Текст книги "Младший сын (СИ)"
Автор книги: Илона Якимова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 26 (всего у книги 34 страниц)
70
Кастелян ранним Пасхальным утром отбыл в Джедбург – и навестить по дороге кое-кого из родни, и разузнать для Крейгса насчет железа и черного пороху. А Симсов Гилберт соображал не хуже своего дяди, поэтому удрал прежде, чем мы возвратились в Караульню от омута Килдэра. Расспросы привели к тому, что он взял лошадь в стойлах, сказав, что мастер Хейлс послал его с поручением, и был таков.
– И куда он, по-твоему?
– А тут дорога одна, – Патрик сплюнул на землю, прищурился на линию горизонта за рекой, на белые клочья овечьих шкур на выгоне, – только на ту сторону, через Границу, потому что здесь-то хозяева ты да я, да Уилл. Далеко не уйдет. Спустите собак! Мы должны взять его до Спорной земли, парни. Десять крон тому, кто сшибет с седла сукина сына, живым или мертвым. Лучше живым, конечно.
– Ты в седле усидишь-то?
Помимо того, что первый раз собирался сесть на коня после месяца в постели, он еще и набрался за разговление как никто. Ну, я бы уже слег, если бы так набрался.
– Хепберны из седла не падают, пока живы, – оскалился мастер Хейлс. И взревел. – Уилл! Пригляди тут за всем, покуда прокатимся…
И ввинтился по лестнице в башню, махом одолев за пару мгновений две дюжины ступеней лестницы, жеребец. Заметался по комнате, переодеваясь, вопя на слуг, требуя меча, боннета и джека. Глянул я на братца, а он трезв. Я и потом наблюдал это чудо Господне неоднократно – как ему садиться в седло, так каким-то чертом трезвеет, словно и не мешал рейнское с элем. Вопроса, еду ли я с ним с поле, даже не возникало. Он меж тем глядел на меня:
– И это. Я понимаю, сутанка тебе к лицу, но ты бы приоделся чуток. Тут не монастырь и не колледж.
Поднял с лавки и швырнул в меня джек.
– Сверху. А хочешь – под низ, так Вне-закона носит, его, подлеца, потому вблизи и дагой не сразу возьмешь. И не снимать, покуда ты в Долине.
– А ежели не снимал, откуда тебе-то прилетело в Эскдейле?
– Так потому и прилетело, что снял в тот день, олух, – досадливо он пожал плечами.
– А кто-нибудь был при том, когда одевался в рейд?
– Симс! – сказали мы разом и переглянулись.
И было не разорваться. Патрик взвыл. Потом зашипел. Потом помянул всех неизвестных ему предков Симса Литтла до двадцатого колена, со всей тщательностью вплоть до дыбы. Убийцу его молочного брата мы еще могли настигнуть, если не терять времени, а Симсу вдогон была выслана группа ребяток из тех, кого Патрик счел верными – с наказом просто встретить и сопроводить до дому, времена нынче неспокойные. Две дюжины от своры, уже верхами, тем временем дожидались мастера Хейлса возле Замкового ручья – хмурые, собранные, молчаливые. Ищейки Хермитейджа слыли ничуть не ласковей людей, они взяли след, и свора понеслась Дикой охотой.
Шотландия, Лиддесдейл и Спорные земли, апрель 1514
Холмы всегда сжирают следы – и те, кто живет в холмах, и сама по себе земля. Искать в холмах рейдера – искать ветра в поле. В той погоне я понял, что были в своре и те, кто принял власть мастера Хейлса, кто, возможно, хотел его себе графом вместо младенца, третьего Босуэлла. Патрик Хепберн вел рейдеров Караульни так, словно и сам имел нюх не хуже собачьего. Мы мчались, словно нас самих гнали дьяволы преисподней, не сбиваясь с пути, не теряя направления, ни разу не застряв при переправе или в трясине. Но Гилберт не зря был из лучших и знал эти тропы куда дольше Патрика Хепберна, Гилберт понимал, чем закончится встреча с сыновьями Босуэлла теперь – и ускользал, подобно тому самому ветру. Лай собак стал особенно яростен, когда мы пересекли границу Спорной земли, когда ворвались в туман, спустились в низины.
