Текст книги "Стать нижней"

Автор книги: Игорь Унин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 39 (всего у книги 48 страниц)

Общее у людей из тех, казалось бы, совершенно разных эпох, заключается в том, что в своей молодости они жили в атмосфере веры в то, что впереди ждёт что-то значительное. И что все цели благородные, а люди вокруг всё больше добрые и бескорыстные. А кругом единомышленники, и они все вместе – сила. Но есть и враги – скрытые и явные, и они по щелям в уголках нашей Родины пока ещё таятся, тем более в империалистическом окружении. Ну как же, 1961 год! Один из наиболее богатых событиями. Программа построения коммунизма, принятая на XXII съезде. Взрыв термоядерной бомбы над Новой Землёй, холодный ужас Запада, который посчитал Никиту неадекватом. Начало гонки вооружений. Строительство Берлинской стены. И как самое потрясающее событие – полёт Гагарина. Всё это на фоне продолжающегося развала колониальной системы. А в 1962 году добавился ещё Карибский кризис.

Основные события в жизни Анастасии Сергеевны (назовём её так) начали развиваться в то время, уже после Гагарина. А сколько конкретно ей было – пятнадцать… шестнадцать… семнадцать… Возраст она мне свой не назвала, могу оценивать лишь приблизительно. Жила она тогда с родителями в коммунальной квартире на Плющихе, где из четырёх комнат их семье принадлежали две.

Тут надо объяснить, каким образом мне удалось с ней познакомиться в 1993 году. Время тогда было тоже переломное, революционное, чем-то непонятное. Только одна деталь: по вечерам на правой от Кремля стороне Тверской, начиная прямо с первого дома, стоял длинный ряд тётушек и бабушек, которые продавали всё: от своих домашних заготовок до подтаявших пельменей. Левую сторону оккупировали ночные бабочки, бросавшиеся на каждую проезжавшую машину.

Делом случая я познакомился с одним немецким коллекционером – неважно, как и где. На самом деле история увлекательная, но если уходить от темы, то получится роман, а у нас тематические нарративы. Этот человек мог неплохо помочь в моём бизнесе. Я узнал, что он интересуется открытками начала ХХ века. Такая девиация называется филокартия, и она не имеет ничего общего с теми людьми, которым посвящён наш нарратив. Насчёт девиации – шутка, если кто не понял.

Собирать открытки было повальной модой первых двух десятилетий ХХ века. Их хранили все слои населения, ими менялись. Альбомы с открытками показывали гостям. Их покупали или получали в подарок. К примеру, посещали магазин, где торговали мануфактурой, купить драпа на пальто или отрез на платье. Готовой одежды ещё практически не было. При крупной покупке, рублей так на пятнадцать, приказчик магазина выдавал две-три открытки с видами городов мира, а чаще с портретами артистов и певцов. Лабинский, Смирнов, Южин, Шаляпин. Эстрады как таковой в нашем современном понимании тогда не существовало. Считалось престижным собирать как раз портреты артистов. Люди крестьянского и пролетарского происхождения клеили упомянутые изделия внутрь своих сундуков или на стены, денег на альбомы у них не было. Почти повальное увлечение филокартией сохранялось как минимум до середины двадцатых: вспомним описанный в «Золотом телёнке» открыточный бизнес Корейко, приносивший большие деньги.

Современные люди настолько привыкли ко всякого рода глянцевой полиграфической продукции, что им очень тяжело представить, как вожделели кусочек плохой бумаги с размытой чёрно-белой картинкой. Хотя первые очень мутные фотографии в газетах появились в 1880-х годах, фотоклише были очень дорогими, и массовой фотополиграфии, по сути, не существовало. Гравюры уже давно не были новизной, а вот фотографии ещё долго печатали на фотобумаге и вклеивали в книги. Такие книги стоили дорого и были доступны ограниченному числу читателей. В начале ХХ века благодаря плохеньким открыткам появилась возможность и у средних слоёв населения увидеть, «как это выглядит на самом деле». В упомянутом девяносто третьем году я эти раритеты стал искать и нашёл несколько вариантов.

