Текст книги "Стать нижней"

Автор книги: Игорь Унин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 40 (всего у книги 48 страниц)

В коммуне навязывалась железная дисциплина: чистота, заправка кроватей. Никто никого в баню не зазывал, все ходили туда чуть ли не строем. Еда делилась поровну, порционно. Девушек было в два раза меньше, чем парней, причём они все были какие-то забитые и трудились в свободное от фабрики время в прачечной и на кухне, как пчёлки, хотя именно от «кухонного рабства» призывала их освободить Клара Цеткин. Вся грязная посуда немедленно мылась и натиралась до блеска. Из печек своевременно выгребалась зола. В сарае хранились не только дрова, но даже ящик с каменным углём.

Численность и состав коммуны определяла она, предводительница. Как во всех сектах с жёсткой иерархией, у неё был актив из троих фаворитов – крупных сильных парней, в число которых входил и упомянутый биндюжник. Ещё в обязанность парней вменялось удовлетворение самой предводительницы, а она была очень сексуально требовательной. Одного в день ей было мало. Залететь она не боялась: ей ещё на фронте неумело сделали аборт; она чуть не истекла кровью, выжила, но лишилась возможности иметь детей. И ещё в коммуне-секте-комсомольской ячейке был, разумеется, зам по идеологии – худосочный парень-фанатик, выучившийся на счетовода. Он громко и выразительно читал вслух на политзанятиях газету «Правда». Однако силовой блок коммуны его не шибко уважал и поколачивал, поскольку счетовод был единственным «полубуржуем с чистыми пальчиками». Тот самый «биндюжник» ему как-то сломал нос.

Что касается физических наказаний, то они были. Буквально через неделю после того, как в коммуну приняли Дмитрия Петровича, появился молодой, рослый и красивый семнадцатилетний деревенский парень. Этакий рыжий увалень. Он даже ещё не был комсомольцем. И тоже первым делом должен был доказать свою сексуальную состоятельность, уединившись с их черноволосой начальницей.

А спустя два дня он, выражаясь современным языком, «накрысятничал», и спёр у коммунаров разные предметы одежды, сдав их на толкучку. Поскольку действовал рыжий ну совсем уж глупо, его поймали. Хотели немедленно изгнать из коммуны, но пожалели, поскольку он только месяц как из деревни, доля сиротская, работал у кулака; и негде ему было набраться пролетарской сознательности. Но бюро ячейки, глядя на его тупое лицо без признаков классового самосознания, посчитало, что строгий выговор – что-то совсем непонятное для сиволапого дурня, типа пожурили. Было решено применить к несознательному парню традиционное наказание. И его высекли на кухне свежими прутьями, срезанными возле коммуны.

Сделала это она, предводительница. Через четыре дня после того, как он овладел ею по комсомольской обязанности, которую она же ему объяснила и навязала. Высекла его молодые крепкие ягодицы «в мясо». Дмитрий Петрович наблюдал за процессом. На экзекуции присутствовали не все: бюро ячейки и ещё несколько человек. Его самого пригласили, очевидно, для острастки как новенького – посмотреть, что бывает, если не соблюдать нормы социальной гигиены и коммунистического общежития. Провинившийся дрожал всем телом и плакал. Даже для крестьянского парня, привыкшего к порке, чересчур.

Во время экзекуции у предводительницы было бешеное состояние, она дрожала, прикусывала зубами язык, ноздри раздувались. Она чрезмерно возбудилась, руками себя не трогала, но он видел, как она, делая перерывы, вжималась лобком в угол стола. Да, некоторые девочки такое делают часто, и в наше время тоже. После окончания процесса она не стала более читать никакую мораль. Оставила всё как есть, сказала «отвязывайте», бросила розги и увела одного из своих крепких фаворитов в спальню, под предлогом того, что нужно срочно поговорить по делу. Подойдя к двери, Дмитрий Петрович услышал скрип кровати и приглушённые женские стоны. Парень же не выдержал позора – сбежал из коммуны; очевидно, обратно к своему кулаку, вестимо, прихватив на дорожку коммунарского барахлишка аки компенсацию.

