Текст книги "Антони Адверс, том 2"

Автор книги: Герви Аллен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 27 страниц)

– Вы уверены? – спросил он, – что ваш друг капитан забыл про бутылку?

– Уверен, – успокоил его Антони.

В кувшине довольно загудело. Донышко все поднималось.

– Как вы думаете, – продолжал утробный голос, – почему бутылка разбилась?

– Встряхнули, когда устанавливали статую, – задумчиво сказал Антони, – или каменщик разбил по неосторожности. Не знаю. А вы? – вскричал он во внезапном подозрении.

– Нет, нет, – отвечал Карло, выходя из затмения совершенно умиротворенный и с кругом от кувшина на лице. – Я говорил вам, я здесь чист. Подозреваю, что это каменщик. Я уже об этом думал. Но, может быть, это простая случайность, как вы говорите. Он не скажет, уверяю вас. Чтобы к чуду нельзя было придраться, еще раз убедитесь, что капитан Джорхем ничего не помнит. Осколки и каменщика я беру на себя. Вечером, попозже, я этим займусь. Статую, конечно, осмотрят в ближайшие же дни. Отец Траян – я знаю, мы оба беспокоимся о нем – хороший человек. Мы сделаем так, чтобы на его чудо не упала тень. Когда архиепископ пришлет положительную резолюцию, я закачу обед, какого Куба не видывала. Это тоже будет чудо. Вас я приглашаю первым.

– Пригласить свидетеля – лучший способ закрепить его память. Я замечал это за столом у мистера Бонифедера. Званные гости не забывают, – сказал Антони. Интересно, всякое ли событие оборачивается для Чибо поводом вкусно и обильно поесть?

– Случалось, даже незваные гости запоминали мои обеды, – улыбнулся Чибо, – и это высочайший комплимент хозяину. Вот что! Соберемся все вместе – вы, капитан Джорхем, отец Траян – и конечно я.

– И брат Франсуа? – порывисто предложил Антони.

– Ах да, француз! Он занятный. Вы знаете, что он уже испортил отношения с властями? Он слишком буквально понимает христианское отношение к рабам. Он ухаживает за бедняками, больными желтой лихорадкой, и утешает умирающих, независимо от цвета кожи. Как вы понимаете, беда именно в чернокожих. После того, что случилось на Санто-Доминго, такому человеку нельзя давать волю. Черномазые могут вообразить, что Бог их жалеет. Нет, пока на Кубе есть генерал-губернатор и гарнизон, этого не допустят! Представьте, генерал-губернатор прислал ко мне адъютанта и просил разобраться с этим монахом. Я разобрался. Занятная история, доложу я вам! Немного слишком занятная и слишком необычная. Думаю, долго он тут не пробудет, – сказал Чибо, немного растягивая слова. Он начал смешивать новую порцию пунша.

– Карло, но ведь он мухи не обидит, разве не так? Брат Франсуа – святой человек! – воскликнул Антони. – Что он сделал плохого?

– О, я вижу, вы разговаривали, – сказал Чибо. Лицо его вдруг посерьезнело.

– Да, я согласен с вами, Тони. Брат Франсуа – святой, в этом-то вся беда. Ему мало исполнять предписанные церковью обряды. Он – один из ваших сложных простецов, человек, проникший за кулисы религии и намеренный жить той историей, которую обряды разыгрывают в лицах. Вы видите, он ни на кого не нападает и не старается сорвать спектакль. Это и составляет трудность для его начальства. Он не дает им повода запретить себя в служении. Напротив, он, насколько я понимаю, просто намерен досконально следовать их собственному учению. Это, конечно, ужасно неприятно – для них.

Антони пытался что-то сказать, но Чибо продолжал.