С Анастасией Сергеевной меня познакомили, опять же неважно, кто и при каких обстоятельствах. У неё имелось два альбома с такими открытками. Остались от умершего тестя, а ему они перешли ещё от кого-то, кто их собирал. Там, говорят, были интересные экземпляры, но я не специалист. Требовалось получить одобрение заказчика. И как мы только жили без интернета? Я отснял страницы альбома на несколько фотоплёнок и передал их с оказией в Германию. Конечно, открытки были антиквариатом, и следовало бы на меня завести уголовное дело в составе организованной группы, поскольку вывезти их предполагалось контрабандой. Но кто этим тогда стал бы заниматься; кругом бандиты, рэкет, киллеры… От девчонок милиция не принимала заявления об изнасиловании, если на теле не было явных следов побоев или борьбы. Смеялись над ними.

Из Германии пришёл ответ с просьбой изготовить качественные, с укрупнением, ксерокопии; а то не совсем понятно. Для компенсации издержек передали двести марок. Я пригласил Анастасию Сергеевну с альбомами в воскресенье в наш офис, чтоб никому не мешать. Там был копировальный аппарат. И тут произошёл непредвиденный казус. Я до этого уже приобрёл упомянутый антикварный товар в другом месте. Следовало уточнить, есть ли повторы с тем, что принесла Анастасия Сергеевна. Карточки были заперты на антресолях высокого офисного шкафа.

Когда я за ними полез, то задел мои специфические журналы, также хранившиеся там. По понятным причинам я тогда не хотел хранить БДСМ-продукцию дома, мало ли что… Тёща могла увидеть, к примеру, хотя с нами не жила, но часто заезжала в моё отсутствие. У нас таких журналов, естественно, не издавали. Так что «весёлые картинки» я покупал в Германии, они в те годы были достаточно дорогие. Брал только за 39 или за 49 марок, не дороже. Были же по стоимости и больше ста. Правда, даже в девяностые годы прошлого века секс-шопы не баловали очень уж широким тематическим ассортиментом. По качеству содержания те БДСМ-журналы были… ну, избалованный современным интернет-контентом интерактивный читатель не станет смотреть ничего подобного. Но мы тогда ещё очень мало что видели.

…И вот гладкие журналы соскользнули с полки и рассыпались по полу. «Ой, а что это такое?» – воскликнула Анастасия Сергеевна, когда один из журналов, упав, раскрылся прямо перед её ногами. На развороте на всю страницу – аккуратно высеченная женская попка. «Это… так…» – сказал я, покраснев. Всё-таки женщина старше и солидно выглядит. Я кинулся было поднимать журналы, но она остановила.

«Подождите, подождите! Дайте посмотреть, а?» Что-то прозвучало в её просьбе такое, что я повиновался и протянул поднятые журналы. Анастасия Сергеевна села с их стопкой за стол.

Она листала, и на лице не было никакого отвращения. Интерес, удивление, возбуждение. Как бы вообще мигом забыла, где она и зачем, и даже моё присутствие её не смущало. А я безмолвно стоял и терпеливо ждал. «Вот оно, оказывается, как… – сказала она задумчиво и заулыбалась. – Если бы вы могли их отдать, я бы поменялась на свои открытки». Даже по самой скромной оценке открытки стоили в разы дороже, но… Мне журналы были реально нужны, я их показывал, чтоб проиллюстрировать, что и как следует сделать. Информация по Теме отсутствовала напрочь. Хотя кое-какие девайсы имелись и был наработан определённый опыт. И я нашёлся ответить: «Давайте вы расскажете, зачем они вам нужны, а я парочку подарю».