Коммунару Диме довелось слушать, как их предводительница рассказывала про Гражданскую войну и выражала при этом звериную ненависть к буржуям. Она была жестокой садисткой, как Землячка, и эмансипированной развратницей, как Коллонтай. Вот только по уму и образованию до них не дотягивала. Воевала, как уже сообщалось, помощником комиссара. Командиром её части – правда, недолго – был сам Блюхер, чем она очень гордилась.

Однажды случилась комсомольская пьянка, и она хвасталась тем, что при допросе лично отсекла шашкой половые органы белогвардейскому офицеру и заставила смотреть, как красноармейцы насилуют его жену. А когда враг от потери крови потерял сознание, она не церемонясь пристрелила его.

И ещё одну её фразу запомнил Дмитрий Петрович: «Казнить буржуйку надо выстрелом через срам. Наган держать с наклоном в сторону, чтоб не задеть сердце. Пусть немного помучается, гадина». Как известно, Аркадий Гайдар после своего жестокого малолетнего командирства оказался в дурдоме, и ту женщину, видимо, сдать бы следовало туда же.

Но был и ещё один момент: у предводительницы имелись знакомые со времён Гражданской. В частности, к ним в коммуну часто заезжали более взрослые мужчины-огэпэушники. Пили самогон и трахали комсомолок, особенно если поступали новенькие. Попробуй откажи. Они ж коммунисты!

Дмитрий Петрович прожил в коммуне около двух лет, потом его направили по комсомольской путёвке в маленький городок для укрепления кадрами местной комсомольской организации. Позже он узнал, что коммуна в Москве ликвидирована со скандалами.

Он как-то рассказал Насте и про свой первый Юношеский день. Когда целый день наблюдал голоногих весёлых девушек. Парни шли по брусчатке Красной площади босиком, хотя было уже несколько прохладно. Закалённые с детства ноги, привыкшие ходить по траве и пыли. В деревне вечером их обмывали в старой кадушке, вода чернела. А тут у всех трусы, их шили массово и выдавали бесплатно. Новый летний стиль одежды коммунаров. Но не ботинки же к трусам! И не сапоги. У него между прочим были и сапоги, и ботинки, и даже новые калоши. Отец дал ему в Москву – даром, что ли, сапожник. А приобрести валенки даже тогда не проблема. Но вот кеды и кроссовки – мечта, изделие будущего. Девочки шили обувь из мешковины или парусины, подкладывая вырезанную по ноге картонку. Служило это изделие очень недолго и натирало ступни; пройти обутым таким образом парад физкультурников – вряд ли что на ногах останется. Зато девушки повязывали красные косынки. Парни же носили юнгштурмовки, пошитые из солдатских рубах.

Комсомолец Дима был ошеломлён количеством девичьих тел на параде, его глаза перебегали от одной попки к другой. Их было тысячи. По вкусам тех лет, он смотрел в основном на более круглые формы, худышки были не в моде. И не только у него, прибывшего из глубинки, разбегались глаза. У разгорячённых парней возникала эрекция, хорошо видная через трусы того покроя. И они переговаривались насчёт пресловутого стакана воды, который неплохо в такой ситуации подать страждущему. Потом кто-то, не выдержав, стал приходовать боевых подруг прямо в переулках Замоскворечья, прислонив к стене дома. Но пешая и конная милиция такие случаи строго пресекала. Хотя при том уровне депривации сексуальной жизни это граничило с милицейским произволом.

В органы Дмитрий Петрович попал уже потом, из маленького городка, куда его направили. Когда ОГПУ реорганизовали, начались чистки, и он сразу поступил в структуру с названием НКВД. Дальше мрак. Он не рассказал ничего. Как и не признался, откуда у него в тридцать восьмом появился орден Красной Звезды – такую награду выслужить цирику, казалось, нереально. Он видел физические наказания в лагере, да и сам, судя по рассказам, тоже был экзекутором. Каким образом это осуществлялось, в подробности не углублялся, скупо упомянул, что наказания были. Когда говорил с Настей, пафосно изображал своих жертв как озлобленных фурий, вражин народа, мечтающих только о том, чтобы рабоче-крестьянская власть пала, а они опять принялись за своё: эксплуатировать и тунеядствовать. И было там и на лавках розгами, и кое-что ещё.