– Такие люди, как брат Франсуа, и делают христианство опасной религией. Как только церковь готовы счесть декоративным и уютным коконом на засохшей ветке священного древа, местом, где несколько тайком заползших жирных слизняков могут безопасно улечься в спячку, пф! кокон лопается, и их него вылетает дивная, живая душа христианства. Тут же вокруг начинают бегать и махать тонкоячеистыми теологическими и политическими сачками. Когда такое чешуекрылое вылетает на волю, больше всего встревожено государство. Собственность! Если государство не успевает тихонько убить данную особь до того, как крылышки ее обсохнут, церковь ловит ее и прикалывает булавкой к табличке с надписью "Святой Такой-то". Приходят верующие и видят трупик в стеклянной витрине – стекло обычно подкрашено. Бабочка здесь, занесена в каталог и пронумерована. Время от времени ей разрешают совершить несколько безобидных чудес. Груда костылей накапливается, житие бедной бабочки наставляет благочестивых читателей. Они подражают ее трепыханию. Тем временем трудолюбивые гусеницы воздвигают новые готические или романские коконы для слизняков, всегда по одному и тому же проекту. Они, конечно, не ведают, к чему предназначен христианский кокон. – Чибо отхлебнул из кувшина и продолжил чуть более сбивчиво. – Возьмите к примеру Жанну д'Арк!

...Государство ужасно беспечно и глупо, когда казнит. Казни, особенно уничтожение патриотов и моральных реформаторов, должны проходить в глубокой тайне. Драматизировать их, позволять слухам о них расползаться – самоубийственно для правителей, вне зависимости от того, казнили они святого или преступника. Да, я часто удивляюсь государственным мужам. Их ничто не учит. Как раз в то время, когда очередной мечтатель окончательно надоел миру своими призывами жить, как ни одно млекопитающее жить не может ха! врывается полиция! Устраивается суд со всеми атрибутами греческой трагедии! Солдаты маршируют, судьи разглагольствуют, женщины рыдают, священники лицемерно сочувствуют. После чего героя варят в масле, или потрошат, или позволяют ему голому скакать в огне, или вешают – или чего хотите. Как его после этого забыть?

...Сам бы я отправлял святых в опасные дикие страны – пусть себе миссионерствуют, дорога за казенный счет. Именно это я посоветовал генерал-губернатору. Потому что за братом Франсуа уже ходят. Если он внезапно исчезнет в Морро, могут начаться беспорядки. У него есть друзья. Слухи о нем разносятся с плантации на плантацию.

– Карло, как вы можете так говорить? Мне показалось, он вам нравится. Неужели вам все равно? Ведь вы приглашаете его к своему столу! – Антони говорил с жаром и сидел теперь очень прямо.

– Вы меня неправильно поняли, Тони. Я смотрю на такие вещи со стороны, спокойно. Я прозаичный итальянец, настоящий римлянин. Я исхожу из чисто житейских соображений; у брата Франсуа нет лучшего друга, чем я. Ах, вы улыбаетесь, но слушайте. Если он останется здесь, ему конец. Он, надо вам сказать, из знатного французского рода. При старом режиме мог бы сделаться епископом. Однако он бросил все и поехал в деревню простым священником. Во время Революции его занесло в Париж. В самом начале смуты он играл какую-ту незначительную роль, кажется, как представитель избравших его крестьян. Думаю, он поверил, что государство в кои то веки будет помогать народу. Потом он увидел все и ужаснулся Террору. Последние розовые мыслишки святого Жан-Жака выветрились из его головы. Тогда он сделался буквальным последователем Христа. Как? Став нищенствующим францисканцем. Побираясь, он дошел до Испании. Сюда его доставил корабль с солдатами. В Кадисе ему сказали, что солдаты умирают от чумы, и он вплавь добрался до корабля, чтобы за ними ухаживать. Так что видите, его знает даже гарнизон. Это тревожит начальство. Теперь он помогает рабам. Нет, он не проповедует, он вообще ничего не говорит. Но очень скоро это кончится для брата Франсуа плачевно.

..И вот, я все это знаю. Много лет я веду дела с местными и с приезжими, и осторожно играю с властями. Я играю, чтобы избежать больших неприятностей. Власти мне доверяют. Да, мне это выгодно, но это не все. Видите ли, я люблю смелых людей. Я не хочу видеть, как их будут убивать, и, насколько могу, постараюсь этому препятствовать. С братом Франсуа дела обстоят так. Он болел. Я убедил доброго падре взять его к себе и выходить. На это время его опасное служение прекратилось. Тем временем генерал-губернатор переговорил с епископом. Вскоре нашего доброго брата отметят за его нищелюбивые труды и по согласованию с местными представителями ордена отправят в Африку – пусть и дальше следует своему призванию! Сейчас ждут только каких-то документов из Сантьяго. И это – в результате того, что я обронил несколько намеков. Я не хочу, мой друг, чтобы ваш святой умер от желтой лихорадки в Морро, ожидая инструкций из Испании. Или вы предпочитаете, чтоб я позволил ему сочинить себе более романтическую и мученическую эпитафию?