«Да сейчас уже просто для себя. Это было уже очень давно. Я впервые с тех пор увидела. А точнее… вообще впервые вот так, в журнале. А так… тридцать лет прошло». Я заверил, что мне тема крайне интересна, и стал рассказывать про сессии в Германии и Голландии, где я участвовал в том самом девяносто третьем, приглашённый немецкими знакомыми. Причём я был на тот момент в той компании самый молодой. Для ролевой игры меня даже наряжали в форму офицера Советской армии, под вящий восторг дам… В Берлине на фломаркте (толкучке) продавалась, с погонами капитана войск связи. Впрочем, это совсем другая история… О том, что подобная практика у меня существует в Москве и в Питере, я предпочёл благоразумно умолчать. Мало ли…

Анастасия Сергеевна слушала с большим интересом, было видно, что она возбуждена и взволнована. Воспринимала ли мои истории сексуально – не могу сказать. «Вы так этим увлечены, – сказала она. – И ещё молоды, всё впереди. Знаете, я хочу поведать вам историю о том, что произошло тогда, тридцать лет назад. Я никому не говорила, да и некому, не детям же. Не знает вообще никто. А вам, может, история пригодится. Только если что, я такого не рассказывала».

«А в Германии рассказать можно?» – спросил я.

«Даже нужно. Пусть знают, что у нас такое тоже было».

Тогда у меня возникла мысль: «А давайте пройдём в переговорную с этими журналами. Там кресла удобные, а я кофе сварю». Наша переговорная была оснащена спецсредствами в виде примитивных диктофонов, которые записывали беседу. Времена были очень специфические; такая предусмотрительность как-то нам очень сильно помогла. Диктофонов установили три, плёнки хватало на 45 минут в каждом. Включались они нажатием ноги под столом. Я не пожалел, что включил тогда запись. Рассказ занял почти ровно две кассеты. Потом дал ей выбрать два журнала, как и обещал. Наша беседа отняла время, Анастасия Сергеевна торопилась. Она доверительно оставила альбомы, чтобы я сам перекопировал открытки. Так было даже лучше; в понедельник я взбодрил заданием секретаршу.

Скажу ещё, чтобы закрыть тему, что заказчик выкупил альбомы целиком, доставку оформил по своим каналам, а Анастасия Сергеевна в результате осталась довольна полученной суммой. Себе я ничего из тех денег не взял; тогда моё сознание в силу обстоятельств оперировало совсем иными, значительно большими суммами, главной ценностью для меня оказался её уникальный рассказ. Потом как-то собрался с силами, чтобы забить в компьютер полученную информацию. Но – начал не с начала, а с «интересного места». Лень было, потому что… Сделал расслабляющий комплимент самому себе, что когда-нибудь вобью всё. Ну вот «как только – так сразу».

Конечно, так и не собрался. Плёнки с записью, по-видимому, бездумно выкинул на помойку вместе со всеми аудиокассетами, когда избавлялся от хлама. Вот так и теряется уникальная информация. Поэтому большую часть рассказа привожу по памяти. Те несколько страниц, что тогда ввёл, были сброшены на дискету. Её я сохранил в своём тематическом архиве; правда, пришлось сейчас поискать у старых знакомых девайс, где сохранился дисковод. Дискета оказалась живой. Ведь прошло столько лет.

Итак, начало шестидесятых… Хорошо помня времена не столь давно минувшие, взрослые истово внушали молодёжи, что светлое будущее – коммунистическое завтра – реальность. Они смертельно боялись, что дети могут не поверить в искренность, начнут болтать, а вдруг тёмные и кровавые времена вернутся? Иногда они возвращаются. «Вы лучше Сталина зовите! Он Богом был, Он может встать!» (А. Твардовский) Взрослые это понимали. И оболваненные из лучших побуждений дети до какого-то возраста действительно верили. На протяжении чуть меньше двух десятилетий. А потом оцепенение от страха прошло, и все всё потихоньку стали называть своими именами.

Что же хотело старшее поколение от подростков в том году? Как их воспитывали? А воспитывали так, что в принципе трудно создать лучшую почву для реализации заложенного тематического потенциала. Почва для расцветания бурным цветом идей DS и SM в те годы закладывалась с детства.

Вот вам – Салтычиха: то, что обязательно надо знать детям в четвёртом классе.

