Текст книги "Антони Адверс, том 2"

Автор книги: Герви Аллен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 27 страниц)

У основания широких каменных ступеней светился одинокий фонарь. Там ждала лодка – большая барка с восемью скованными гребцами-неграми. Пассажирами были шесть босоногих жандармов в треуголках и брат Франсуа, который, связанный, лежал на корме.

При виде его у Антони вырвался крик жалости и стыда – в волнении прошедших часов он и позабыл про брата Франсуа. Значит, епископ сдержал слово! А он, Антони, запамятовал предупредить монаха! Он горько корил себя. Если бы не Долорес... Теперь поздно. Единственное, что он сумел, это убедить дона Хесуса немного ослабить путы, и то не раньше, чем они довольно далеко отошли от дока и гребли через гавань. Петухи уже кукарекали. Какой радостью звучал этим утром их гимн! Брат Франсуа посмотрел на Антони и улыбнулся. На запястьях у него были красные полосы.

"Ариостатика" лежала в миле от них. Барка скользила, подгоняемая отливом.

– Сеньор, – сказал дон Хесус, – согласно приказам, с этой минуты я в вашем распоряжении.

Антони встал и поглядел на красавицу-шхуну, которая вырисовывалась перед ними, напоминая очертаниями огромного лебедя. Возбуждение прогнало стыд. Негры перестали грести, лодка медленно дрейфовала к кораблю.

Эта была одна из тех захватывающих дыхание минут, когда многое зависит от простого "нет". Тень грациозного невольничьего судна чудовищно удлинилась в первых лучах рассвета, словно черное назначение корабля со всеми грядущими последствиями мистически отразилось в тихой глади залива. Антони взглянул на воду и поневоле содрогнулся.

Меньше чем в сажени под водой бездвижно лежала, головой к корме "Ариостатики", огромная рыба-молот. Она медленно подплыла к лодке, словно желая поглядеть, не обещает ли та чего для нее любопытного. Серпообразно изогнутый спинной плавник поднялся над водой. Акула тронула носом обшивку, и барка слегка закачалась, словно вода залива посылала ей весть о землетрясении. Какое-то мгновение они видели длинные серые бока, переходящие в белую брюшину. Темные каштаны невыразительных глаз на выступающих, подвижных ножках глядели на лодку удовлетворенно. В черных таблетках зрачков, похоже, отразились некие многообещающие акульи надежды, ибо исполинская рыбина, слабо фосфоресцируя, ушла под воду и вернулась на свой наблюдательный пост. В этот момент те, кто сидели в лодке, на мгновение увидели сугубо утилитарную пасть. Им достало и одного взгляда.

Дон Хесус машинально перекрестился и приказал грести. На плеск весел кто-то подошел к гакаборту шхуны. Сперва он не понял, что их собираются брать на абордаж. Только когда барка зацепилась за шлюпочку, дрейфовавшую у шхуны за кормой, матрос внезапно выпрямился.

– Эй, чего надо? – сонно произнес он. Тут только он заметил, что в барке вооруженные люди. Он повернулся было, чтобы поднять тревогу. Антони встал и направил на него пистолет. У матроса отвисла челюсть.

Он тупо смотрел в черный кружок дула. Жандармы перелезли через гакаборт и взяли в кольцо сонных вахтенных. Кроме шлепанья босых ног, на шхуне не прозвучало ни звука. Из корабельного камбуза падал отсвет огня. Брат Франсуа сидел, позабытый, на корме барки, в нескольких футах от акулы. Кандалы на гребцах легонько позвякивали, пока те передавали по кругу единственную сигару. Антони и дон Хесус стояли на шканцах рядом с перепуганным человеком, как оказалось – помощником. Они оглядывались, не в силах сдержать смех. Все было до смешного легко. Рассвет посеребрил залив и окрасил "Ариостатику" розовым. Она в их руках – без единого вскрика.

– Где капитан? – спросил Антони молчащего помощника.

– В каюте.

– Будьте любезны, представьте меня ему, – сказал Антони. Кстати, как вас зовут? – Он бесцеремонно подтолкнул помощника к трапу.

– А вам-то что? – огрызнулся тот, грубо отпихивая Антони.

– Мне-то ничего, – отвечал Антони, – а вот вам что. – Он с размаха пнул помощника в зад.

Они стояли в узком проходе, ведущем на корму, тускло светился грязный фонарь. Помощник потер ушибленный копчик и застонал. Антони слышал, как возятся в трюме крысы. Помощник явно струхнул. Лицо его сделалось желтым и нерешительным, наподобие омлета. Антони вспомнил, как обходился с такими скотами Макнаб.