Антони затруднялся с ответом. Чувства его были на стороне брата Франсуа, но он не мог возразить и против сказанного Чибо. Он видел за несколько циничными кознями Карло искреннюю человеческую доброту.

– Вы не сочли нужным посоветоваться с самим братом Франсуа? спросил он наконец.

– Ни в коем разе! – отвечал Чибо. – Ваш мечтатель, у которого наготове рецепт всеобщего спасения, естественно, менее кого-либо другого знает, что ему ко благу. Еще бы, если вечность прямо за углом, стоит ли утруждать себя заботой о собственной безопасности. Такой человек кладет голову на облако и идет босиком по битым стеклам и ржавым гвоздям, которые менее возвышенные личности без труда обходят. Когда ему предлагают башмаки, он с жаром отказывается. В данном случае я просто вывожу заоблачного господина с тропы, на которой его ждет западня с острыми кольями, на дорогу, которой он возможно будет идти чуть дольше. Со временем он, без сомнения, отыщет своей собственный болезненный путь на небеса. Даже как равнодушный язычник, не желающий иметь ничего общего ни с какими голгофами, я говорю, что вижу стигматы на руках брата Франсуа.

У Антони странно екнуло сердце. Несмотря на все уговоры Карло, сейчас на него как бы из видения глянуло лицо брата Франсуа, каким оно было в лиловом свете лозы.

– Я думаю, вы правы насчет стигматов, Карло, – отвечал Антони, помолчав. – Возможно, я и впрямь романтик, но сегодня утром мне показалось, что я вижу в этому человеке нечто... божественное, что ли? Я хочу сказать, то качество, которое отличает человека от животного, составляет в нем большую долю, чем во мне. Оно полностью управляет его телом. Я не уверен, что это можно убить. А вы?

Чибо провел рукой по глазам.

– Да, может быть и нельзя. Однако я не хотел бы видеть, как кто-то пытается. Да, должен признаться, Тони, тут вы меня затронули. Говоря о казнях, я должен был добавить, что обыкновенно они не привлекают внимания да и не заслуживают его. У людей есть природное чутье на такие вещи, и обычная бойня редко их возмущает. Лишь когда в сети попадает некто, в заметной степени наделенный качеством, о котором вы говорили, ощущается шевеление.

– Карло, мне кажется, вы совсем не такой и язычник.

Чибо со смехом потянулся.

– Мы заболтались допоздна. А я выпил сегодня три кувшина, отсюда говорливость и непоследовательность. Но все все ли равно, что побуждает людей высказывать свои сокровенные чувства? Сегодня брату Франсуа удалось высказать вам свои. Если честно – он разбередил вас сильнее, чем вы готовы признать?

– Да, – сказал Антони. – Он всколыхнул во мне что-то такое, чего я за собой не знал.

– Вот-вот, – сказал Чибо. – Вы положительно раскипятились, говоря о нем. Вы даже готовы обвинить меня в черствости. Однако я повторяю, это не так. Позвольте немного развернуть перед вами мою собственную философию. Мне кажется, она объясняет происхождение ваших чувств. Мы ведь говорим не просто о французском священнике, да? Его исключительная личность, даже за недолгие минуты разговоры, таинственно вас всколыхнула. Я прав?

– Я уже говорил. Зачем вы..? – Но Чибо не так легко было перебить.

– Спросите себя, Тони mio, так ли он исключителен? Вы молоды! – Чибо презрительно указал на него пальцем. – Когда мы молоды, нам кажется, что чуть ли не все, кого мы встречаем, исключительны. Мы уверены, других таких нет. Равно и наше драгоценное "я" неповторимо. Мы говорим себе и друг другу: "И нас, и наших друзей, таких удивительных, не понимают". Мы думаем, глупому миру нас не понять. Но мы ошибаемся.