Вот вам – порка на лавках и в конюшне, из которой якобы преимущественно и состояли взаимоотношения барина с дворовой челядью и с крепостными.

Вот вам – нагайки казаков над демонстрацией пятого года.

Вот вам – Рахметов Чернышевского. Вот вам – большевики в тюрьмах. Вот вам – молодогвардейцы.

Вот вам – Зина Портнова.

Вот вам – Зоя Космодемьянская.

Вот вообще пытки партизан.

А ещё пытки в ГУЛАГе, о которых шептались украдкой в тёмных углах.

В других странах центральные улицы и площади называют в честь тех, кто мудро руководил или просто имел власть, а у нас – в честь того, кто трагически погиб. Им было всё мало, и они бросали в ту же топку и Жанну д'Арк и Джордано Бруно, Овода и даже Тараса Бульбу; и насыщали преподаваемую историю и литературу всяческими прочими ужастиками. «Детство» Горького, порка от деда. Скольким мальчикам и девочкам взорвала мозг сцена, которую заставляли читать в классе вслух? А сколько фильмов про жестокость на войне, которые пришли на смену военной героике?

Общество из революционных дедов и прошедших тяжёлую войну отцов готовило молодёжь к боли и пыткам. Пройди через нечеловеческие муки и победи! Или умри героем. Боялись, что молодёжь изнежится, потеряет связующую нить, не поймёт, позабудет. Драки поощрялись, синяки считались доблестью. Если сын не рассказывает, откуда синяк, отец, как правило, вопросов не задаёт. Сын сам разберётся. А если жалуется, то отец не спешит бежать и защищать. Вмешается, только если силы не равны. Некоторые кавказские народы и сейчас поощряют и развивают ситуации, когда молодые ребята, дети и подростки, устраивают борьбу в формате кулачного боя и драки. Национальные многовековые традиции. Но детишки получают в процессе реальную боль. А боль, как считается, воспитывает и, как было известно, видимо, ещё до Спарты, закаляет. И прививает заодно в плане стойкости на будущее, поднимая болевой порог. Избегать боли – снижать свой жизненный иммунитет.

У общества в шестидесятые не ослабевает мобилизационная готовность. Живы ещё те, кто всё это заварил, ещё относительно молоды те, кто помнил репрессии, – находившиеся как по одну, так и по другую сторону колючей проволоки. Были среди них и те, кто только-только получил реабилитацию. После холодного лета пятьдесят третьего и десяти лет не прошло. И поэтому нельзя расслаблять детей, а то мало ли что! Политическое кредо «всегда» и нашло своё воплощение именно в пионерах. «Так к чему вы готовы?!» – строго вопрошала их завуч школы.

Анастасия Сергеевна, тогда ещё Настя, в конце пятидесятых была пионеркой, и они только что прокричали своё «всегда!». К тому готовы, чтобы хорошо учиться? К тому, чтоб быть послушными? Помогать старшим, не обижать младших? Нет, это вы и так должны. Правильный ответ был: к подвигу. Вот когда старшее поколение такое слышало, оно успокаивалось и отставало. Из деток, живущих под колпаком благополучия, революционных бойцов не получится. Если их распустить, то вообще вырастет бесконтрольная аморфная масса. А впереди намечается столько сражений. Всё это окружало и давило Настю. Как и все, она была завалена массивной горой информации о боли и страданиях во всех видах. Только вот девочка изначально подспудно ощущала себя иной, не такой как другие. Всё, что касалось боли, её возбуждало. Столь долго, сколько она себя помнила.