Но вернёмся опять в 1961 год.

У Дмитрия Петровича давно не было доступа к женскому телу, а молоденькая Настя с её полненькими икрами возбуждала. Он воспринял её откровения как большую удачу. И решил начать с ней игру. Он всё продумал. Буквально через пару дней опять выдался момент, когда они остались в квартире одни. Он попросил зайти в его комнату. Там на самом видном месте стоял классический канцелярский письменный стол с двумя тумбами и зелёным сукном. На нём лежала бумага, рядом перо с чернильницей.

«Я согласен тебя тренировать, – сказал он. – Но только сначала напиши мне бумагу, что сама просишь себя подвергнуть такому испытанию. Число сегодняшнее поставь. И распишись».

Текст он продиктовал: «Я, такая-то, верная ленинским идеалам комсомолка, настоящим подтверждаю, что решила посвятить свою жизнь служению Родине и стать разведчицей. Прошу подполковника тов. (его фамилия) проводить со мной тренировки с причинением мне боли. Клянусь не разглашать подробности будущих тренировок никому. Дата. Подпись».

«Филькина грамота!» – фыркнет интерактивный читатель. Я с ним согласен. И тот самый Дмитрий Петрович тоже понимал, что эта бумажка – филькина грамота. Письменная форма «я клянусь как комсомолка» для несовершеннолетней девочки в современных понятиях – юридически ничтожное обязательство. Но она-то этого не понимала! Причём не понимала наглухо – не объяснишь. Она воспитана не как ребёнок, которому объяснены его права. Она зазомбирована обществом на подвиг. Общество зовёт на подвиг с пионерского возраста, не считаясь с правом на детство. Она и пионеркой была «всегда готова», а теперь как комсомолка должна быть готовой ещё больше.

Взрослые не охраняли детство, а заставляли играть в революцию и бесконечную классовую борьбу, требуя сознательности. Больше брать на себя ответственности, проявлять инициативу. Взрослые брали с них клятвы, с надрывом объясняя значение галстука или какого-нибудь «честного слова». Рассказ Леонида Пантелеева с таким названием заставили прочесть всех. Они себя и считали «боевой сменой».

«Всегда готовы!» сопровождалось вскидыванием руки, от этого движения клятва как бы подкреплялась действием. Примитивная физиология зомбирования. А вот тут Дмитрий Петрович взял и сыграл на противоречии того общества. Да, ребёнок, но…

Честное комсомольское – присяга, и после присяги, имея принадлежность к тотальной идеологии, невозможно поверить, что общество, предложившее эстафету поколений, не воспримет твою расписку и усомнится в твоей дееспособности, поскольку ты, оказывается, ну просто ребёнок, который не может быть связанным такими обязательствами. Ну какое значение имеет, сколько ей лет, если партия доверяет?

Настя свято убеждена, что сама распоряжается своим телом и своей болью; этим она не должна делиться с родителями, ведь тренируется ещё и держать секреты в тайне. Не только не выдать под пыткой, но и не разболтать. Разболтать – значит, предать. Она верит, что цели окружающего её мира ясные и однозначные. Она готова терпеть боль и… внутри от предвкушения всё замирает, мечутся порочно-приятные мысли. Папа и мама не поймут, станут жалеть и отговаривать. Им – ни слова.

Дмитрий Петрович пригладил страничку полукруглым промокателем, сложил и демонстративно убрал в сейф. «Ну что ж, теперь можно. Ты готова?»

«Да…» – робко ответила Настя. Очень волновалась, сжимала пальцы и смотрела на своего будущего тренера-экзекутора, не отрывая глаз от его лица.

«Ну, начнём мы с обыкновенного ремня, – сказал Дмитрий Петрович. – Тебя родители пороли?»

«Нет. Никогда. Только сама…»

«Тогда платье снимай… вот… на спинку стула клади. И на диван, на живот…» У Дмитрия Петровича был дорогой кожаный диван. Трофейный, из Германии. Настоящий «Честерфилд», только она тогда в этом ничего не понимала.