...Взрослый мир слишком умен, чтобы тратить на нас время. Он видит нас насквозь с первого взгляда, припоминая себя. Он передумал все наши мысли и устал от наших бурных чувств. Ему незачем тревожиться о молодых, ибо он знает: молодые состарятся. Кроме того, он занят поддержанием жизни, ему некогда теоретизировать. Добрый старый мир! Это молодые не понимают его или себя.

...С пятнадцати до двадцати пяти лет юноша говорит о себе или высиживает прибрежную гальку, квохча над нею в истерике. Под яйцами я разумею события. Они созревают сами. Судьба откладывает их, оплодотворенные, на теплом берегу. Те зародыши, что выживают, развиваются согласно заложенному в яйце. Вы очень мало можете на них влиять. Гораздо меньше, чем полагаете. Да просто не можете!

...Судьба – мудрая старая черепаха. Подражайте ей и примите ее, как есть. Иначе вы будете сходить с ума по яйцам, будете думать, что это вы их высидели, кудахтать и рыться в песке, ища цыплят, только чтобы обнаружить, что утята уплыли. Когда вы поймете это, вы начнете взрослеть. Взрослейте быстрее. Это окупится. Жить стоит между тридцатью и шестьюдесятью, при условии, что вы здоровы и не умерли. Молодые – в рабстве у грез, старые – в плену сожалений. Только в зрелые годы все пять человеческих чувств покорны рассудку. Я, – добавил он, снова прикладываясь к кувшину, – в зрелых летах; в самом их расцвете.

Антони растерялся; он чувствовал себя почти ребенком. Тут он понял, что Чибо искренно потешается.

– Боже! – с жаром продолжал Чибо, еще раз отхлебывая, – вы когда-нибудь задумывались, какую ужасную сумятицу представляет собой молодой человек? Это какой-то передвижной механизм или придаток к трем неугомонным сферам. Он только что перестал быть сумасшедшим мальчишкой и еще не настолько напуган, чтобы сделаться приличным человеком. Его можно только жалеть. Успокоиться он может лишь на несколько часов, после того, как девушка умает его до полусмерти. Остальное время он носится по ветру, громыхая, словно корабль, на котором без остановки бунтуют. Он правит туда, куда указывает его бушприт.

...Молодые считают жизнь игрой, приключением. Вы слышали, как они об этом говорят. Жизнь – загадка, но не игра и не приключение. Рождение и смерть – единственное, что в ней незыблемо. Яйца, и то и другое – яйца! Может быть жизнь – яйцо? Вы не знаете, что высиживаете. Я пьян, но это неважно. Мудрец знает, как глуп он на трезвую голову. Я скажу вам, что такое мудрость. – Он с жаром выпрямился. – Сейчас вы услышите глас глубочайшего из земных оракулов. Он один заключает в себе прошлое и будущее. Внемлите ему, Тони.

Антони сморгнул. Он не знал, что ответить на это внезапную и оскорбительную выходку.

– Ваша речь и ваш оракул звучат для меня одинаково, – выговорил он в отчаянии.

Он удивился и обрадовался, что попал в точку.

– Я тоже считаю, что жизнь – загадка, но не стал бы объяснять ее утробным выдохом, – продолжал он, торопясь закрепить свою маленькую победу.

– Вы зря презираете внутренности, – сказал Чибо наконец. – Что есть мудрая книга, как не легочный выдох, превращенный в доступную для глаз форму? Люди всего лишь испускают смешные звуки и запахи в лицо таинственному. Нет, Тони, не сердитесь на меня. Простите, что я взрослый человек...

– Тогда простите, что я молодой человек, – сказал Антони.

– Простил, простил! Верьте, вы нравитесь мне таким, что бы я ни говорил раньше, – вскричал Карло. – Я даже притворюсь, что трезв.