– Я еще не имел чести услышать ваше имя, сеньор, – сказал он, надвигаясь на помощника.

– Мария-Магдалена Сольер, – живо отвечал тот, снова потирая зад.

– Слушай, Мария Магдалина, – сказал Антони. – С этой минуты судном распоряжаюсь я. Будете делать, что я скажу – не будете знать горя; начнете кобениться – отправитесь за борт. Ясно пока? – Он легонько улыбнулся.

– Си, сеньор, – отрешенно прошептал помощник. Он явно не думал противиться тому, что лежало за ледяным серо-голубым взглядом победителя. Мало того, он заметил, что высокий и плечистый новый командир заполнил собой почти весь проход. На палубе он казался юным и худощавым, но только не здесь. Por dios, ну и ножища, прямо как у мула. Помощник чувствовал, что пониже спины напоминает собой фиалковую клумбу.

– El capitan esta alla, – пробормотал он.

– Капитан кто?

– Рамон Луль.

– Bueno! Теперь повесьте зеленый фонарь на правых вантах, сказал Антони. – Есть зеленый фонарь?

– Си.

– Си, сеньор! – строго поправил Антони. – И живо, пока еще не совсем рассвело.

– Си, сеньор, – покорно повторил помощник, и, опасливо оглядываясь, полез вверх по трапу.

Антони дошел до конца прохода и заколотил в дверь. Его повеселило, что филенки покрашены молочно-белой краской и разрисованы цветочными венками; замок серебряный.

Он огляделся. Везде то же великолепие убранства. Очевидно, "Ариостатика" строилась как прогулочная яхта. Даже инкрустированная палуба из черного дерева. Боже, какая утонченность – и какая грязь! В каюте кто-то сонно напевал отрывок из оперы. Антони снова заколотил в дверь. Поток пронзительных испанских ругательств хлынул через дверь, как мутная роса с грязной розы. Антони ударил в дверь башмаком, вышиб серебряный дамский замочек и вошел.

Маленький человек в круглой шелковой шапочке, видимо, обладатель того самого фальцета, который Антони слышал через дверь, явно исчерпал свои оборонительные возможности, ибо сидел и оправлял ночную рубашку с видом вспугнутой канарейки. Увидев чужака, он замер и опустил грязные белые ладони на несвежие простыни, словно руки у него отнялись. За ним на подушке Антони увидел личико молоденькой квартеронки, с рассыпанным веером грязных кудрей. Если бы не смуглый румянец и не излишняя припухлость губ, это могло быть лицо с греческой монеты. Но все портили глаза. Они были опухшие, полуприкрытые, словно устали смотреть кошмарный сон, из которого не вырваться. Это было обличье падшего ангела. На мгновение Антони так смутился и в то же время заинтересовался, что позабыл, зачем пришел. Потом выложил на стол бумаги и пистолет.

– Вы капитан "Ариостатики", дон Рамон Луль? – спросил он.

Капитан выпростал из-под одеяла тощие ноги и всунул их в нелепые расшитые тапочки.

– Ты сказал, – отвечал он оскорбительным тоном.

– Не тыкай мне, ты, пигалица, – сказал Антони. – Слушай. – Он тихо зачитал бумагу, дающую ему право распоряжаться "Ариостатикой".

Капитан выслушал спокойно, даже слишком спокойно. В ответ он лишь промычал отрывок из популярной арии, потом задал несколько разумных вопросов.

– ... ясно, ясно. Я – капитан, но командуете вы. И вы говорите, на палубе полиция?

– Шесть жандармов и команданте, – отвечал Антони.

– И что прикажет Ваше Великолепие? Видите ли, меня впервые, э, временно арестовывают. Я еще немного не оправился от потрясения. Уверен, что сеньор Гальего обрадуется ничуть не меньше меня. Я уверен, вас, как представителя короны, примут в Африке по-королевски. – Он поправил шапочку и улыбнулся. Антони его улыбка не понравилась. Похоже, дон Рамон занял выжидательную позицию. Антони решил сразу ударить не бровь, а в глаз.

– Прежде всего, мой гостеприимный друг, – сказал он, – немедленно освободите каюту. Она нужна мне самому. Так же немедленно ступайте на палубу и прикажите поднять якорь.

– Невозможно, – отвечал капитан.

– Еще как возможно, – сказал Антони, приподымая бумагу, которую перед этим прочел, и показывая, что под ней лежит пистолет. – Или мне позвать команданте?