Настя расстегнула, путаясь пальцами, сзади платье и стащила через голову, оставшись в белых трусах и майке. Её вдруг стал бить озноб – но не от страха, а от стыда. Ей показалось, что её трусы недостаточно чистые, специально не переодевалась… Но Дмитрий Петрович в первый раз, видимо, и не планировал её обнажать. Хотел посмотреть, как оно пойдёт. Не торопясь взял офицерский ремень, который висел на спинке стула.

Порка была по трусам. Она почти не чувствовала боли, у неё звенело в голове, она даже не понимала, сколько получила ударов. Но проклятая похоть дала-таки о себе знать. Она вдруг неожиданно поняла, что ритмично сжимает ягодицы под ремнём. Ещё очень хотелось сунуть между ног руку, но сделать это было нельзя. Зато Дмитрий Петрович всё очень хорошо видел, и зрелище его удовлетворило.

«Для первого раза хватит, – сказал он сухим голосом. – Молодец, можешь одеваться». Бросил ремень на стол, взял пачку «Беломора» и, приоткрыв окно и отвернувшись от Насти, закурил. Она кое-как натянула платье, находясь в сильнейшем возбуждении.

«Это всё? Можно идти?»

«Да, это пока всё. Я увидел, что ты подходишь для такого испытания. Потом продолжим…»

«Спасибо!»

«Давай. Всё будет хорошо».

Войдя в свою комнату, Настя первым делом закрыла дверь на щеколду, скинула платье, которое даже не застегнула сзади – было не совсем легко, там маленькие пуговки. И вот она уже рассматривает свою задницу: равномерно красная, даже очень. Настя понимает, что порка на самом деле была сильная, но она ведь уже привыкла к проводу, там боль ещё сильнее. А теперь – на кровать и всё погасить. Трусы и так промокли, ими снять лишнюю влагу, там чуть ли не водопад. Час извиваться в сладких конвульсиях, ноги и живот напрягаются ритмично, перед глазами подробности её первого в жизни испытания.

Каждый день Настя просыпалась с воспоминаниями, ей хотелось продолжения. Она была невнимательна на уроках, сгорала от нетерпения, если употребить литературный штамп. Пауза затянулась на неделю. Дмитрий Петрович присматривался к Насте и ни о чём с ней не разговаривал, только здоровался. В субботу сказал: «Завтра». На этот раз она решила подготовиться, тщательно помылась и надела самоё новое бельё. Едва ушли в гости родители и бабушка, тут же постучалась в комнату к Дмитрию Петровичу.

«Входи!»

Окна занавешены, хотя на улице день. Горит модная тогда подвесная зелёная лампа с абажуром и бахромой из толстых скрученных нитей. Стол отодвинут немного к середине комнаты, прямо под лампу. Никаких приветствий, никаких обсуждений. Только сухое: «Раздевайся». Она уже не боялась, более уверенно сбросила свитер и юбку – решила одеться так, чтобы хорошо выглядеть не в ущерб практичности. Но на диван Дмитрий Петрович её не позвал. «Подойди к столу и ляг на него животом…»

И всё же Настя заволновалась, когда он накинул петли на её руки, которые были как-то закреплены внизу стола, и затянул их. Она оказалась распластанной на зелёном сукне. Но не это было страшно. Неожиданно, не дав ей опомниться, он сзади одним махом сдёрнул с неё трусы, она даже вскрикнула. «Зачем, Дмитрий Петрович?!» Он раздвинул ей ноги и также закрепил какими-то заготовленными петлями.

Она вдруг испугалась. От её решимости разведчицы почти ничего не осталось. «Может, так не надо?! Дмитрий Петрович!» Ей было ужасно стыдно, что, когда он присел закреплять её ноги, всё у неё увидел. Первый мужчина, который видел. От стыда вся покраснела, покрылась потом.

Дмитрий Петрович встал сбоку и стал не спеша, ритмично пороть ремнём. Гораздо слабее, чем в первый раз. И от нелепой постыдной позы, как от привычной боли, она почему-то успокоилась. Сказала себе: он взрослый, много видел голых женщин, и в этом ну ничего такого нет. Он ведь как доктор. И тут опять проснулась похоть. Ягодицы стали ритмично подёргиваться в такт ремню, она ощутила томление снизу. Расслабилась.

