Текст книги "Младший сын (СИ)"
Автор книги: Илона Якимова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 25 (всего у книги 34 страниц)
68
Ведьма не солгала. Мастер Хейлс, получивший через меня жизненную силу двоих, поднимался как… сказал бы – как Лазарь, но к чему столь чистое сравнение в нечистой истории? Я же нес на себе не только грех убийства, но и великую тайну выздоровления старшего брата, и тайна эта жгла меня, как проглоченный уголь, как расплавленный свинец – горло фальшивомонетчика. На нем все всегда, сколько его помню, заживало, как на дворовой собаке. Так и после этого года, тысяча пятьсот пятьдесят седьмого, он останется последним из нас – Уилл ведь уже ушел, как прежде не стало Джоанны. Я же лягу на Севере, дальше, чем все остальные, здесь, в Брихине, где круглая башня монастыря осеняет спящий город, как перст, воздетый в жесте благословения. Я вспоминаю братьев и сестер юными, чтобы понять и простить, но возвращаю себе лишь полынную горечь одиночества, с прощением у Хепбернов дело обстоит гораздо хуже, чем с пониманием. Конечно, выздоровление Патрика можно было объяснить и природной крепостью здоровья, однако я-то знал правду. Или то дьявол смущал меня, соблазняя признать за собой власть, присущую лишь Господу одному – власть влиять на судьбы живых? Гордыня – великое искушение для смертного.
Уже на другой день после похорон Энн мастер Хейлс потребовал себе потаж, эль – и поговорить. Да я и сам был готов к разговору. Когда поднялся в башню Дугласов, все так же в сутане, ведь мирское, разорванное в клочья, должно было пройти через руки швей, он дохлебывал миску потажа, попутно набивая рот ячменной лепешкой – что, уже без извести и соломы, неужели? Всхуднул до кости, скулы заострились, рожа заросла черной молодой бородой… чисто медведь-шатун, тощее чудовище. Но в глазах вспыхивал и гас знакомый огонек, которого я в детстве боялся, который теперь улавливал с любопытством. Огонек указывал на то, что это животное определенно будет жить, а, значит, я смогу использовать его на благо семьи. Хотя… разве мы втроем были семьей?
– Здорово… – буркнул он сквозь набитый рот.
– Здоровей видали, мастер Хейлс, – отвечал я, присаживаясь. – Ты как?
– Лучше, – он едва не подавился от жадности крупным куском, и я отодвинул миску подальше от его загребущей руки. – Эй, ты чего?
– Будет жрать, дело есть, Патрик. Да и не хочешь ли, чтоб тебя вывернуло съеденным с голодухи?
– Да тебя, я слыхал, уже и вывернуло на первого-то убитыша… – он осклабился. – Девочка! В платьице!
Я, сидя на лавке за столом напротив него, потянул плечи, глянул на старшего, пообещал:
– Когда ты встанешь на ноги так, чтоб их не протянуть, там и поговорим, кто кому девочка. А сейчас у меня к тебе другой разговор.
– Валяй. Про деньги?
– И про деньги тоже.
– Ты ездил в Эскдейл? Зачем?
– Неужели Уилл не рассказал?
– Зачем мне спрашивать Уилла, если я могу спросить тебя? И что, вы попались в мышеловку ровно там же, где и я?
– Там же, да. Но у них не было арбалетчика.
– Арбалетчика я снял с седла в тот раз так, что он больше не постреляет, нечем.
– А, может, и не удостоили меня такой чести, как тебя, мастер Хейлс, решив, что и клинком достанут.
– Может. Но достал их ты.
– Как мог.
– Говорят, смог неплохо.
Это что, я сподобился похвалы Патрика? Небывальщина. Братец глядел темными глазами мне за плечо, в растопленный на торфе камин. К этому запаху – горелого торфа – я притерпелся в Хермитейдже и уже стал получать от него известное удовольствие. А Патрик продолжил:
– Зря только перебили всех.
– Всех, кто остался, трое, что ли, дали стрекача сразу. В том-то и дело, что зря, но меня никто не спросил.
– То есть?
– То есть, очень удобно это для того, кто пустил тебе стрелу в бок и вышиб глаз казначею, что снова спросить некого.