Пожалуй, наибольшее воздействие на её психику оказала именно «Молодая гвардия». Отправной точкой для работы её богатого воображения был один абзац из этого произведения. Момент с сигаретами, из-за которого спалилось подполье. Я нашёл тот абзац по её рассказу, вот он: «На допросе мальчишка сказал, что он выменял эти сигареты у дяденьки на хлеб. Мальчишку выпороли кнутом. Но это был из тех уличных мальчишек, которые не раз в своей жизни были пороты, кроме того, он был воспитан в том духе, что товарищей нельзя выдавать; и избитого и наплакавшегося мальчишку бросили в камеру до вечера» (А. Фадеев). Правда, вечером его приготовились серьёзно пытать. Кровавые топчаны, верёвки, плети из провода. И тогда он рассказал. Но он был всего лишь мальчишка…

Настя долго над этим думала. Может, малолетний подпольщик сумел бы выдержать, если бы был разведчиком со специальной подготовкой. Её глаза много раз пробегали по абзацу, пытаясь найти ещё хоть какую-то подробность. Зачем читать то, что знаешь наизусть? Но напечатанные буквы обладали магической силой. Печатному слову в Стране Советов верили; всё, что напечатано, – истина. Единственный источник, который доступен, тематических фильмов и текстов нет. Но она-то сама никакой порки кнутом не выдержит. Или сможет?

У неё был провод от старого трофейного немецкого телефона, точнее, два проводка в резиновой оплётке. Этим проводом она и воспользовалась. Решила провести испытание утром. Все, кто был в квартире, рано уходили на работу; Настя жила в самой маленькой комнате вместе с бабушкой. Всего два человека на одно помещение – роскошь по тем временам. Но у неё была ситуация ещё более редкая. Бабушка уезжала на зиму к старшей сестре в Белоруссию, помогала по хозяйству. Так что – неслыханное дело! – она была в комнате вообще одна. Её родители уходили на завод раньше, им надо было ехать на трамвае, мама будила её в школу уже перед самым выходом.

Настя подождала, пока закроется дверь. Заперлась на щеколду, взяла положенный с вечера на тумбочку провод, подошла к зеркалу и задрала ночнушку, повернувшись задом. Первый удар вполсилы – уже больно. Потом – ещё больнее. Пороть саму себя без навыка было неудобно. Боль казалась сладкой, при всей пошлости словосочетания «сладкая боль». Она чувствовала, как внизу набухает желание. Стоя, широко расставив ноги, она указательным и средним пальцем яростно попыталась снять напряжение – не ласка самой себя, а наказание для этой части тела; ну почему она так похабно реагирует?

Потом Настя увлеклась, и движения стали нежными и успокаивающими. Выделилась смазка, стало приятно и привычно. Очнулась, когда стало ясно, что опаздывает в школу и уже не успеет позавтракать. Но самое страшное не это: у неё на ногах образовались следы от неумелого обращения с девайсом. А сегодня физкультура. На физкультуру требовали короткую форму. У них девочки носили в основном то, что сошьют дома. Чёрные пузыри, обуженные в штанинах. Именно обуженные, на резинке снизу считалось уже как-то совсем по-детски. Низ должен быть чёрным, верх – белым. Так что белая футболка до локтя. У них так, а в других школах – майки-«алкоголички» для всех, даже для девочек. В школе тогда была ещё вынужденная девчачья мода носить чёрные сатиновые трусы, как у мальчиков. Их было проще купить. И это воспринималось как должное.

Надо скрыть следы. Она стала в спешке искать трусы чуть побольше размером и подлиннее, но не нашла. И пропустила физкультуру. В те годы пропуск урока без уважительной причины – ЧП. Но есть у девочек причина, на которую можно, в принципе, сослаться. Настя так и сделала. А потом приспособилась, подобрав нужную длину кабеля, обрезав его. После процедуры клала два пальца на огненное лоно и себя успокаивала. Она хотела быть разведчицей. В фантазиях её бесконечно пытали подтянутые молодые офицеры в нацистской форме.

Чаще всего она воображала именно Зою Космодемьянскую, ведь её лупили ремнём четверо мужиков. И она, может, тоже так могла бы. И до боли сжимала, переплетая и пережимая друг о друга ноги. Делала украдкой себе больно. Тыкала себя спицей в разные места. Не до крови. Ей было стыдно, что её возбуждает подобное. Есть одно место на теле, которое почему-то при мысли о боли сразу сладко ноет и напрягается. И от него бегут волны – физиологически приятные, но психологически тревожные. И Настя попыталась болезненно трогать это место спицей, наказывая себя за порочную похоть. А другие волны бегут откуда-то изнутри. Именно эти волны заставляют биться сердце и учащают дыхание.