Вот тогда оно и случилось, внезапно и страшно. Дмитрий Петрович вдруг положил ремень и схватил её… прямо там. От шока она обмерла. А он провёл рукой снизу вверх, обошёл стол, приподнял её за волосы. И посмотрел в искажённые ужасом глаза: «Это что? Что это?» Влажная ладонь уткнулась ей прямо в нос. Настя обмерла от страха и стыда. Знала ведь, что это ненормально, не должно так выделяться, но думала, что он не заметит, не поймёт. Мужчина, откуда он такое знает? Но он всё понял и всё увидел, и теперь – позор…

«Я не виновата, так получилось! Я правду сказала! Я хочу быть разведчицей! Пожалуйста, поверьте…»

«Честно?»

«Да, да…»

И тут он вдруг как-то очень умело воткнул ей в рот скрученную в комок ткань. Настя сильно испугалась: плотный кляп растянул челюсти. Она задрожала. А он опять обошёл стол и встал сзади. Она не успела нечего сообразить, когда случилось вдруг это…

Было непостижимо, её всю парализовал шок. Ведь им никак нельзя! Это что вообще… Она с ужасом почувствовала резкую короткую боль и вторжение.

Как так?! Она же девушка, а он коммунист, разведчик. Старый. Как так… Она была почти в обмороке, чувствуя возникший в ней ритм, исходящий от чужого тела. Через несколько минут, показавшихся бесконечностью, всё закончилось; тёплая жидкость пролилась ей на спину.

А потом он обошёл стол, и она увидела… Она никогда раньше не видела, она же обычная девушка того времени. Где ей смотреть на реальные мужские гениталии? Большой, но уже повисший. Седые волосы вокруг, мускулистый живот. Эта плоть была в ней. Он мокрый. Кровь, сперма и её выделения. У всех трёх компонентов – свой запах, который человеческий мозг определяет при значительно меньшей концентрации молекул в воздухе, чем другие запахи. А вместе запахи дают первобытную гармонию. Самый крутой коктейль в природе. Что там было в начале рассказа, какой такой стакан воды? Этот коктейль не утоляет жажды, но если его компоненты сошлись вместе – значит, жизнь продолжается.

Он вытащил у неё изо рта кляп. И встал так, что его орган оказался прямо перед её лицом. «Ты что, девка? Ты реально не понимаешь, с чего начался бы твой допрос?! Теперь ты знаешь. Хотела? Расписку давала?»

«Да, да…» А сама рыдала, находясь в диком состоянии, с ужасом переводя взгляд с его глаз на его орган. Но вдруг увидела в глазах что-то недоброе. Кожей почувствовала: это не шутки. Поняла: он опасается, что она расскажет. И тогда… Он же разведчик, они люди суровые и бескомпромиссные. Конечно, нельзя, но она же захотела и дала слово. Сама захотела.

Настя быстро заговорила: «Нет, не бойтесь, я никому не скажу… я слово дала. Я всё равно хочу стать разведчицей…» Он её отвязывал. «Дмитрий Петрович, пожалуйста! Я никому не скажу…»

«Марш в ванную!»

Она голая припустила по коридору; хорошо, что в квартире больше никого нет.

Одежду он принёс ей и положил на табурет.

Опять же опущу все переживания девушки, лишившейся девственности в такой ситуации. Боюсь показаться недостоверным в своей фантазии. Скажу только, что она сумела пережить тот эпизод и их отношения продолжились. Причём продолжились буквально на следующий день – Дмитрий Петрович хотел всё закрепить, раз назад дороги нет. Он встретил Настю на улице после школы и повёл на чердак. Дома были люди. На чердаке отшлёпал её ладонью, довольно больно, потому что лупил со всех сил, и вновь овладел ею.

На самом деле интерактивный читатель всегда интересуется, где реал, а где приукрашено фантазией автора, поэтому воспользуюсь-ка я записанными по горячим следам того интервью страницами. Дадим слово Анастасии Сергеевне, и вот вам её рассказ о том же, о чём вы только что прочли.