И я рассказал ему: кое-что, что узнал от Энн, и про речи Уолтера Скотта, и про вырванную и сожженную страницу книги. Мастер Хейлс хмурил брови, лицо его заливала тень… слишком знакомая мне тень. Так выглядел покойный первый граф, когда желал осатанеть, но время и место не позволяли.
– Ну, – сказал он наконец, – ты-то уже обо всем догадался, так? Кто это?
– Как по мне, так твой кастелян. Симс.
Его как будто не удивило предположение:
– Клянешься?
– Нет. И не божусь, не по чину мне, знаешь ли. Но, кроме него, некому. Скотт сказал, что он врет, когда допрашивал. Я того же мнения. Врет он о том, что не знает, кто напал на вас и зачем. След от тех ребят ведет к Лохвуду. А у Симсова Гилберта с лохвудскими какие-то темные дела.
– Но ты уверен? Ты же понимаешь, мне нет разницы, кого вздернуть за кражу, но я хочу точно знать. Симс – это часть Хермитейджа, как кусок стены, что ли. Это очень мощная часть стены.
– Вот, и кому это еще по силам, кроме него? Кто еще знает тут все веревочки и крючки? И кому еще это так легко было провернуть? Охмелел от вседозволенности. Мне он угрожал по приезду дважды.
Тут вам не Хейлс, милорд Джон. Так-то я не глухой, когда мне в таком тоне доброжелательно советуют. Особенно, когда советуют, улыбаясь.
– Да, есть у него такая манера. Неприятная. Тут вам не Хейлс. Будто не знаю я.
– Крадет давно, как думаешь?
– Нет, – Патрик соображал и сопоставлял. – Крейгс бы его точно ущучил. Когда я приехал в октябре, все чисто было. Решил, видать, поживиться разок в межсезонье, а старый Роб его за руку поймал. Они крепко посрались дня за два до рейда в Эскдейл, а я, дурак, решил, что по возвращению разберусь. Вот и разобрался. По-твоему, значит, брал он… и всякий раз по двадцать? А почему же больше не брал?
– А считать умеет только до двадцати.
– Так взял бы всё.
– Всё было бы заметно. А так – как мышь откусила с дальнего края головки сыра. Когда заметили – уж и казначей мертв.
– Значит, не я был мишенью?
– Возможно, и ты. Возможно, вы оба. Но с ним удалось – он тебе уже никогда не расскажет. Берем?
– Нет, пусть ворует дальше. Пусть попадется с поличным. Тогда и кончим.
Он смотрел на меня, и я в этот момент видел в нем нашего отца. И он, судя по глазам, видел во мне его же.
– Убить меня, – проговорил медленно мастер Хейлс, – он бы не посмел. Даже чужими руками. Ты пойми, я – Хепберн, сын Босуэлла, а кто таков он, Литтл? Кто он есть, как не дерьмо у нас под ногами? Ты думаешь, я тут валялся в горячке, не понимал ничего? Или – приехал, начал девок сношать да ребятам рыла чистить? Нет, Крейгс меня хорошо построил в год после смерти отца. Я тут тоже клювом не щелкал. Я видел, что не принимают, сучата. Но при Крейгсе головы поднять не смели, а вот потом…
Взгляд опять загорелся, а лицом он, напротив, побледнел.
– Девку, говоришь, утопили? – спросил, помолчав.
– Удушили. Бросили в воду. Видно, пока я в часовне был. Я видал ее живой тем вечером.
– И тебя не тронули! Правильно. Потому что и ты – Хепберн, сын Босуэлла. Даже если нас двоих положить, да хоть и троих здесь, рядком с Ниалом, то что будет? А приедет сюда Рубцованный, хоть для мести. Или, хуже того, говноблюй Лафнесс…
– И всех в землю вроют, они ж бойцы опытные.
– Да, сперва прихотливо, мелко искрошив. Так что убивать своре нас не выгодно.