– Если не возьмем его здесь, – проорал мне Патрик с седла, – он утечет, сука! Дальше земли Грэмов, через две мили – уже и Незерби…
Можно соваться и на земли Грэмов, английских «конченых», но рейдом не в две дюжины человек, а в две сотни самое меньшее, да еще оправдываться потом перед нашим хранителем Средней марки, куда это нас понесло. Гилберт Литтл хорошо понимал цену своей поимки, раз зашел на Спорную землю так далеко.
Туман разорвался внезапно, когда уж решили повернуть назад.
– Да вот же он! – завопил остроглазый Том Тупица.
На возвышении в четверти мили впереди стоял бастлхаус – видавший виды, не самый крепкий – а ограду на поле перед ним и перемахнул наш беглец, пытаясь укрыться за домом. Наши завыли от досады хором с ищейками, Литтл уходил на глазах, а вместе с ним и обещанные Патриком пленителю десять крон. Но внезапно что-то вышвырнуло Литтла из седла прямо в свежераспаханную землю, мы же прибавили ходу, один за другим перемахивая ограду, окружая его. Наша добыча валялась на земле, с трудом соображая, что произошло, получив арбалетный болт в голову – только боннет чудом и спас сукина сына. Конь его, потеряв седока, протрусил вперед, потом вернулся, встал, тронул мордой лежавшего. А с крыльца бастла тем временем медленно спускался человек с натянутой «щеколдой» в руке – грубое, как топором рубленое лицо, узкие щели глаз, столь же узкие, как щели бойниц его дома. Мастер Хейлс воздел вверх руку без клинка, помахал ею в знак того, намерен говорить, а не драться. Трое из своры, спешившись, разом метнулись к Гилберту, вокруг которого уже на разные голоса ярились ищейки Караульни.
– Как тебя звать? – спросил Патрик хозяина дома.
– Клем. Клем Крозиер.
– Почему ты сшиб его? Ты знаешь, кто это?
– Мне нет дела до того, кто это. Не люблю, когда кто-то идет по моей земле, не спрашивая дороги. И вас бы посшибал, да много вас. Поле потоптали.
– Добро. Держи за поле, – Патрик снял с пояса кошель, кинул Крозиеру под ноги. – На Майский день приезжай в Хермитейдж.
– Зачем?
– С меня причитается.
Гилберта, оглушенного и связанного, погрузили на спину его собственного коня.
Мы вернулись в Караульню с добычей, но посланные за Симсом вернулись ни с чем.
71
Шотландия, Лиддесдейл, Хермитейдж, апрель 1514
У стен Караульни пленника, не церемонясь, стряхнули с коня, а на ноги он поднялся уже сам – крепок был, красавчик.
– Ну, – вопросил его Патрик, не тратя на вступление слов, – с чего начнешь признаваться? С убийства Ниала или с крысиного воровства твоего дяди, скотина?
Гилберт прямо взглянул на него и улыбнулся. Наглейше.
– Ни с чего. Ниал подох – туда ему и дорога, я тут причем? А коли вам дядя мой задолжал что – так с него спросите. Когда поймаете. Не больно-то вы, Хепберны, проворны, как я погляжу.
– Уилл! – негромко сказал мастер Хейлс.
У мастера Уилла был превосходный удар левой, подарочек что надо для тех, кто не осведомлен. Гилберт полетел наземь с разбитой рожей, затем мастер Уилл равнодушно и точно пару раз добавил ему сапогом по ребрам. Судя по звуку, какое-то сломал. Гилли харкнул, выплюнул зубы с кровью, вытер рожу связанными руками, сел и сказал:
– До чего ж вы великодушный лэрд своим людям, мастер Патрик, любо-дорого… а я ведь вас по первости-то прикрыл, когда вы по осени на Керров поперли, там, на мосту…
– Какой я тебе лэрд, ежели тебе дядины приказы первей моих? – здраво вопросил мастер Хейлс. – А ежели я тебе не лэрд, так и пощады не должен, как и гнилому дядюшке твоему.