«Это произошло в воскресенье. Родители с бабушкой уехали к родственникам в гости. А соседка была в больнице. Я к нему постучалась. Он пригласил к себе в комнату и сказал, что мне надо раздеться и перегнуться через стол. Ну, я разделась до трусов. Он мои руки закрепил на том конце стола. И вдруг – раз! – одним махом снимает трусы. Я так напряглась, заорала что-то, ногами забила. Смотрю, он стал меня привязывать как-то странно, ноги враскоряку. Я первый раз даже в трусах сжимала ноги, когда лежала, стеснялась. И тут мне стало уже не по себе. Ну, я же боль хотела, а не стыд. Стыдно очень было, до обморока. Но потом успокоилась, он вроде взрослый – и не такое видел. И нужно для дела, в “Молодой гвардии” тоже догола раздевали…

И он стал так пороть, ласково как-то. Боль терпимая, ритмичная, я возбудилась… ну, и тут он заметил… И рукой туда, а там – мокро. Он мне говорит: ты что, для этого всё затеяла? Ты понимаешь, что это такое? Я в шоке, в слёзы. Да нет же, нет, я клятву давала!

Я хочу разведчицей стать, честно! А вся красная и от стыда плачу. Он взял какой-то кусок материи, плотно его свернул – и мне в рот. И сзади зашёл. Ну и… Я в диком шоке: как так, он взрослый, я мелкая. Дикий страх, боль. Вообще всё не так себе представляла. Мечтала о любви, как все. Кричать не могу, мычу и реву. Он своё дело сделал… ну, тут кровь моя, и его всё… я впервые увидела вообще… и страшно стало, что вот такое во мне только что было…

Ну, он кляп вытащил, я в голос реву, сопли. И тут вижу: он смотрит на меня недобро так. Почувствовала: слово если кому – и я не жилец… Тут же в чувство пришла: так мол и так, спасибо очень, я с неожиданности, я тайны хранить умею, никто не узнает. А он объяснение придумал: ты хотела допрос попробовать – мол, с этого все твои пытки и начнутся. И, наверное, он прав был… Ну, а если честно… мне же на самом деле понравилось, вот такая странная я уродилась… На следующий день в понедельник опять было, после школы на чердаке…»

Для чего я, по сути, дважды описал одно и то же? У нас сейчас будет интерактивная игра: приведу дальнейший текст того интервью, а мой интерактивный читатель попытается мысленно его переложить в подробный художественный рассказ, типа того, как я сделал выше. Только помните, когда будете перекладывать: это не её первичные впечатления, а воспоминания зрелого человека, который всё уже пережил и, став взрослым, по-другому оценивает события тридцатилетней давности – с иными, созвучными времени рассказа, оценками произошедшего. Продолжу с описания ею ремённой петли. Как её делать – есть в интернете и показано в фильме «Рождённая революцией», если кто не знает.

«…Он связывал хорошо. Ремнём можно сделать двойную такую не растягивающуюся петлю. Она хорошо закручивается, но в обратную сторону очень тяжело. А он за пару секунд из всех положений. Когда вперёд – руки. Когда назад, то локти связывал. Очень любил ноги связывать. Когда снизу голень к бедру и потом ещё выше колена. У него была мягкая толстая верёвка, он её на удобные куски порезал. Очень ловко всё делал, у меня от того, что я в его власти, голова кругом шла. А ещё делал позу одну… Она для меня была максимально позорной и самой возбуждающей, что ли. Растяжка, когда запястья рук крепятся к щиколоткам. Клал на спину и подушку под зад, ну и всё то самое – и то, что ниже, прямо у него перед глазами так услужливо раскрыто… А ещё мышцы напрягаются, больше всего ему нравилось. Напряжённые мышцы ног. Одеваться никак специально не заставлял. Но я в основном всё равно получалась в школьной форме. Мылись мы по субботам, в воскресенье родители дома. Я всегда хотела с ним в понедельник, пока чистая. Ну, трусы он мне подлиннее для физкультуры всё равно купил, я их туда носила, но дома не показала.