...Тони, я наблюдаю за вами. Вы мне любопытны. Вы видите и чувствуете так живо, что на это приятно смотреть. Что ж, почему бы вам не удовольствоваться этим? Наслаждайтесь той радостью, которую доставляет вам жизнь. Чего еще вы хотите? Зачем вы спрашиваете "зачем?" Зачем позволяете разуму докучать вам: "Дай мне понятную и достойную цель, объясни мне, для чего я здесь?" Это опасно. Вы погубите радость. Из-за этого вас и привлек сегодня утром брат Франсуа. Вам казалось, что он отвечает на эти вопросы. Разве не так?

– Так, – сказал Антони. – Сегодня утром, когда он говорил со мной, мне показалось, что я вижу путь.

– Путь на Голгофу! Ну, ну, Тони mio, вы же не собираетесь идти этим путем? – Он рассмеялся. – Чепуха, конечно же нет! Вы только увлеклись романтической идеей. Я знаю. Вы проживете жизнь ради жизни. Она того стоит. Кроме того, такому как вы иного не остается. Послушайте, не будем больше о брате Франсуа. Я хочу поговорить с вами о самом занятном в жизни за одним, может быть, исключением. Да, вопреки тому, что я говорил прежде, это молодой человек, о котором я знаю больше, чем он полагает. Ибо, видите ли, как я уже собирался сказать, взрослея и приобретая более основательный фундамент для рассуждений, – он похлопал себя по пузу, – человек больше не удивляется каждому новому знакомцу. Люди делятся на типы.

...Так вот, вы – определенный тип. Вы очень практичны и в то же время осознаете загадочность бытия. Вы еще не решили, какой мир вам выбрать. Вы не знаете, кем хотите быть, практиком или мистиком, и потому не можете заранее предвидеть собственные поступки. С вами что-то происходит, и вы всякий раз удивляетесь своим возможностям или ограниченности. Пока я прав?

– Правы, – пробормотал Антони. – Я и сам порою об этом думал.

– Вот и отлично. Вам полезно услышать это со стороны. Выпейте еще. По крайней мере такую малость может обеспечить хозяин, который любит слушателей. Я предпочел бы, чтоб вы говорили больше. Но нет, знаю, вы не станете. Вы предпочитаете слушать и обдумывать. И ладно. Вам представилась такая возможность.

...Я хочу сказать, что, если вы не придете к определенному решению касательно себя и мира, вы будете метаться всю жизнь. Вы будете рыскать по планете, ища себя. Вы утомитесь, и вы будете повторять: "На следующем привале, дальше, я буду счастлив. Я буду собой. Я найду настоящего Антони". Но окажется – это другая ваша малая часть в другом незначительном месте. Или, что еще хуже, вы устанете и броситесь в крайности. Вы будете убеждать себя, что вы – чистый дух и мир вам мерещится, или что вы – животное, и мир реален и груб. И то, и другое для вас открыто, ибо вы верите лишь тому, что испытали. Ах, это ваша беда, беда молодого человека чужой опыт вас не научает. Тем не менее – выпейте еще – я дам вам совет. Если бы разговор шел не о вас, он бы вам давно прискучил, разве не так?

Антони рассмеялся и сделал большой глоток.

– Значит, настолько я могу продолжить, – сказал Карло, поднимая стакан к лицу и прикидывая на глаз, сколько там осталось.

– Следуйте тому, что я называю добропорядочным животным мировоззрением. Живите ради тела, мой мальчик, но помните, что вы – человек. С одной стороны вашего позвоночника – мозг, с другой нечто, требующее постоянного общения. Обе оконечности всецело зависят от того, что положено в емкость между ними. Половину времени мозг изыскивает средства заполнить эту пустоту. Вторая половина так или иначе уходит на общение – и неизбежные последствия. Остальное время, – Чибо сделал паузу, – посвящается делам интеллектуальным и духовным. Другие мелкие человеческие проявления перечислять не стоит. Они скучны.