И так он это сказал, что даже крепколобый Гилберт начал кое о чем догадываться и посмурнел лицом. Вокруг них понемногу собиралась толпа любопытных. С одной стороны, правосудие должно быть наглядно, с другой – выяснение обстоятельств не должно происходить на виду, однако я решительно не представлял, где в Хермитейдже решают дела подобного разбора.
– Отец он мне, а не дядя, – угрюмо сказал вдруг Литтл.
– Постой. Мать твоя ему вроде сеструхой была.
– Была. Единокровной. Вот он ее и повалял по молодости, чего зря добру пропадать.
Это земля греха, проскрипел в моей голове голос старого Катберта, там тебе самое место, Джон. И сразу стало понятно, что человек по фамилии Литтл делал в Караульне, а не на землях своего рода. Но Патрик опередил меня:
– Поэтому вы с ним и здесь?
– Да.
Любопытно, кто еще из своры «конченые». Или вообще все? И знал ли Крейгс, какое наследство нам троим подсунул? Почему-то мне казалось, прекрасно знал. Не понимаю, на что рассчитывал Гилберт в своем признании, вероятно, на то, что ему, как приманке для Симса, сохранят жизнь, но просчитался.
– Так вот за отца и ответишь, – подытожил мастер Хейлс.
– Дети за отца не отвечают, – молвил я.
– Это ты на Границе скажи, – усмехнулся старший брат.
– Пусть за себя ответит. Вот это – не возражаю.
– Да пошел ты… Монашек, – высказался Гилберт. – Пошли вы все.
Франц Хаальс, вышед на шум нашего прибытия, заложив руки за спину, стоял рядом со мной, взирая на пленника:
– Он не скажет по милосердию. Но с пытки расскажет всё.
– Ты, Франц… я…
– Нет, сын мой. Клинок облагораживает руку, но клещи… нет. Это не мое дело, не мой грех, я не был никогда палачом. Я не возьмусь.
Однако направление ж ты задал, опытный человек.
Уильям де Сулис, тот самый, кого собственные смерды прикончили на Девяти камнях, держал в подвалах Тюремной башни Хермитейджа личного демона по прозвищу «Красный колпак». Ручной хобгоблин Сулиса носил тяжелые кованые сапоги, которыми грохотал среди ночи по коридорам и лестницам замка, любил орудовать лейтской секирой, а колпак красил кровью жертв колдуна Сулиса. Я прежде не верил ни слову этой легенды, но теперь уже наши дорожные сапоги грохотали по лестнице вниз, в ту камеру, где при Дугласах от голода умер сэр Александр Рамсей. Патрик шел свойски, Уилл был крайне спокоен, за ними тащили Литтла, я замыкал шествие.
Клетушка в самой глубине Тюремной башни, которую втайне я ожидал увидеть залитой кровью – что за дикая фантазия – оказалась скучной, прибранной, куда чище, чем некогда холл замка, увиденный мной впервые. Здесь было сыро и душно. Джок Кувалда, грузный квадратный человек, сидя у очага, мастерил что-то, время от времени веля своему подмастерью, Катберту, подать то стамеску, то долото. От древесных стружек, усеявших пол, мирно пахло столярничаньем. Когда ввалились мы, Кувалда поднялся, коротко поклонился лэрду, сгреб стружки с пола, бросил в очаг и лишь потом поглядел на пленника. Они обменялись взглядом в неверном, мятущемся свете жаровни, и тут я увидал, как бледность мгновением показалась в лице красавчика Гилберта. И только потом, когда все кончилось, узнал я, что Гилберт Симс, бывало, заходил к палачу развлечься. То есть, он хорошо понимал, что сейчас будет.