На каникулы весной отпустили меня родители к нему на дачу. Мотив: помогу ему с посадкой, он мне денег заплатит. Моим родителям понравилось, они меня к труду приучали. На самом деле дачи у него не было, а был дом в Тверской области. Мы резали сочные майские прутья и в кипятке снимали с них кору с такой зеленоватой изнанкой. Замачивали. Там была лавка, самая настоящая деревенская лавка. Вот он меня привязывал, руки вперёд, и сёк. Ну голую, да. И потом делал свои дела, и в извращённой форме тоже. А ещё использовал для груди и… ну, и для низа там… обыкновенные такие деревянные прищепки. С такой железной витой пружиной. Они были разной степени жёсткости, причём абсолютно все. Кустарное производство. Вот они и были инструментом. Некоторыми лишь чуть прижать, а можно взять с такой пружиной, что визжишь. Точнее, всё равно мычишь, рот-то он завязывал.

Он боялся, что залечу. Обошлось. Но мы… Мы полюбили друг друга – хотите верьте, хотите нет. Не как там в молодости кавалера любишь, а вот так вот… много разных видов у любви. Я кошек люблю, мороженое. Мы вот нашли свою форму, как любить. Да, надо сказать, что я и “Молодую гвардию”, и свою мечту про разведчицу как-то забыла и перестала об этом мечтать. А хотелось просто конкретной встречи – с ним. В школе на уроках о предстоящем думала…

Что ещё было? Ну вот использовал свечку как фаллоимитатор. По старинке. Якобы раньше так монашки делали. Но она непрочная и несанитарная. Ну а что? А ведь не было ничего вообще. И материалов не было. Из дерева только, хорошо обточенного. Но он что-то такое тоже сделал, из какой-то твёрдой породы. Больно было, никакой сакральности не было в этом. Нам не понравилось. Ещё была попытка сшить нечто из кожи, плотно набив ватой. Но это негигиенично. Забыли как-то, а эта штука вообще заплесневела.

Порол всем. Ремней несколько было, розги, плётку сплёл, разрезал на полоски старую кожаную куртку, из них выплел. С утяжелителем. Больно было. Порол много, но уже не так сильно – чтоб следы быстрее сходили. Ему просто нравилось пороть, хотелось больше, но приходилось слабже. По заду, по груди, по спине, по ногам. Палкой по пяткам. Крапива тоже была. И это связывание… всего: шеи, рук, ног. Поза, о которой уже говорила, запястья к ногам в растяжку. Мне в ней страшнее всего, а он меня в ней разглядывать любил. Положит так связанную, а сам перекур делает. Один раз туда папиросу поднёс, я дёрнулась вся. Засмеялся; не бойся, говорит. А я по глазам вижу: прижёг бы. Там, в лагерях, много женщин, видимо, у него было. У одной что-то сожжёшь, потом и другую можно взять. Тут я у него одна, беречь нужно, чтоб пользоваться. А дальше меня опять и опять… В разных позах. И по пять-то раз зараз мы с ним.

Вот мужики тогда были! На натуральных продуктах. И он так мог в этом возрасте, как современные двадцатилетние не смогут. Приятно было. Удовлетворялась я. От всего. И в жизни мне помогло. Меня боль как-то дисциплинировала. Мотивировала к чему-то. Закаляла. Если б можно было потом найти такого, как он… Но как? Раньше я и представить не могла, где, а теперь уже и не хочется ничего. До сегодняшнего дня я вообще с таким больше не сталкивалась. А сейчас только интерес остался. Абстрактный. Чисто из любопытства…» (Конец записи)

Через два года Дмитрий Петрович заболел. Это я уже упоминал выше. До болезни он ничего про себя не рассказывал. Что делал в войну, Анастасия Сергеевна так и не узнала. Но вот после войны он служил не в лагере, а заместителем начальника охраны какого-то крупного объекта на Урале. Как объяснил Анастасии Сергеевне, по долгу службы он как-то находился там, где по соображениям здоровья находиться не следует. Была ли это знаменитая Кыштымская трагедия или что-то ещё, осталось неясным. Ему дали второй орден, который он не носил. И по результатам медицинского обследования отправили на пенсию. Предоставили комнату в Москве. Его могучий организм как-то справлялся, другие умерли раньше. Два с половиной года жизни на пенсии у него получилось. А потом – быстрый рак. Наверное, саркома лёгкого. Сначала как будто простудился и всё время кашлял. Говорил, что ему очень худо. С момента диагноза до смерти прошло всего четыре месяца.