...Итак, моя идеальная философия состоит в том, что в основе человеческой природы лежат коротко обрисованные мною проявления. Я претворяю ее в жизнь. Например, мое дело – распространять изысканные бакалейные товары в Гаване и ее окрестностях. Но я не считаю, что это все. Мне оно дает средства наполнить собственную емкость, наполняя чужие, и получить солидный остаток, который позволяет обеспечить некоторые развлечения для мозга – и общение для другой оконечности, а также средства, чтобы немного попутешествовать с комфортом, если бы я захотел, но я не хочу. Большего от жизни не взять. Да и как? Добавьте к этому, что меня уважают и побаиваются соседи, и вы согласитесь, что жизнь моя полна до краев. Я им не мешаю, но если они вздумают мешать мне, им придется худо. Мой кодекс чести включает ограниченное число запретов – то, что я не буду делать ни при каких обстоятельствах. Язычник, вы сказали? Нет! Ибо, вы видите, я люблю ближних как самого себя. – Он прикончил только что смешанный пунш, вытер губы рукой и продолжал.

– Что до грешка души, предоставляю это Церкви; геройствовать предоставляю военным. Я счастлив, что не стремлюсь к славе. Мне она представляется формой умопомешательства. Я предпочитаю спокойное дружество. Оно гораздо реальнее и приносит куда большее удовлетворение. Оно существует здесь и сейчас. Какое дело Карло Чибо до того, что будет пятьдесят лет спустя? Я не пытаюсь заглянуть за донышко моего последнего кувшина, – он хихикнул, – и с теми, кто желает переделать мир, используя как орудие религию или государство, мне не по дороге. Нет теории, которая могла бы вместить жизнь, и я хочу видеть развитие жизни, а не теории. Трудно жить, когда каждая идея хочет все переделать по-своему. Я не хочу, чтобы всю власть захватили священники, или политики, или купцы, или рабы. И те, и другие, и третьи, и четвертые сделают жизнь невыносимой – для меня. Пусть дерутся между собой, а я буду жить по собственному разумению.

...Что ж, делайте собственные выводы обо мне – и для себя. Я советую вам: бросьте тревожиться о всяких докучных пустяках и становитесь добропорядочным, думающим животным – взрослым человеком. Тогда вы не превратитесь ни в чистый дух, ни в грязного тупого скота. Только так вы сможете получить от жизни все. Я не знаю, что с вами будет, но не важно! Выберите образ жизни, который не помешает вам жить, и живите им, а не ради него. И все остальное постепенно встанет на свои места. – Машинально он снова похлопал себя по пузу.

Антони не знал, что на это ответить. Странное дело: и брат Франсуа, и Чибо, когда их слушаешь, одинаково убеждали.

– Вы очень самоуверенны, Карло, – произнес он вполголоса.

– Еще бы, – сказал Карло, – я все это испытал.

Опытом Антони похвалиться не мог.

– По крайней мере, я занят вполне житейским делом, – сказал он. – Я намерен, как бы там ни было, получить долги с Гальего. Это не только деньги, но...

– Отлично! И это может завести вас далеко, – перебил Карло. – Пока вы сегодня творили чудеса, я разузнал, как обстоят ваши собственные дела. Они могут привести вас в Африку. Как вам это понравится?

– Карло, вы решили сплавить меня, как брата Франсуа? – вскричал Антони, отчасти встревожено, отчасти шутливо. – Я не миссионер.

– Нет, нет, – рассмеялся Чибо, – но в Африке вы скорее получите по вашим векселям, чем в Гаване. Сейчас имущество Гальего сосредоточено на Рио-Понго, так что я отправляю вас обращать не язычников, но денежные средства. В любом случае, нам надо повидать генерал-губернатора – возможно, завтра. Тогда я вам все и расскажу. Если честно, хлопот предстоит много. Однако довольно о делах.

...Сейчас уже поздно. Поужинайте у себя в комнате. Я настолько пьян, что могу заболтать вас до смерти. Однако, – сказал он, беря Антони за руку, – не воображайте, что я просто молол языком. Обдумайте это.

...Подождите! Вам чего-нибудь нужно? Вам одиноко? Иногда лучше зарыть свою заботу поглубже. Она оставляет вас – приятно. – Он улыбнулся воспоминанию, по-прежнему держа Антони за руку. – Вот например – Чича.

– Другой раз, Карло, – сказал Антони не совсем твердо.

– Ха, другой раз, другой раз! Тогда adios, сеньор, желаю вам хотя бы приятных сновидений. – Трудно было сказать, смеется над ним Карло или впрямь жалеет.

