.
На самом же деле мне просто надо было вынести мою ярость на вольный воздух.
60
Стало быть, они здесь просто крадут. Не выжил ведь я из ума – видеть в записях то, чего нет. Но кто? Если покойник-казначей, то поделом получил он стрелу в зеницу. А если нет? Если смерть его стала для виновного удобным случаем прикрыть грешок? И оставался вопрос, кто подстрелил Патрика. Тот ли, кто знал о плутнях казначея и покрывал его? Или тот, кто понял, что его скоро возьмет за жабры мой вспыльчивый брат? В кровную вражду с Глендиннингами я почему-то не верил. Покачиваясь в седле, я думал и краем уха ловил обрывки разговоров за моей спиной – обычной болтовни болотных бойцов. И какова дерзость! Войти в покои господина и сжечь улику! Если Патрик не придет в себя сегодня же, я могу никогда и не узнать ответы на свои вопросы. Тем временем мы осмотрели молочную ферму милях в десяти от Караульни, навестили деревушку неподалеку, где скорбно чернел остов сгоревшей часовни, я сунул нос в каждую овчарню, каждый коровник, амбар, пивоварню, спешивался, говорил с местными – так, словно простая эта работа лэрда, хорошим хозяином совершаемая каждодневно, должна была приблизить меня к искомому ответу. Но ответа все не было, разве что разговорчиков в своре за моей спиной поубавилось. А потом тронулись в обратный путь. В воздухе стали скапливаться влага и холод, я плотней запахнул плащ. По правую руку лежал Уайтропский лес.
Туман пал внезапно, посреди дня.
– Поворачивать бы, милорд, – молвил Симсов Гилли, – место это недоброе.
Он уже несколько раз пытался завернуть меня в сторону Караульни, весьма бесцеремонно влезая в беседы с местными, и порядком поднадоел.
– Вот и поворачивайте к чертям собачьим, – огрызнулся я.
– И, вам видней, конечно, ваша милость епископ, но черта я бы тут тоже не поминал.
Насильник, овцекрад и убийца – я окинул молодчика взглядом с ног до головы – а туда же, учить меня манерам. Совсем, что ли, за щегленка считают? Молодой монашек, жизни не нюхавший? Племянник Симса Гилберт был только по фамилии мелковат, Литтл, а статью вроде нашего Патрика, разве что мастью светлый. Однако со своим уставом в чужой монастырь не ходят, даже если тот монастырь – рейдерское укрывище. Будь я постарше или более мягкого нрава, сообразил бы, но раздражение залило меня, как пена край кружки с элем. До Караульни оставалось миль пять, должно быть.
– Гилберт, – сказал я, – благодарю за совет, а теперь бери ребят да вали к Караульне, предупреди мастера Уилла, чтоб ужинал без меня, коли не дождется до сумерек.
Глупейшее, прямо скажем, намерение в незнакомых местах, в тумане остаться одному. Но я еще не знал обычаев этого края. Гилберт взглянул на меня, казалось, с облегчением и еще с каким-то смутным чувством, а после повернул коня и забрал своих. Порывом ветра разорвало туман, сразу стало видно Караульню и горы на западе, я запомнил направление, а после все заволокло снова.
Необычно было вдруг остаться совсем одному. Я и сейчас приписываю происшедшее лишь обостренным чувствам, но кто я такой перед Господом? Тишина охватила меня, только мягкий постук копыт да писк ржанок в тумане достигал слуха. Не только вынести ярость на вольный воздух, но и выпустить ее погулять. Я пустил коня шагом вспять течения Уайтропа, перехватил рукой «щеколду», положил поперек луки седла. Выругался, раскровив палец о наконечник болта – несильно, но чувствительно. Остановился, спешился, достал из седельной сумки ломоть ячменной лепешки и сыр – несколько крошек, замаранных кровью из пореза, просыпались на землю, есть расхотелось. Туман опять расходился клочьями и спускался в самые ноги галлоуэя, застилая мне путь, но подманивая видами близкого Хермитейджа. Лошадка всхрапывала и тыкалась носом мне в плечо, никакой опасности мы с нею не чувствовали. Мне пришло в голову по ручью дойти до леса, но я так и не понял, как лес оказался вокруг меня, а сам я – у подножия холма, Уайтропский ручей же давно пропал.
На Девять камней я вышел потому, что сбился с пути, а еще потому, что дурно заорала коза. Козу тащил на веревке прямо от ветхой хибарки какой-то парень, коза упиралась и верещала, в парня же вцепилась патлатая старушонка. Старуха выглядела – в чем душа держится, коза выглядела не лучше.
– Что здесь такое⁈
Когда я заговорил, замолчали все трое, потом мужлан вытер лоб и сказал:
– С этой поганой твари одни потравы… весь огород мне затоптала!