У капитана вытянулось лицо. Он огляделся, словно ища выхода, пожал плечами и начал одеваться. До половины стянув ночную рубашку, он разразился новым потоком брани. Невидимый человечек, который беспомощно чертыхается фальцетом под крахмальными оборками, был настолько комичен, что Антони расхохотался.

– Ах, ради всего святого, сеньор, не смейтесь надо мной, – сказал дон Рамон, выныривая наконец из рубашки с мокрыми от гнева глазами. – Человек в одночасье лишился каюты и власти на своем корабле, так не надо еще и добивать его насмешкой. – Он застонал. Но вы должны оставить мне моего юнгу, сеньор, – добавил он просительно, натягивая башмаки. Девушка в кровати заворочалась. – Я очень привязался к нему, и к тому же он моя собственность. Я не могу с ним расстаться.

– У меня свой слуга, – сказал Антони.

– Значит, договорились! – воскликнул капитан.

– Конечно! – подтвердил Антони, радуясь, что так дешево купил перемирие.

Повеселевший капитан заходил по каюте, довольный, что настоял на своем. Он даже оживился и сделался говорлив.

– Сию минуту, сеньор, сию минуту. Трое матросов еще на берегу. Но нас это не задержит. Нет, уверяю вас. Сию минуту я буду на палубе. – Он начал натягивать нелепые зеленые атласные панталоны. – Через пять минут мы снимемся с якоря. – Он подсыпал пудры в башмаки. – Польо, вставай! Где мой новый флакончик с духами.

Смуглая "цыпочка"^[34] лениво выскользнула из кровати и направилась к сундуку, порылась в нем и протянула капитану маленький флакончик с серебряной крышечкой. Антони глядел в изумленном молчании. Если бы не свидетельство природы перед его глазами, он и сейчас бы думал, что Польо – девушка. Внезапно удушливый запах туберозы заполнил каюту. Капитан вытащил из флакончика затычку и душил волосы. Антони вскочил, задыхаясь, и, ругнувшись, погнал капитана на палубу.

Дон Хесус осклабился и плюнул за борт при виде этого явления из шляпной картонки, которое теперь ходило по шканцам, отдавая распоряжения и мурлыкая под нос отрывки из оперных арий. Каждое распоряжение подхватывал и громко повторял огромный негр в зеленом тюрбане. Кое-как, с заминками, подняли, наконец, якорь. Польо вышел на палубу. Дон Хесус опять сплюнул.

Антони стоял подле штурвала, разглядывая корабль. Такой разболтанный команды он еще не видел. У некоторых матросов – лица настоящих головорезов. Приличнее других выглядели чернокожие в зеленых тюрбанах.

– Не завидую вам, дон Антонио, – сказал команданте. Антони согласился. Но тут ему стало не до этого – пришлось одним глазом приглядывать за тем, что творится на палубе, другим – за выгрузкой собственных сундуков. Прибыла лодка от Чибо. Как хорошо, что теперь рядом Хуан!

Рывками поднимался парус за парусом. Ветра еще не было, но отлив гнал шхуну из гавани. Через несколько минут они должны были пройти мимо "Вампаноага". Антони взобрался на ванты и ждал, пока корабли поравняются.

– Коллинз! – заорал он.

Знакомая фигура у камбуза резко выпрямилась. Коллинз оглядывался в недоумении.

– Эй, Коллинз! Я на шхуне! – закричал Антони. Коллинз подбежал к гакаборту.

– Куда? – взволнованно прокричал он.

– В Африку!

– Бог в помощь!

Выбежал капитан Элиша в ночной рубашке. И он, и Коллинз уменьшались по мере того, как увеличивалось расстояние между кораблями. Капитан сложил ладони рупором.

– Жаль, вы не с нами!

Антони беспомощно помахал рукой.

– Миссус шлет вам поклон. Она говорит, храни вас Бог!

Антони пытался что-то прокричал в ответ, но тщетно. Капитан помахал ночным колпаком.

– И я говорю то же! – проорал он.

Теперь уже было не докричаться. Антони видел, что и Коллинз, и капитан провожают глазами шхуну, и знал, что они обсуждают ее провисшие паруса. Ах, сюда бы Коллинза! Все было бы по-иному!

Он перегнулся через гакаборт и посмотрел за корму. Куттер уже отцепился и шел на веслах к Регле. Завтрак на веранде – до чего же уютно! Он глядел назад, на холмы Лос-Молиноса, и ему хотелось верить, что Долорес тоже не спит.