Антони пошел к себе, вымылся и лег. Чича принесла ужин. Когда он поел, она выкатила столик в коридор, потом вернулась.

– Сеньор желает еще чего-нибудь? – спросила она.

Он поднял на нее глаза. Она немного жалась к стене, однако голос ее звучал покорно и в то же время призывно. Он смотрел на нее довольно долго. Она хихикнула. Наконец, он покачал головой.

– Adios, Чича.

– Adios, сеньор, – отвечала она, и, безутешно опустив плечи, покатила по коридору столик с пустыми тарелками.

Было очень жарко. Докучно зудели москиты. Антони и не знал, что он так сильно утомился за день. Несмотря на усталость, он не мог заснуть. И вот, почти наяву, ему привиделся глупый сон.

Бутыль капитана Джорхема упала на его собственную мадонну и разбила ее вдребезги. Он ужасно расстроился. Казалось, это непоправимо. Вроде бы он встает и лезет в сундучок проверить. Тряпки никак не разматываются. Вера напутала хитрых узлов. Наконец, он добирается до мадонны. Да, вот она. Через складки материи она протягивает ему младенца.

Младенец живой, он выходит из сундука. Он окутан лиловым светом. Но это не младенец. Это брат Франсуа в сиянии лозы. Он хочет что-то сказать, он указывает дорогу, по которой они пойдут вместе. Но тут вбегает отец Траян с криком: "Чудо, случилось чудо!" Отец Траян запускает руки в сундучок и с гордостью вытаскивает мадонну. Она разбита, с нее течет вино. Ее не склеить. Она перемешана с бутылочными осколками.

– Это все ваше чудо! – кричит Антони. Он ненавидит отца Траяна.

Брат Франсуа стоит рядом и смотрит печально. Лицо его исполнено жалости. На сундучке сидит Карло Чибо и смеется. "Какая разница?" – спрашивает он. Он курит сигару.

– Брат Франсуа ее склеит! – слышит Антони свой голос. Он протягивает мадонну брату Франсуа.

– Не могу, – говорит монах и указывает на Чибо. – Он меня отсылает.

Тем не менее Чибо и монах начинают драться из-за мадонны. Она рассыпается на куски. Антони заливается слезами.

Потом, как бывает во сне, все без видимой причины изменилось, оставаясь по внешности вполне связным.

Осколки мадонны рассыпались по полу и слабо мерцают. Оказывается, это кукла миссис Джорхем. Чибо и брат Франсуа дерутся непонятно из-за чего. Антони сразу становится невыразимо легче. Комнату заливает солнечный свет. Чибо и монах дерутся на палубе "Вампаноага". Светает, с берега доносится радостное кукареканье. "Это всего лишь кукла! – кричит Антони. – Отдайте ее Филадельфии, пусть сожжет!" Брат Франсуа исчезает, Чибо попыхивает сигарой.

– Всего лишь кукла? – говорит Чибо. – Ты ошибаешься.

Опять наступает тьма. Кукареканье ближе, но оно пугает. Начинается кошмар.

Антони пытается встать и бежать. Но он опять в комнате. Чибо и жуткая кукла рядом. "Гляди!" – говорит Чибо, указывая светящимся кончиком сигары. Антони не может не глядеть.

Кукла выросла. Она высится у стены, пухнет. В темноте она становится исполинской. Виден только светящийся кончик сигары. Он гаснет. Тьма непроглядная, только кукла окружена каким-то мерзким свечением. Это уже не кукла, а Чича – огромная, голая, ноги ее расставлены, живот колышется. "Зарой свою заботу! – приказывает Чибо, – зарой поглубже!" Он тащит Антони к темной эманации в углу, до боли сжимая ему кисть. От куклы разит потом. Антони сдавленно кричит и вырывается. Это невыносимо. Это омерзительно и ужасно. Антони корчится и вдруг просыпается. Он стоит на коленях на сундучке, по пояс высунувшись из окна в патио.

Кричали все петухи Реглы. Светало. Под окном в патио какой-то куст распространял приторно-сладкое мускусное благоухание. Антони зацепился рукой за железный прут оконной решетки. Если бы не это, он бы вывалился во сне. Даже падение было бы счастливым избавлением от кошмара. Однако от окна он отшатнулся в холодном поту.