А мне и в голову не пришло, что на середине марта да в лесу – какой там огород, потрава какая, всё принял за чистую монету. И опустил было руку в кошель. В глазах парня загорелся понятный огонек: мальчишка, один, с конем, с кошелем. И он шагнул ко мне, бросив козу, куда быстрей, чем я сообразил про арбалет у луки седла:
– А ты тут что за черт такой выискался?
Драться на кулаках меня когда-то в прежней жизни учил Крейгс, светлая ему память, да очень давно не приходилось. С каким наслаждением я пустил в ход правую! Епископу не пристало, конечно, но что же делать. С земли болван поднялся с разбитым носом, когда «щеколда» была уже у меня в руках:
– Проваливай. Пристрелю.
Это были понятные слова. Взведенная «щеколда» прибавляет ума хоть кому.
– Ты что ж, думаешь, на вас, Хепбернов, и управы тут не найдется?
Я без спешки поднял ложе к плечу, прицелился – скота мигом сдуло с линии полета болта и вообще с глаз моих. Старуха все это время молчала. Коза, сорвавшись с веревки, бросилась в хибару, высунулась в окно и принялась изучать меня оттуда на манер черта с церковной фрески. Поэтому, когда раздался голос, я сперва вздрогнул – показалось, именно она и заговорила:
– Откуда ты, молодой лорд?
Но нет, то была хозяйка хибарки и козы. Старуха стояла в пяти шагах от меня, сгорбившись, свесив руки плетьми, рассматривая меня с не меньшим удовлетворением, чем коза.
– Из замка.
– Значит, в Караульне появился хозяин. Смотрящий. Славно, славно. Ты будешь новый хозяин? Ты не похож на них, Хепбернов.
Опять меня ткнули носом в то же, из детства – «не нашей породы», как говорил первый граф.
– Хотя я сперва спутала тебя с тем, прежним, – продолжила старуха, – сослепу. Уж не держи зла. Сложением вы словно бы одно, хоть я и не видела его молодым.
И внезапно я понял, о ком она говорит. И она!
– Я его младший сын.
– Жаль, что не старший. Ну, говори, что ты хочешь.
– Хочу?
– Зачем ты пришел ко мне?
– Я пришел? Я услышал вопли твоей козы да ругань того невежи!
Она засмеялась, от этого ветхая плоть ее, облаченная в ветхое же тряпье, затряслась, напоминая о dance macabre:
– Так значит, коза виновата! Он-то невежа, а ты, сразу видать, учен! И при том не знаешь, что это за место, голубчик?
– Я, мать, не здешний.
– Здешний или не здешний, девять камней всегда возьмут свое.
Я оглянулся. Здесь окрест не было ничего живого. Ветер разорвал туман в клочья, мы стояли у подножия невысокого холма, вершина которого, голая, как лысина старика, была увенчана низкой короной из рассеянных камней. Но ни фермы, ни деревни поодаль, ни одного признака или звука, говорившего бы о близком жилье. Ранняя весна, лужи в низинах превращают почву в топь. Взгляд мой уперся в ее скверные, явно прохудившиеся башмаки:
– Ты здесь одна живешь?
– Одна. Но мне есть с кем поговорить тут, на камнях. И они разговаривают со мной.
Случай понятный. И запустение вокруг говорило о том же:
– Мать, ты не в себе. Есть ли кто из родных, чтобы присмотрел за тобой? Если же нет, приходи в замок, кусок хлеба и кружка горячего эля неимущему найдутся всегда.
– Я одна много лет, трижды и трижды дольше, чем продлится твоя жизнь, молодой лорд. В Хермитейдж! – она засмеялась. – В Хермитейдж за гостеприимством Сулисов и Дугласов? За мной, было время, ходил один из лордов, да то не принесло счастья ни ему, ни мне. Здесь он и умер, еще прежде, чем взял его король Роберт. Я помню, как потом бедный Алекс грыз в Хермитейдже себе пальцы от голода, а дружок его Уильям, тогдашний хозяин, передавал ему иногда хлеб из золы и пепла, чтоб подольше мучался… только я одна и осталась, кто помнит это! А теперь завелся новый лорд, молодой, который зовет меня в Хермитейдж на кружку горячего эля! Ты добрый мальчик, но стены падут, если я войду.
От ее тихого квохтания – вместо смеха – пробирала дрожь. Или от сырого ветра. Она явно была помешанной, не иначе. Я видал таких в лазарете у францисканцев. Тихих отец Джейми оставлял при обители и просто кормил, поручая посильную работу. Буйных приходилось связывать, окроплять святой водой и отчитывать. Пред духовной силою отца Джейми их бесы обычно смирялись. Но то были мужчины. Любопытно, что бы настоятель велел мне теперь? Тут-то явно второй случай. Я ее не боялся, но и помочь ничем не мог, помощь она отвергла. Пока я думал, старуха вновь окинула меня взглядом. Сбивало с толку, что речь ее была абсолютно здорова, ни в чем не поражена безумием, кроме смысла:
– Но ты, счастье твое, не Сулис и не Дуглас. Ты всего лишь Хепберн, хотя и вы – псы бешеной, лютой крови. Что дашь ты, чтоб твоя собственная кровь не сгнила?