– Гилли, – сказал мастер Хейлс, – будь умницей, скажи сам, о чем я спрашивал, по-христиански. Не лежит у меня душа тебя на потроха разделывать. Обещаю: сознаешься – просто повешу.
Гилберт Литтл повернул к нему разбитое лицо:
– Тогда мне сознаваться – на кой? Ну, и вешай. Чего время тянуть-то разговорами?
– Быстрой смерти не хочешь, значит. Орел! Бери его, Кувалда.
Однако палач не двинулся с места и лишь опять долго посмотрел на Гилберта. Патрик положил руки на пояс, голову приопустил чуть вперед, взглянул исподлобья:
– В чем дело, Джок?
Большой, полуседой, мощный, лапищи – как две моих, палач стоял на месте, с воловьим упрямством глядя на моего брата, потом сказал – без бунта, без дерзости, очень спокойно и весомо:
– Я не стану. Он мне все равно что сын. На моих глазах вырос.
Вот это сопротивление толщи самое сложное, самое тяжелое. Это то, почему Патрик опасался ложно обвинить Симса. И это то, почему ему сейчас нужны доказательства против кастеляна. Можно увлечь молодую часть своры удачным рейдом, но завоевать признание и уважение старших куда сложней. Теперь же мы имеем открытое неподчинение там, где нужна полная покорность и желание рвать жилы по одному нашему слову, ан нет. Нам достался чувствительный палач!
– Зато я могу, ваши милости. Я умею! – с места подскочил худенький парнишка Катберт, помощник палача, вытянулся перед нами, аж трепещет, ноздри раздулись.
Я полагал, что первым пойдет теперь на дыбу сам Джок, но недооценил брата. Патрик посмотрел долго и тяжело на того и на другого, но вмешиваться не пришлось:
– Ты, Джок. Собирай барахлишко, вали отсюда, так и быть. Толковый палач найдет себе работу везде. Нужна будет рекомендация – спросишь, я за тобой неряшества не упомню, но после ослушания в Караульне держать не стану, не серчай. Ты, Берт. Принимай голубчика… не жалей!
И Катберт принял.
Диким взглядом проводил Гилберт широкую спину Джока, исчезающую за дверью.
Я, признаться, больше всего боялся опозориться вдругорядь. Казалось, в монастыре в лазарете навидался всякого, но там не пытали. Вот и правильно говорят: никогда не надо думать о том, чего больше всего боишься.
– С чего начать, мастер Хейлс? – вопросил услужливо Катберт, аккуратно избавив Гилберта от сорочки, оглядывая поле деятельности.
Тут я по глазам Патрика Хепберна, мастера Хейлса, вдруг понял, что братец не то, что не знает, что толком делать, но и ранее, в бытность при Крейгсе, в пыточную ни разу не заходил, Господь уберег. И ему куда проще убить в бою, в азарте, в ярости, пойдя на поводу у вскипевшей крови, но не вот так, собственной волей кроить из спины пленника кровавые ремни. Однако держался Патрик с апломбом, куда деваться. Мне бы такой апломб.
– Ну… начни с чего-нибудь, Берт. На твой вкус. Пусть заорет, что ли…
– Это, – усмехнулся парнишка, – ума много не надо. А чего вы от него хотите-то, мастер Хейлс?
Вопрос хороший. Патрик мгновенье подумал:
– Пусть скажет, за что и как убил Ниала. Я знаю, что его рукой, но пусть говорит сам. Пусть скажет, много ли и часто воровал Симс. Пусть скажет, кто и зачем пытался убить меня и моего брата в Эскдейле… я хочу знать, кто дал приказ в меня стрелять!
– Кошель, – подсказал я, – Энни.
– Да! Еще казначей и девчонка, пусть скажет про их смерть.