Я давно уже понял, к чему он:
– Но напугать, так, чтоб вернулись в Хейлс – отсюда, где явно не Хейлс…
– Да! – рявкнул Патрик. – И чтоб поставили Симса управляющим! А он бы дальше свои делишки с Кошельком обделывал, да, видать, чего-то они не поделили. Страницу, вишь, сожгли в приходной книге… и все равно за руку поймать придется! Ошибемся – свора вовек не простит. Тут такие ребята, что и нагибать их надо тоже только по любви, – он осклабился, – не иначе. Своих они не сдают. Знаешь, как убили Ниала? – он сжал челюсти и кулаки разом. – Утречком мне под окно положили труп, скоты. Уже тогда я знал, что так приглашают восвояси проехать. Но остался. Ниал был мне заместо брата…
Всякую дрянь брат мой Патрик обычно подбирает себе заместо брата.
– … ближе него не было, а девчонка… так, видать, решили, что ты ее порешь. Порол ведь?
Я посмотрел на него, а когда тот не понял – показал неприличный жест.
– Да, тебе ж нельзя, ты епископ. Хотя у дяди Джорджа, помнится, сутана задиралась на раз. По всему выходит, что дело не только в казначее, Джонни. Эта чертовщина против нас… против всех! Да еще Вне-закона приезжал, пока я в горячке валялся. Хоть спросили бы, братцы, что почем!
– Мудрено было спросить, когда ты тут концы отдавать собрался.
– Как вы его только внутрь пустить додумались! С ним же только снаружи разговаривать можно, да и то, подперев в кадык джеддартом.
– Мне он не показался человеком в достаточной степени отчаянным, чтоб попытаться захватить Караульню с двумя дюжинами бойцов.
– А мне показался, – отрезал мастер Хейлс. – Уолтер Скотт, Джонни, голову кому хошь откусит… прям по яйца. Коли сможет, конечно.
– Нами подавится.
– Это если втроем. По одиночке заглотит точно.
После болезни мой старший брат стал проявлять чудеса осмотрительности. Востину страдания, пошедшие во благо. Надолго ли – вот вопрос.
– И… ты же понимаешь, Джон, что он просто пробует тебя на тех овцах, поддашься ли. И сам наврал тебе на Симса?
– Скорей всего, свалил на него свой грех, да. Так дай ему от моего куска. Не как долг, как подарок. Сдается мне, Уот из тех, кого лучше купить подарочком. Если он это засчитает за мою слабину – тем лучше. Станет и дальше пытаться вести дела через самого слабого.
– Это он тебя на Скупца Лохвуда вывел?
– Он. И оброненная подкова.
– Знаешь, сколько тут тех оброненных подков?
– У галлоуэев на шкуре их клейма.
– Ничего не значит, коней могли украсть – половина коней в наших стойлах носит чужие клейма. Джон, встряпаться в кровную вражду с Лохвудом – это будет куда покруче, чем ложно обвинить Симса.
Я поднял бровь:
– Хочешь сказать, Уот меня за нос водит?
– Хочу сказать, в наших краях ни одной свинье верить нельзя. Вот разве что мне можно. И то, – ухмыльнулся, – не всегда. Тебе Глендиннинг как показался? Я-то до него не доехал.
– Правильный человек. Без увертливости, без душка.
– И, говоришь, со Скупцом не ссорится?
– Так мелкий он хозяйством. Нечего делить, вот и не ссорится.
– По-умному-то, надо было взять живьем хоть парочку из тех, что на тебя набежали, Джонни, да отволочь лорду-хранителю Средней марки. С петицией. И пусть, сука, сам разбирается, кто подковы потерял да кто как лошадей клеймил. Не исключено, те ребята и вообще ничейные, «конченые». Но два раза в одном и том же месте – это уж, пить дать, не черт попутал, а в нашу честь.
– А кто у нас сейчас лорд-хранитель?
– Да как раз Керр. И знакомец твой Вне-закона дюже хотел бы подвинуть кузена с жирной должности. А если начнется резня между Джонстонами Лохвуда и Хепбернами Хермитейджа, это ж будет от регентского совета серьезное порицание лорду-хранителю, мол, не может навести порядок….
Тут Патрик задумался, помолчал и вопросил:
– Но самое скверное, Джонни, знаешь, что?
– Что?