– Моя кровь? – я ничего не понимал.
Она пояснила:
– Твой брат умирает сейчас в Караульне, верно? И умрет, если ты не поднимешь руки. Покажи мне свою правую.
Отец Лев, надзирающий за лазаретом, говорил, что душевнобольным перечить – дурное дело, бессмысленное. А старуха заморочила меня болтовней, я не успел отступить, как схватила и за руку – и тут же отпустила:
– Да что же ты не сказал-то, молодой лорд?
– Что я должен был сказать тебе? Прочь с дороги. Коли не хочешь моей помощи – не стой на пути.
Взял галлоуэя под узцы и пошел.
Но тут в спину мне раздалось то, отчего я остановился:
– Так и сказал бы, что окрещен убийцей… Неблагословенная рука, выкупи у холмов жизнь своего брата.
Моя лошадка всхрапнула, вырвала повод и вдруг понеслась вперед. Я обернулся.
Вытащил из-за ворота подаренный матерью крест, но ведьма и не подумала рассыпаться прахом, как подобало. Она улыбалась. Великое значение имеет крестное знамение: никогда не знаешь, что принесет подступающая ночь. Я занес руку…
– Креститься? Неблагословенной рукой?
И опять заквохтала. Пристальный взгляд молчащей козы из окна хибарки не отрывался от меня. Я с трудом стряхнул с себя морок места:
– Я не верю в холмы.
– Главное, что холмы верят в тебя. Убери свой крест, я не боюсь его, Господь – Он един для всех, и для меня тоже. Хочешь ли ты, чтобы брат твой жил?
Больше всего сейчас я хотел от нее отвязаться, меня начала тяготить эта встреча. Как христианин, я не желал ей зла, однако как Хепберн… ведь вопрос ее пришелся в больное место. Мой брат Патрик во свою жизнь ни разу не сделал мне ничего доброго, разве что случайно. Хотел ли я, чтобы он жил – при том, что и далее не мог ждать от него добра? От ответа не зависело ровным счетом ничего, но отчего-то ответил я так, словно все тут было правдой:
– Хотел бы.
И Бог с ним, если жизнь Патрика пройдет в блуде и пакости, но я бы ни за что не приложил руку к тому, чтоб она оборвалась. Так мне тогда казалось.
– Хотел бы? Смелый мальчик. Так дай две жизни холмам.
– Что⁈
Я не верил в духов, фейри, привидений, не имел откровений, вещих снов, не доверял предсказаниям – мне чуждо подобное дьвольское смущение ума. И непереходимую границу чувствовал хорошо.
– Две жизни, – горячо зашептала она, приближаясь, жестикулируя. – Дай две жизни! Ты никогда не узнаешь, как это произойдет, просто скажи «согласен»! Нужно две жизни, мужчины и женщины, и тогда холмы насытятся, а твой брат доживет до глубокой старости!
– Господь с тобою, женщина, ты безумна. Дай мне пройти!
Но она вцепилась в рукав дублета, как гончая в горло кабану:
– Ты же хочешь! Скажи «согласен»! Только одно слово – и смерть отпустит твоего брата! Ты сказал уже половину просьбы – скажи вторую!
– Я ничего не просил! Дай пройти, или…
Мне не хотелось бить ее, но пришлось бы, однако она отпустила рукав – и занесенная моя рука вышла в жест благословения прежде, чем я понял это сам. Но перекрестить ее, как перекрестить себя, не привело ровно ни к чему. Глаза, похожие по цвету на торфяную воду, вперились в меня чуть ли не с жалостью. На миг пронзило ощущение, что на меня смотрит воплощенная древность:
– Так тебе не сказали? Даже мать не сказала тебе? А она-то знает. Ты умеешь только убивать. Все, к чему ты прикоснешься неблагословенной рукой, прикоснешься с любовью, рассеется в прах. Твой крест не снаружи – внутри тебя… Скажи, ты согласен? Ну, что тебе стоит?
Отец Лев говорил не противоречить помешанным, это усугубляет болезнь. Лучше бы что иное пришло мне на память в тот миг.
– Согласен – с твоим безумством. Так дай же пройти…
Она все еще загораживала тропу, но тут отступила, только бросила мне, стремительно уходящему, вслед:
– Так помни! Ты обещал две жизни!
Думать надо было только о том, чтоб верно прочесть следы сбежавшей лошадки. Но отойдя уже довольно прилично, я не выдержал, обернулся. Никого не было у подножия холма, видать, убрались внутрь – и коза, и ее хозяйка. Помотал, потряс головой, перекрестился. Обычная безумная, что возьмешь.
Галлоуэй сыскался, едва лишь я вышел из леса. А Симс-то племяннику начистил рыло вдохновенно, потому что «отпускать милорда Джона ездить одного было не след».