– Понял, – кивнул Катберт и оглядел снова Гилли, а также оставленные Джоком инструменты. И взял долото.
Кромсали его больше часа, прежде чем я ощутил вновь подступающую к горлу тошноту. Гилберт Литтл, дитя кровосмесительной связи, оказался крепким орешком. Не знаю, что умел Кувалда Джок, но юный Берт умел порядком и наслаждался повышением по службе, я же дивился его холодным глазам. То были глаза художника – он видел в теле под своей рукой только материал для иссечения правды. Подвешенный на дыбу, исполосованный плетью с крючьями на концах ремней, с вывернутыми в суставах руками, явно причиняющими дикую боль, Гилберт вновь поднимал падавшую было на грудь голову и разбитым ртом посылал нас по матери снова и снова. Я любовался силой его духа несмотря ни на что.
Отвечать за отца Гилберт наотрез отказался. На вопросы про деньги только мычал и мотал головой. Зато лютой ненависти и зависти из него от боли хлынуло столько, что удивительно, как не утопило в том потоке нас, всех троих.
– Кто стрелял в меня? – спрашивал Патрик. – Кто в Эскдейле завалил Кошеля? Когда ты с Лохвудом стакнулся и зачем, сучий потрох?
Потом по его кивку к телу жертвы подходил Катберт – без долота – протягивал руку, нажимал, и Гилберт заходился воем, из разорванного рта его, лишившегося зубов, лились проклятия, кровавые сгустки, кашель. Он блевал словами, приближая собственную смерть:
– Не твое дело, кто с кем здесь стакнулся… мы все здесь одним миром мазаны! Со всех и спрашивай!
– Ниал – твоя работа…
– Ну, и моя, так что? Думал, ублюдку твоего отца позволим здесь наших баб портить? По нашей земле ходить и тебе наушничать? Сам-то сразу не догадался, что ты – следующий? И коли не мы, так найдутся охотнички? Здесь не ваша земля, Хепберны. Тут мы, конченые, живем, жили, жить будем…
– Ты, что же, ждал, что мы отойдем?
– Я ждал, ты, сука, поймешь, что тебе тут не место… Отец мой был кастеляном, и я стоял – за ним следующий. А тут ты!
– Так нас-то трое, Гилли, – улыбнулся мастер Хейлс. – Трое нас. Замаетесь отгонять… Сознайся, Гилберт, расскажи, как на духу, не гневи Господа. Тогда мой брат, человек Божий, засвидетельствует твое признание, сниму с дыбы, исповедуешься ему… отойдешь как добрый католик, в покое.
– Вам, псам, покоя не видать за мою кровь, да и мне что тот покой? Я свою душу от рождения продал, – Литтл внезапно метнул в мою сторону ненавидящий огненный взгляд. – А ты… тебе исповедаться? После того, как ты так убил Кролика? Ничего ты не человек, я сам видел, дьявол ты, хоть и в сутане! Оттого и ходил на Девять камней…
– Что, правда, ходил? – Патрик взглянул на меня с интересом. – И зачем?
– Почему вы убили Энни? – спросил я, не желая входить в подробности. – Как погибла Энн?
– Баба? Сама, наверное. По мне так жаль, что ее утопли. Очень уж забавно она кончала, с визгом да обмочась. Нужна она мне, кошка драная, душу губить из-за нее…
Убить мужчину – не сгубить душу, а вот женщину – все равно что измараться. Любопытно он ставил разницу.
– Я ж со всеми пришел. С рейда. Али сами не помните, там бы пожрать да лечь, а не топить кого…
– Долго ли умеючи?
– Не мое дело. Не я.
И на любые мотания кишок на кулак он все твердил «не мое, не я», пока не потерял сознания от боли.
– Берти, – сказал наконец все это время молчавший Уилл, – перешиб бы ты ему хребет, что ли. Пусть подыхает. Медленно.
И Патрик мрачно, согласно кивнул.