Черт побери! Сон был настолько явственный, что Антони не сомневался – он увидел действующих лиц такими, какие они на самом деле. Он долго не мог придти в себя. Зажег свечу, выпил целый кувшин воды и заходил по комнате.

Наконец, москиты загнали его обратно в постель, и на этот раз он мгновенно провалился в забытье. Сны ему больше не снились.

Глава XXXII. В чести у воров

Берясь за важное дело, Карло Чибо стряхивал летаргию и обнаруживал природную живость, с которой никакому климату было не совладать. В то время как Антони молча пил черный кофе, стараясь выбросить из головы призраки прошедшей ночи, Чибо говорил без умолку и победно явил на свет испачканный в растворе мастерок и бутылочные осколки.

– Как вы их добыли? – воскликнул Антони. Осколки казались извлеченными из его сна.

– Несколько пиастров кому надо тоже творят чудеса, – отвечал Чибо, – и вы в этом скоро убедитесь, мой мальчик. Как только начнете вести дела в Гаване. Однако от вас потребуется далеко не столь скромная сумма. Кстати, сейчас мы отправляемся к интенданту и потом, возможно, в торговый дом Гальего, только сперва заедем за костюмом, для которого вам снимали мерку. Я вижу, в своем вы изнемогаете. Поторапливайтесь, чтобы выйти по холодку. После одиннадцати часов деловая жизнь замирает.

Они быстро пересекли залив. Чибо держал хорошенький куттер с четырьмя гребцами-неграми, одетыми в яркие легкие одежды. Под латунным планширем шла блестящая медная полоса. Чибо и Антони важно развалились на плетеных кормовых сиденьях.

– Такого рода затраты окупаются, – объяснил Чибо. – Испанцы ценят внешний вид не меньше китайцев. Даже на борту иностранного военного корабля меня принимают с почестями. Обычным маркитантам вахтенные офицеры велят держаться подальше, но я в такой лодке и при кушаке выгляжу должностным лицом. Как-то раз мне даже устроили торжественную встречу, словно капитану. Почему бы вам не одеть своего человека офицерским слугой? Вижу, вы его прихватили. Хуан, – произнес он резко, – сядь прямее! Не болтай рукой за бортом. Твой хозяин – богатый человек, и едет с визитом к высокопоставленным господам. Не позорь его. Мы должны выглядеть представительно.

Хуан выпустил из кулака пучок длинных водорослей и важно приосанился.

– Си, сеньор. Я благородных кровей. Моя матушка...

– Была умная женщина, – перебил Чибо. – Веди себя как ее сын.

В доке Хуан выпрыгнул на пристань и молодцевато закрепил швартов.

– Видите, – тихо сказал Чибо, когда они поднимались по широким ступеням к улице. – Вот и следите, чтоб он и дальше так себя вел.

Перед ними вставал старый город. Через него шла широкая мощеная улица, повторяющая очертания пальмовых берегов залива. Почуяв добычу, со всех сторон слетелись наемные экипажи, запряженные пони и с чернокожими йеху на козлах. Однако Чибо не стал даже разговаривать. Он отправил своего негра в ближайшие ворота. Пока они ждали, один из отвергнутых пони зубами схватил Антони за рукав и порвал ему сюртук от плеча до локтя.

– Они плотоядны, – сказал Чибо и от души расхохотался. – Не смейся, Хуан, это запрещено.

Через несколько минут из ворот выкатился обитый материей экипаж с лоснящейся упряжкой.

– Да как ты смел, негодяй, явиться ко мне с веревочными постромками?! – обрушился Чибо на чернокожего возницу. – Чтобы мигом все поменял. Помпончики, пряжки и соломенные шляпы! Или хочешь отвезти домой записку с цифрой шесть?

Негр развернул экипаж и действительно мигом воротился, переменив сбрую и надев на своих скакунов шляпы от солнца. Это придавало им изящно-легкомысленный вид, словно обе кобылы – дамочки, не желающие показывать своих лиц. Чибо указал Хуану на козлы, экипаж тронулся.