Далее не ждите, что я, будучи верхним и мужчиной, буду фантазировать, что там ещё ощущала девочка почти шестьдесят лет назад, видимо, прирождённая мазохистка. Не имея понятия о том, что такое существует ещё в ком-то, кроме неё, она мучилась к тому же ещё и от осознания своей ненормальности. По совершенно очевидным причинам достоверно описать все её мысли и чувства у меня всё равно не получится, а среди интерактивных читателей наверняка есть и те, кто поймут подобные состояния лучше, чем я, поэтому не будем понапрасну людей смешить.

Она хочет быть разведчицей. В мечтах уже поймана и подвергается серьёзным пыткам. Стыдится самой себя, потому что хочется при её мыслях заниматься совсем уж непотребным делом, а она сознательная комсомолка. Но потом приходит мысль: а ведь это вызов врагу! Вот вы меня пытаете, а я ласкаю себя рукой в ответ. Вы не добьётесь от меня правды!

Чудеса человеческой психики. Чувства всегда одинаковые – что тогда, что сейчас, только способы их выражения иные. Но потом Настя твёрдо решила: надо искать кого-то, кто смог бы воплотить её желания в жизнь. Чтобы её тренировал. Сама ведь она точно не знает, как себя готовить правильно. В принципе, не было нужды искать: уже больше года с ними в квартире в самой большой комнате жил мужчина, отставной военный. Его звали Дмитрий Петрович.

Комнату с двумя окнами и балконом отставнику дали, очевидно, за большие заслуги. У него были орден Красной Звёзды и несколько медалей. Он был седой, но подтянутый и моложавый, с военной выправкой. И было в его лице что-то мужественное, какая-то уверенность. Настя его побаивалась, сторонилась, впрочем, он и сам не стремился к тесному общению с соседями. Настя старалась не заходить на кухню, когда там был Дмитрий Петрович. Всего в квартире насчитывалось четыре комнаты, в четвёртой жила тихая пенсионерка.

Отец как-то вполголоса назвал Дмитрия Петровича «бойцом невидимого фронта».

«Это что? Значит, разведчик?» – спросила она.

«Значит, да, – сказал отец. – И не трепись никому».

Она прониклась уважением к Дмитрию Петровичу. А ещё медленно, но верно осознавала, что человек, который может ей помочь, находится рядом. Долго решалась, чтобы с ним поговорить. Вообще не представляла себе, как начать разговор на эту тему…

Настя прежде всего очень боялась, что он её вообще не поймёт. Не примет всерьёз её самые благородные мотивы, подумает, что чокнутая. Она не знала одного: сосед – человек очень непростой, он в курсе, что такое мазохистка и как узнать такую женщину. Настя наивно полагала, что она такая одна, готовая к пыткам ради великой цели. Мало того, никому нельзя сказать.

Разве такое БЫВАЕТ? Понятно, что это только у неё. У неё одной от таких мыслей там становится влажно, и хочется заняться неприличным делом. Но кто догадается? Она никогда ничего в жизни о подобном не слышала. Её окружает информационное поле начала шестидесятых с ограниченным и цензурируемым объёмом информации из внешних источников и заговор взрослых, которые не говорят об определённых вещах, задавленные опытом прошлого. Ей и в голову не приходило, что её желания не уникальны.

Однажды она решилась. В отсутствие родителей дожидалась на кухне, когда сосед выйдет пить чай. Сразу же выпалила, до того, как он поднял на неё глаза: «Скажите, Дмитрий Петрович, скажите – вы в войну были разведчиком?» Он внимательно на неё посмотрел и ответил уклончиво: «До некоторой степени».

«Почему – до некоторой? У вас же орден».

«Ордена много у кого. Не только за разведку».