И тут я, вовремя отвернувшись, проблевался в камин. Не устоял.
От Гилберта ничего не осталось. Каяться он не стал, исповедоваться тоже. То, что осталось, кончилось к утру, хотя Катберт обещал, что еще поживет. Все же малоопытный, но рьяный палач – наказание Господне. Останки повесили на стене, воронье пировало.
72
После пыточной ощутимо хотелось переодеться. Не то, чтоб, обмочившись от боли, Гилберт замарал мне сутану, но я стойко ощущал себя в грязи. Я был весь окутан, как нательной рубахой, миазмами чужой смерти, и приказал подать горячей воды. Правду сказать, я еще и продрог, несмотря на то, что в пыточной было жарко. Меня везде окружали взгляды, глаза – то ли мне так казалось, что свора пялится на меня с полным бесстыдством – то ли потому, что и другие глаза – Патрика, Уилла, Гилла, Катберта – качались в моем внутреннем взоре. Пока я шел через нижний холл, свора перешептывалась, замолкая при моем приближении, и только кухонный мальчишка, нагнав, доложил, что воду понесли наверх. Вода-то есть, но ходить в пледе, как горец, вовсе мне не хотелось. Между тем, я помнил, где можно раздобыть сменное платье, если набраться дерзости. И направился в башню Дугласов. Поднялся на этаж, и выше, и помедлил у той двери, за которой все эти дни болел Патрик, а потом сделал шаг наверх. И другой, по винтовой лестнице к стрельчатому окну, и еще один. Ну, вот и пришли.
Резная крышка кипарисового сундука поднялась с мягким стуком, петли ходили как новые, точно недавно смазанные. Тонкая шерсть дублета, плотное сукно плаща. Шовчик ровный, стежок к стежку. Каждая петелька филигранно обметана, пуговка обтянута без морщинок. Никогда не задумывался, сколько ему стоили его наряды, но, судя по чистоте работы, немало. Не было случая видеть в придворном, в роскошном, однако вот эта рабочая, повседневная одежда рейдера сшита так, что сразу видно: цены немалой, немалого удобства добротная вещь. Примерил – легла на плечи, как родная. И, слава Богу, на дублете не было никакого запаха, он пах только моим минувшим страхом, сиротским детством при живом отце.
Горячая и яркая ненависть вскипела во мне. Я ощущал себя так, словно заживо содрал с него кожу.
Когда спустился этажом ниже, братья хмуро сидели, разделенные пустой столешницей с кувшином эля на ней. Уилл, завидев меня, хмыкнул, Патрик крякнул. Выражение их лиц заслуживало того, чтоб обрядиться в покойницкое.
– Этого только нам недоставало, – сказал мастер Хейлс. И прибавил странное. – Добро пожаловать домой, Джонни!
Тонзура на затылке понемногу зарастала, но это дело поправимое, думал я. Забавное свойство алчности человеческой – желание усидеть меж двух лавок. В Лиддесдейле я надолго снял сутану, натянув на себя клеймо рода, кожу отца, шкуру кентавра, пропитанную ядом насилия и жестокости. А последний посмертный привет лорда-адмирала получил и еще спустя пятнадцать лет, уже в Босуэлл-корте, когда этот упрямый мальчишка выволок из забвения «олд-хепберн». Зачем? Почему я позволил? Почему не велел сжечь? За волосы, судьба тянула в грядущее за волосы, словно Ахилла, не только меня самого – в грядущее и в неизбежную смерть.
Симса, между тем, не нашли. Как не нашли и сотни крон, стащенных из комнаты Патрика, видать, ровно в Пасхальную службу.
– Спасибо, что взял деньгами, – Патрик деловито перекрестился, хотя обращался явно к нечистому. – Вот же крысиный ублюдок! А ты говоришь – два раза по десять, больше не берет…
– Так потому и взял, что не собирался уже возвращаться. Где его искать теперь?
– Кто ж знает? Предупредил эту дрянь кто-то из тех, кто ездил за ним.