Она за ним ухаживала. Так и не узнала, были ли у него какие-то родственники. Семья когда-то была, про неё он сказал одну фразу: «Их больше никого нет в живых». В наркотическом полусне много чего рассказывал о своём прошлом, о той самой коммуне.

Как-то сказал: «Комсомол твой. Был. До тридцать восьмого года. Были и романтики, и энтузиасты. Жили открыто, задорно, искренне. Всё кипело, радовалось. Потом пришёл этот тупой стукач Михайлов. Мерзкий, недалёкий карьерист. Мишакова Оля вообще сволочь, правильно недавно из партии выгнали; жаль, не расстреляли. Стольких хороших людей они на пару погубили! И всё. Теперь комсомол – просто бюрократическая репрессивная секта по оболваниванию. Не лезь в борцы, просто тихо живи жизнь. Не пачкайся, все идеи уже в прошлом…»

Он вдруг озаботился дальнейшей жизнью Насти. Видимо, полюбил её, никого же у него не было. Оставшись один на один с предстоящей смертью, из последних сил решил помочь Насте. Составил на неё завещание. Поговорил с её отцом. Подсказал ему путь, каким образом получить комнату после его смерти. Насте надо срочно выйти замуж. И не только. Дмитрий Петрович свёл отца Насти с какими-то людьми – и они помогли ему перейти на перспективную и высокооплачиваемую должность в исполком. Анастасия Сергеевна не уточняла, какой именно это был исполком.

Ей нашли парня, и даже весьма неплохого. Перспективного иногороднего выпускника технического института, который также очень искал москвичку, чтобы не ехать куда-то в глушь по распределению. Спортивный, высокий парень; и при иных обстоятельствах Настя, в общем-то, ничего бы не имела против, если б такой стал за ней ухаживать. Дмитрий Петрович тогда посмотрел строгим взглядом на Настю и сказал: «Так надо. Возражать не смей».

Он был ещё жив в день их фиктивного брака. Сказал, что парня надо срочно прописать, он будет зубами скрежетать, но не умрёт. И даже, кривясь от боли, выпил бокал шампанского за молодых. Умер через неделю. Его похоронили какие-то товарищи на Немецком кладбище в Лефортове. Анастасия Сергеевна была на похоронах вместе со всей семьёй. Было ещё человек десять взрослых неразговорчивых мужчин.

Никто никаких речей не говорил. Гроб засыпали молча. Она не плакала.

Его комнату оставили им.

Произошло маленькое чудо: они с тем парнем друг другу подошли. Их брак не стал фиктивным, хотя первые отношения возникли лишь через несколько месяцев после свадьбы. Парень сам к этому стремился. Как сказала Анастасия Сергеевна, ему очень-очень хотелось интима, и он боялся аморалки на стороне, если запалят. Хотел карьерного роста, вступить в партию. Поэтому стал ухаживать так пылко, как только мог, за своей фиктивной женой. А она, когда приняла решение консуммировать (слово-то какое!) их брачный союз, сумела всё так устроить, чтоб даже и мысли не возникло у свежеиспечённого мужа, что она не девственна.

Для этого как-то напоила его почти до бесчувствия и подмешала в алкоголь снотворное. Талидомид, который был прописан Дмитрию Петровичу и остался после его смерти. Сейчас такое средство давно уже как снотворное не применяется из-за его тератогенности и прочих побочных эффектов. Но Дмитрий Петрович не только дал Насте таблетки, но и намекнул, как ими следует распорядиться. Дотащила своего ничего не соображающего супруга до кровати; пока раздевала – он отключился. А с утра предъявила ему немного крови на простыне и на его органе. Неважно, что он не кончил – но ведь проник… Якобы. Он был искренне рад.