– Не то, что, положим, Уот наврал тебе – он мог – а то, что вот это всё, про Симса, про казначея, про Скупца, может действительно оказаться правдой…
Он аж подвыл от мысли, как от зубной боли. Потом тяжело встал и, цепляясь за стол, отвалился в сторону кровати, еда и беседа знатно измотали его. Заполз за полог и выругался, выдохнул:
– Это ты такие задачки любишь, младший. А у меня от них голова кругом. Мне бы попроще – вломить там кому, на бульон разделать… а тут, в Долине, попроще никак нельзя. Не получается. Не могу я сейчас заполучить кровную вражду с Лохвудом, нет у меня на это ни людей, ни денег, ни болтов, ни черного пороху…
– Что делать будешь? – спросил я его.
– Оставим как есть, – наконец сказал Патрик. – И поглядим. Теперь-то знаем, куда глядеть.
– Клерка бы тебе толкового.
– Клерка найду.
Я смотрел на него и думал. Мы были расколоты на четыре части от крови отца своего, но самой благородной не стало. Стало быть, сила и жестокость Патрику, Уиллу – умение не касаться того, что не касается его лично, мне – ум и хитрость. Собираясь вместе, мы могли противостоять хоть самому дьяволу. Хоть самому нашему отцу. Если не начинали рвать на куски друг друга, конечно.
– Вели расходные книги ко мне, – сказал я ему. – Я пока посмотрю.
На Страстную неделю Патрик, мастер Хейлс, встал на ноги.
69
Очень странно было вести Пасхальную службу в руинах. Однако Господь с нами там, где захочет, там, где снизойдет Его милосердие. Костер разжег на берегу, где нашел тело Энни, а после от него запалил свечу и в полночь вошел с ней в часовню Сулисов.
Ночь, в которую ожидаешь воскресения Христова, глубока и подобна смерти. А ежели все-таки не проснется? Вот где посрамлены маловеры. Всякий раз надежда, всякий раз молитва о живой душе каждого. Я вспоминал дядю Джорджа – о да, здесь я воин, и здесь моя битва за всех безгласных. Франц был моим диаконом, я же стоял у алтаря. И темная пещера разрушенной часовни, полная мрака, с каждым мгновением все более насыщалась огоньками свечей входящих верующих, свечей, зажигаемой от моей. Пасха в Хермитейдже – такие чуждые друг другу в союзе слова, как жизнь и смерть. Провозглашение Пасхи досталось мне. За какие заслуги? И где взять сил?
Да ликуют сонмы ангелов в небе, да ликуют силы небесные, и да возвестит труба спасения победу столь славного Царя! Да радуется земля, озаряемая столь дивным светом, и, наполняемый сиянием вечного Царя, весь мир да познает свое избавление от мрака!
Первая Пасха после Флоддена… Вот что это было. Мог ли я год назад думать, что оно обернется вот так? Те времена вспоминал я с содроганием – с ужасом от хрупкости судьбы человека на ладони Господа. За что это случилось с нами? За что это случилось с Шотландией? Какие наши грехи переполнили чашу Его терпения, что Он обрушил на нас, как свод небесный, прежнюю жизнь? И вот еле дышим мы под обломками, те, кто выжил. Я видел их всех, и почти каждого знал поименно, чье лицо мерцало в свечном отблеске во мраке часовни, почти прогретой теплом человеческого дыхания. Вот братья мои, опора семьи, первые из живых. Вот клочковатая борода и влажные щеки Франца. Вот Скорняк со своим мальчишкой. Вот прачка Элспет с выводком детей от разных мужчин, ни разу не венчанная – самому старшему парню тринадцать, он достаточно высок, чтобы сидеть в седле, стало быть, ходить в рейд, и на лице у него уже проступают отметины греха и порока. Вот огромный, как горный тролль, Энтони Тернбулл, черный бык Тернбуллов. Вот коренастый кузнец Кроу – в его ручище свеча кажется былинкой, чудом не преломляется пополом. Вот волевое, красивое лицо Гилберта Литтла, насильника и убийцы. Вот Том Тупица, Щеколда Эллиот и кривой Джок Хепберн, на совести каждого не по десятку смертей… Такова была моя паства. И я был среди них. И вспоминал отца Брайана, который провел с подобными агнцами, предстательствуя Господу за них, всю жизнь. А где взять сил мне?