– У него и у самого чутье отменное. Такого оставишь за спиной, Патрик, мало не покажется. И за сына, который племянник, он нам теперь кровничек.
– Да я понимаю. Ребят разошлю, чтоб поспрошали. Туточки, в Хаиук, на Спорные земли.
– Если не спугнут, то предупредят.
– Не станут. За те деньги, что я им пообещаю за Симса, они мне Иисуса Христа заново приведут, чтоб распять. Да вон к Керру пошлю нарочного, чтоб и он объявил награду, как лорд-хранитель Марки. Никуда Симс не денется. Рано или поздно всплывет, голубчик, по Лидделу брюхом кверху.
Но, кроме беглеца, надо было решить с оставшимися. Кроу, Тернбулл, Мэттьюс – все они ходили в приятелях у Свиного уха. Джок Кувалда и впрямь собрал вещички да и покинул Караульню, решив обойтись безо всякой рекомендации. Кто из столпов пошатнется следующим, оказав неповиновение мастеру Хейлсу? Ощущали мы себя неуютно – захоти свора поднять бунт, они бы провернули это мигом. Спасло то, что и в самой своре пошли разброд и шатания. Патрик Хепберн показал клыки и был признан годным лэрдом, кроме-то его талантов рейдерского капитана. Живучий, хваткий, чутьистый, он был прирожденным вожаком, хотя граф из него получился бы препоганый, в сравнении с Адамом-то, но кто из нас был хорош в сравнении с Адамом?
На другой день после казни младшего Литтла к мастеру Хейлсу подошел Том Тупица и внезапно вывалил:
– Кошеля он завалил, это правда. Хоть и не своими руками.
Жесткая складка залегла между бровей старшего, он так и впился взглядом в рейдера, но Тупица был на вид прозрачен, как стеклышко в соборном витраже.
– Почему не сказал сразу?
Том, казалось, вопросом был удивлен:
– Ну… глазам не поверил. Гилли-то я сколько лет знаю, может, примерещилось.
– Мне зато не примерещилось в бок арбалетный болт получить, – проскрежетал Патрик, – сукины дети. Хорошо. Того, кто расскажет, как было – помилую. Но даже дыхнете вдругорядь помимо моего позволения – отдам палачу, как его вот.
Кивнул на стену, где череп Гилберта щерился в жуткой усмешке.
– Потому что нет вам больше доверия, дети мои… и пощады от меня за подобное более никто никогда не узнает!
И тогда, после угрозы и казни, не после милости, они пошли косяком.
Кто-то слыхал, как по осени цапались Роберт Кошель и Симс Свиное ухо, но все заслонила громада Флоддена. Кто-то удивился, что болты прилетели Патрику и Роберту с разных сторон, и да, тот, что задел Патрика, прилетел изнутри своры. Кто-то видал, как Симс туда-сюда таскал расходные книги, шмыгал по комнатам господ. Но никто не придал этому значения, дело-то хозяйское, кастелян ведь.
Патрик каждому задавал один и тот же вопрос:
– А чего сразу не сказал-то?
И получал ответ, в разных формах гласивший:
– А вы, ваша милость, приедете и уедете, а Симс ведь останется. Ну, и я останусь, и зачем мне такое. А теперь нет ни его, ни Гилберта, можно и сказать.
«Вот со всех и спросите!» – билось в моей памяти брошенное Гилбертом с дыбы. И он был прав, спрашивать тут нужно было со всех. И о том же думал мой брат, расхаживая взад-вперед меж Колодезной башней и башней Дугласов, вдоль берега Хермитейдж-уотер:
– Я не могу спросить со всех, Джон. Вот же дерьмо, дерьмо куриное!
– Почему куриное?
– Воняет гаже свинячьего потому что. Да что же это такое!
И он схватился за голову. Кажется, брат мой Патрик наконец начинал понимать, что значит быть старшим мужчиной в семье, и оно ему очень, очень не нравилось.