«А вот когда разведчиков готовят… их учат переносить пытки?»

«То есть?..»

«Ну, попадают же в плен, там же пытают. А нужно молчать. Вас, наверное, специально готовили?»

«Нас много к чему готовили».

«Я так и знала! Я понимаю, это тайна. Вы понимаете, я тоже хочу – разведчицей…»

Тут мой интерактивный читатель не выдерживает: «Чего-чего она там хочет? Аффтар детских книжек начитался?» Нет, прощеньица просим. Это серьёзное желание девочки-подростка в начале шестидесятых. Дико? Ну, понятно. Я же написал, что для вас всё едино: что двадцать третий год, что шестьдесят первый. Ни то, ни другое совсем не созвучно современности, аж до ступора.

Завязался разговор, в котором Настя откровенно призналась в опыте самоистязания. Правда, под честное слово, что родителям ничего не расскажет. А потом попросила… сделать ей больно – так, как делают тем, кого учат. Для тренировки – надо ведь себя проверить! Он же знает, какая боль причиняется при пытках и как нужно себя учить на неё реагировать.

Надо сказать, что Дмитрий Петрович весьма заинтересовался разговором. Сказал, что подумает, и со своей стороны тоже строго приказал ничего никому не говорить. Если бы Настю назвали мазохисткой, она бы недоумённо хлопала глазами. Большинство советских граждан не владело таким понятием в начале шестидесятых. Это был сугубо профильный психиатрический термин. Молодёжь была знакома со словом ещё меньше, хотя понятие садизма уже было популярно объяснено во время войны и закрепилось в сознании народа в правильной идеологической редакции.

А редакция такова: есть люди, которые получают особое извращённое удовольствие от причинения боли другим. Нельзя даже намекнуть, что удовольствие сексуальное, поскольку всё, что выходит за рамки любви к единственной женщине, уже ненормально. Такие люди – человеческие отбросы – называются фашистами.

Нелюди, у нас таких нет, потому что не может быть никогда. Некий нездоровый вид удовольствия, не свойственный нормальным людям. Если мальчик мучает животных, он уподобляет себя фашистам. Его следует строжайше наказать. Этот пример приводили постоянно: считалось, что рассказ об издевательстве над кошкой не подтолкнёт подростков к поиску сексуальной основы насильственных действий, а вызовет резкую неприязнь и осуждение. Но в аналогичных случаях со сверстниками подобные выходки – уже злостное хулиганство. Вся явно выпирающая сексуальная подоплёка игнорируется, чтобы не стимулировать молодёжь в опасном направлении мыслей.

Теперь надо рассказать о самом Дмитрии Петровиче. Именно так построила некогда свой рассказ Анастасия Сергеевна. Сначала – что за человек, потом – что у неё с ним было. Видимо, так ей было психологически проще рассказывать, хотя хронологически всю информацию о нём она узнала уже позже. Впоследствии Дмитрий Петрович заболел раком, причём заболевание развивалось стремительно, спалило его за четыре месяца. Ему было очень больно, он беспрерывно стонал. Его посещали какие-то люди, врачи, оставляли таблетки и пузырьки. А Настя за ним ухаживала. Препараты были, скорее всего, наркотические, потому что ослабляли его самоконтроль, и кое-что из своей жизни он всё же поведал более или менее откровенно.

Дмитрий Петрович сразу очень хорошо понял, что двигало Настей, потому что он не был никаким разведчиком, рыцарем без страха и упрёка. А был в тридцатые рядовым сотрудником НКВД, охранял женский лагерь. Называли таких людей вертухаями, реже – цириками. Орден он получил не в войну, а в тридцать восьмом году. За какие заслуги? Глухо. Представители того поколения подобной информацией чаще всего не делились. Он видел в лагере женщин и с садистскими, и с мазохистскими наклонностями. Даже не владея термином «мазохистка», прекрасно себе представлял, что такие женщины есть. Их было несколько в его жизни. Мазохисток, особенно красивых, очень ценили. Перед смертью он сказал Насте: там были такие же, как ты, тоже это любили.