Я служил эту службу для Адама, и для Крейгса, и для епископа Островов, красавчика Треквайра, дяди Синклера, для бедняги Ситона, для Хея Таллы и Ланцелота из Совиной лощины. Я служил для каждого, кто воскресал с нами в каждом новом огоньке зажженной свечи. Многие плакали, мои глаза были сухи. Я уже отдал всего себя, когда хоронил их, сердце мое не умягчалось. И голос прервался только единожды, когда вспомнил Маргарет и моего второго племянника, нерожденного. И они были там, и они тоже воскресали с нами, неведомо.
Да веселится и Матерь Церковь, украшенная блистанием света! И да исполнится это место великого гласа людского.
Они повторяли, как могли, вслед за мною, слова пасхальной службы, но по тому, что повторяли, я понимал – ничего не понимают, и ощущал себя в Вавилоне, на той башне. Я говорил на чуждом языке. Или то Господь говорил через меня, я не помню.
Это ночь, в которую некогда отцов наших, сынов Израиля, Ты вывел из Египта и перевел через Красное море сухими стопами. Это ночь, когда тьму греховную рассеял столп света. Это ночь, когда, разрушив узы смерти, Христос от ада взошел победителем.
О воистину блаженная ночь – та единственная, что удостоилась знать время и час, когда Христос воскрес от ада! Это ночь, о которой написано: и ночь будет светла как день; и ночь – свет мой в ликование мне.
Первая Пасха после Флоддена. С каким лицом по всей стране пастыри смогли служить ее? Что обещать пастве? Раны кровоточили у всех. Они смотрели на образ Христа с такой надеждой, что меня обжигало лютым горем внутри. Нас разорвало на части, мы лишились водительства и опоры, в каждом доме раздор. Те женщины, что стояли со свечами передо мной – многие из них утратили мужчин, кормильцев, защиту. Те мужчины, что стояли рядом с ними – многие утратили здоровье и честь, и великая в том заслуга была Флодденской бойни, в том, что воровством, угоном скота, расхищением имущества трупов, убийством и грабежом соседей станут жить и эти из местных, и следующие поколения. Граница никогда не была колыбелью добродетелей, но после Флоддена стала адом на земле. Ибо король был мертв, значит, дозволено всё. Но над мертвым королем, чье тело нам не вернули, над престолом его сына-младенца, над любым Флодденом наличествовал Царь иной, который попрал смерть. И в том была надежда.
Освящение этой ночи изгоняет зло, смывает вину, возвращает падшим невинность и унывающим радость, изгоняет вражду, рождает согласие и покоряет всякую власть.
Я раздавал и раздавал огонь своей свечи, продолжая возглашать Пасху. И в том, какие глаза видел в тот миг на лицах потаскух и убийц, также была надежда.
Но теперь мы знаем, что возвещает эта свеча, которая пылает огнем во славу Божию; и ее сияние не угасает, хотя ее пламя разделяется, раздавая свет. О воистину блаженная ночь, в которой соединяется земное с небесным, человеческое с Божественным!
В холмах занимался рассвет, когда я окончил чтение положенного по канону и из чаши для святой воды умылся дождевой, собравшейся через пролом в крыше. Думал, упаду с ног после Страстной недели и Пасхального триденствия, отслуженных вдвоем с Францем, однако выучка отца Джейми давала знать себя. Как Франц дал мне силу тела, так настоятель «Светоча» родил во мне силу слова. Так, стало быть, и жить мне дальше – двоякому по природе своей. Народ, переговариваясь, расходился из руин храма, брел вдоль берега реки в Караульню, неся освященные зеленые ветви с собой, как символ жизни, воскресения.
Но в Долине жизнь и смерть существуют не порознь, здесь всякое воскресение претворяется в смерть, в жертву, не наоборот.