Главный конюх Тернбулл пришел сам, так с порога и выдал, что Симса с Гилбертом ему не жаль, сами нарвались, а коли правда, что лэрда убить удумали, а потом на лэрдова брата тоже покушались – то туда им и дорога, а он им не товарищ. Кузнец Кроу, будучи прямо спрошен, утер прокопченное рыло ручищей и махнул клещами в сторону своего сына Крейга, сказав:
– Мне до Симсовых дел нет интереса, и красть я сроду не крал. У меня две заботы – чтоб вот он вырос достойным слугой лэрда Лиддесдейла, да чтоб лэрд ценил работу Кроу по заслугам! Ваш отец так поступал, ваш дядя так поступал, да и вы тоже – стало быть, оно и верно.
И я не вполне понял, относились слова Кроу к тому, что наши старшие ценили его, или к тому, как был запытан Гилберт. Инструменты для палача ковал именно кузнец.
Оставалось самое сложное – Мэттьюс, повар. Когда нет доверия к содержимому замкового котла, пиши пропало. Мэттьюс тоже, не смущаясь, наутро явился к завтраку сам, встал, подбоченясь, внизу помоста, воззрился вверх на молодых господ, посмевших заподозрить его в кощунстве дурной стряпни. И воинственно вопросил, следует ли и ему собирать пожитки, как изгнанному Кувалде.
– Никто его не изгонял, – проворчал скверно выспавшийся Патрик, – сам ушел. А все потому что надо приказы лэрда исполнять, как сказано… Можешь и ты валить за ним следом. Даром, что ли, ты Свиному уху был куманек задушевный? Стану я ждать, пока ты мне в порридж паслена припасешь!
– Хотел бы, так уж припас! – сварливо отвечал повар. – Да вы вроде на мою стряпню до сей поры не жаловались! А ведь прикормить вас до смерти было проще простого за эти дни!
В те долгие дни, что Патрик лежал в горячке – да, до тех пор, пока не прибыл Скорняк. Но и после – мало ли острых, пряных трав в Долине, навевающих вечный сон? Мэттьюс прав. Кроме известной вороватости и излишней прижимистости, упрекнуть его было не в чем. Бравада толстяка прикрывала его беспокойство. Выгони мы его отсюда, и где он поблизости найдет хозяйство, чтоб готовить на две сотни рыл? Здесь жилось тепло и сытно. А у Мэттьюса, я знал, орава детей и внуки уже от старших.
Кроме лэрда крайний не только судья, но священник.
– Что скажешь, Джон Хепберн? – обратился ко мне мастер Хейлс.
Я долго смотрел на повара, а повар – на меня. Потом он опустил глаза, ждал.
– Поедешь в Джедбург…
– В тюрьму? – вскинулся тот.
– Зачем сразу в тюрьму? В церковь. Расскажешь все, как есть, отцу Брайану. Исповедуешься. И ежели он за тебя поручится, останешься тут.
– Как потравит он нас, будешь сам Адаму в раю пояснять, что с твоего милосердия, – буркнул Патрик.
– Не боись, тебе рай не светит – во всяком случае, прямо сейчас – а я уж как-нибудь перед старшим оправдаюсь. Пойми, одним палачом дел не поправишь. Тебе тут нужны несколько стариков, которые за тебя. Что с того, что он имел дела с Симсом? Они все имели с ним дела, кастелян же. Кроу и Тернбулл годные, Кошеля сам Симс и положил, а Мэттьюс…
Я вспомнил слова отца Брайана. Ну да, Мэттьюс приворовывал муку и варил ежей и белок. Но то было по малому за ним пригляду, а теперь-то должен понять, что на следующий раз спуску не будет.
– А Мэттьюс перестанет варить белок, не так ли?
Повар отвел глаза вбок, и тут я понял, что то были вовсе не белки. Но что-то подсказало мне, что ответ лучше не уточнять.