Симпатичные молоденькие девушки в лагере не выживали. Их насиловали, иногда группой. В неё входили замначальника лагеря по воспитательной работе, начальник хозслужбы и лагерный врач. Дмитрий Петрович многое знал, был посвящённым, которому доверяли, и никогда не болтал. Если молодая женщина залетала, то могла «случайно» умереть от воспаления лёгких. Но красивые молодые девушки попадали в лагерь редко. Когда поступала новая партия осуждённых, их выдёргивало с карантина вышестоящее начальство и куда-то увозило. Дальнейшая судьба узниц с наиболее привлекательной внешностью была неизвестна.

Однако Анастасия Сергеевна узнала это уже значительно позже; каким образом – будет ясно в конце рассказа. Для начала – подробности биографии Дмитрия Петровича. Сын деревенского сапожника, он тоже начинал в коммуне, похожей на ту, от которой сохранился листочек, процитированный в предыстории рассказа. Только в его коммуне нравы были несравнимо более жёсткими. Его приняли туда, как он уже позже в зрелом возрасте полагал, за внешность. В молодости у него кучерявилась копна буйных светлых волос, а кумиром молодёжи был Есенин. После приёма в коммуну сразу не дали права выбора партнёрши. Но и секретаря – еврейскую девушку с горящим коммунистическим взглядом, лет на пять старше – он трахнул с комсомольским задором. Ей понравилось.

А вот на следующий день удалось заполучить самую младшую, жопастенькую стриженую девочку. Комсомолки тех лет почти все были коротко стриженые и в знак протеста против старорежимных обычаев, и по гигиеническим соображениям: вши повсеместно, уход за длинными волосами непрост, требует больше времени и больше мыла, а его остро не хватало. Именно к той девочке он испытал нежные чувства с первого взгляда. Они совокуплялись на кровати, и комсомолец Дима был наверху блаженства. Кстати, коммуна считалась по тем временам очень богатой: приличные кормёжка и обмундирование. Кроме того, спали коммунары не на кое-как сколоченных топчанах, а на настоящих кроватях, оставшихся от царского режима: железных, с панцирной сеткой; к ним полагались ватные матрасы, стёганые одеяла, перьевые подушки и даже почти не застиранное солдатское бельё.

Однако уже на следующий день он увидел, как понравившуюся ему девушку приходует кучер-биндюжник, могучий плечистый парень. Перегнул её через спинку кровати и долбил сзади. Дмитрий Петрович видел часть члена на обратном движении, а потом рассмотрел в бане при коллективном посещении. В два раза больше, чем у него. Завидно. А его пассия под этим членом стонала… То ли от боли, то ли от похоти – он тогда не понимал.

День ото дня закалялась сталь, подавлялись человеческие чувства. Глядя на биндюжника, он ощущал и ревность, и какую-то тоскливую боль. Но в то же время и свою причастность эпохе. Нечего жевать сопли, у них не тургеневские девушки. Нет, Тургенева он не читал, вообще читал тогда очень плохо – по слогам и только печатные буквы. Но была у них политинформация о том, как жили буржуйки; даже зачитывали отрывки описания классово чуждых пролетариату страданий жирующих бездельниц. Он понимал, что любовь и приязнь – чисто буржуазные чувства, они ведут к кухонному закабалению женщин, которых принято считать собственностью. Потом этот цинизм поможет ему пройти через те испытания, которые уготовило суровое время. Первая книга, которую он осилил через три года, были «Три толстяка» Олеши, её только напечатали. И совсем не ощущалась та книга как детская. Это была хорошо понятная квинтэссенция ненависти ко всем жирным и вообще сытым.

Коммуна, куда он попал, больше напоминала секту. Всем заправляла она – черноволосая еврейка с железным характером. Она прошла Гражданскую войну, где служила, как сама говорила, помощницей дивизионного комиссара. Если комиссар следил за военспецами в штабе, то она – за командирами меньшего ранга в полевых условиях.