За пасхальным столом было шумно, за тремя столами, если быть точным. Мэттьюс расстарался: никаких тебе лепешек с толченой соломой. Сильно сомневаюсь, что на стол поставлялась честно приобретенная на рынке Джедбурга снедь, хотя ягнятина и была местная, но сегодня, после службы, в завершение Поста, у меня не было сил докапываться. Когда здесь так делают все, начинаешь принимать правила игры и ты, вопрос в том, как далеко заведет подобная игра. Полагалось благословить стол и разговеться – это я и сделал. На помосте в холле нынче сидели мы все втроем, и Патрик занимал собою кресло отца, первый раз со времени арбалетного болта в бок. И Патрик был сердечен и дружелюбен. Да-да, дружелюбен и сердечен, и только я, выросший рядом с ним, знавший все оттенки его сердечия, отчетливо чуял за тем дружелюбием клокочущую лютую ярость, которой не подозревал никто. Все видели мастера Хейла на службе в часовне, истово благодарил он Господа за избавление от болезни, за воскресение, все видели слезы умиления у него на глазах, а теперь он бродил меж столов, обменивался поздравлениями и шуточками с празднично принаряженными рейдерами и их близкими, балагурил. Душа-человек, да и только. Есть у него умение встать простому люду не запанибрата, а на голову повыше, вроде и не свысока глядит, и почти что свой… Почти. Да не свой. Сын Босуэлла – этого звания он никогда не ронял ни в дурном, ни в хорошем. Второй день как полностью на ногах, он целенаправленно напивался со сворой – а те и рады подливать молодому лэрду и похохатывать. Все были в тот день, как и полагалось, помягчевшие душой. У нижнего стола, где сидели Тупица, Гилберт Литтл и большая часть тех, кто ходил в два злополучных рейда в Эскдейл, мастер Хейлс задержался особо – ржал, хлопал по плечу молодчиков своры, витиевато разглагольствовал о том, как благодарен ребяткам, вытащившим из засады его самого, а затем и не сдавших младшего брата… Золото, а не ребятки, по кроне всем. Выслушивал здравицы. Пил. Говорил снова. Симса Свиное ухо в холле не было видно, а племянник его выглядел королем, разряженный по последней рейдерской моде, все лучшее сразу, и ничего, что немного не по размеру, снято-то с мертвых… Я видел сверху, с помоста, как Гилли потянулся за куском жаркого, блеснуло лезвие ножа возле самого лица моего брата. А дальше произошло странное. Мастер Хейлс взглянул на нож и на Гилберта так, словно две половины некогда разбитой миски совместились у него на глазах. У Патрика всегда был редкий дар казаться простецом, не впадая при том в действительную простоту, и за годы, которые потом провел в Хермитейдже, он развил его в себе чрезвычайно.
– Экий у тебя, братец, нож… Ухватчивый.
Брови Патрика сошлись к переносице.
– Раньше я и не видел… Ну-ка, одолжи. Так в руку и прыгает.
Гилберт бросил на него настороженный взгляд, однако протянул лэрду нож вперед рукоятью.
– Не к добру, – сказал мой брат, – брать холодное железо даром, держи-ка! – и вальяжно протянул тому полукрону. – Я покамест его попользую. Хоть на вон того гуся нацелясь…
А после мастер Хейлс вновь пил, пожирал жаркое, пел, как и все прочие – казалось бы, самозабвенно. Пока не исчез из-за стола полутора часами спустя, оставив за себя предводительствовать Уилла.
Я выскользнул следом, сгорая от любопытства, и нашел его на берегу, у памятного места близ омута Килдера, где прежде лежала Энн. Мастер Хейлс, сидящий прямо на жирной влажной земле, был занят тем, что без остановки вонзал руку с ножом в грунт – с чавканьем, как в плоть – и заносил его снова. Брызги влаги и глины летели ему на дублет. В этом было нечто жуткое и безумное, нелепое до крайней степени, настолько несвойственное Патрику, что я поежился:
– В чем дело?
Он же глядел на след, оставленный ножом во влажной глине берега.
– Рана, Джон. Смотри, какую он оставляет дыру. Видишь, как вдавливается край обуха?
– И что же?
– А то, – он поднял голову, глаза его были прямо черны, – что точно такая дыра была в боку Ниала. Точно такая. С тем самым вдавленным краем…