Сильный отлив у выхода из залива подхватил шхуну и вынес в море. Ветер наполнил ее паруса, и она повернула к востоку, медленно вздымаясь и падая на волнах. Две лодки тянулись за кормой на буксире. Скованные гребцы отдыхали, лежа животами на банках. Брат Франсуа одиноко сидел на корме, где его оставили час назад. Он был неподвижен. Интересно, он молится? Антони вспомнил, что не может больше молиться. Он остался один. Ему абсолютно не на что опереться. Чибо довершил начатое. Остались лишь мир и Антони. Он может рассчитывать только на свою волю и на свою смекалку, и у него есть обещание, которое надо выполнить. Прежде, чем повернуться к палубе и с головой погрузиться в дела, он последний раз обернулся к Гаване.

Чуть позади барки, в которой сидел брат Франсуа, он увидел черный плавник увязавшейся за "Ариостатикой" гигантской акулы.

КНИГА ШЕСТАЯ

В которой бронза попадает в горнило

Глава XXXVI. Постепенное приближение к Африке

Девять недель – а они только миновали острова Зеленого Мыса. Многое произошло за это время, хотя внешне «Ариостатика» оставалась все та же. Это была быстрая марсельная шхуна с вместительными трюмами, и лишь изящество обводов заставляло людей машинально награждать ее уменьшительными прозвищами. Однако от самого Пуэрто-Рико ветра дули встречные, и она лениво ползла по широкой пояснице мира. Только частые ливни спасали команду от нехватки питьевой воды. У некоторых появились первые признаки цинги.

В тысяче миль от берега брат Франсуа слег с желтой лихорадкой. Его болезнь, да еще акула, ни днем, ни ночью не отстававшая от корабля, вот уже несколько недель занимали команду. Даже явственный разлад между Антони и капитаном меркнул рядом с неотвязной рыбой-молотом, которую окрестили "Верной подругой". Каждое утро они видели ее черный спинной плавник ровно в том же положении относительно корабля, что и вчера вечером. По ночам она подплывала ближе. Первая и последняя попытка поймать ее на крючок едва не окончилась трагедией. После этого исполинскую рыбину оставили в покое. Похоже, она знала, зачем преследует невольничий корабль.

– Вот увидите, она не отстанет, пока не набьет себе брюхо, – сказал один из бывалых матросов. – На пути в Африку она ждет белого мяса. Она знает. Она старая, матерая.

Много и живо, однако с неизменным суеверным страхом обсуждалось, кто послужит лакомым кусочком. Молодые матросики, на которых указывали как на возможных козлов отпущения, готовы были лезть в драку. Им болезнь брата Франсуа показалась всего лишь провиденциальным указанием на будущего Иону. Однако Антони и Хуану (ибо молодой матрос мужественно держался рядом с хозяином) она принесла много часов опасного ухода за больным и долгое созерцание молчаливых страданий монаха.

Брат Франсуа заразился еще в Гаване, когда тайно ухаживал за несчастными, которых подкосила незатухающая в этом порту эпидемия. При появлении головных болей, слабости и ломоты в суставах он первый распознал свой недуг. Из лекарств на корабле были только обычная поваренная соль и слабительное. Последнее монах пил в огромных количествах, невзирая на опасность цинги. Тем не менее через несколько дней состояние его совсем ухудшилось.

Как только стало известно о его болезни – а скрыть ее не было, разумеется, никакой возможности – миниатюрный мирок "Ариостатики" распался на куски. Крепкая властная рука могла бы сохранить его целостность, но в благородном капитане доне Рамоне Луле властность и не ночевала. У него не было ни воли, ни решимости навести порядок. В тот же вечер, как в постели брата Франсуа поселилась желтая лихорадка, королевство "Ариостатики" разделилось на три сферы влияния.

Дон Рамон Луль, Эль-Польо и досточтимый Мария-Магдалена Сольер перебрались на шканцы, где под навесом из парусины растянули два гамака на троих. Им повезло, что погода стояла тихая. Только акула омрачала их благополучие. Капитан устроился, можно сказать, "с комфортом". У них с Эль-Польо был двухместный гамак. Рядом поставили капитанский сундучок с выдвижным ящиком, а на него – оправленный в серебро туалетный прибор. Это придавало маленьким шканцам будуарный вид, для Атлантики, по крайней мере, необычный. Первый же порыв свежего бриза разрушил бы это хрупкое щегольское сооружение, но свежего бриза-то как раз и недоставало. Таково было первое царство, в котором правил чисто номинальный капитан.

Вторым царством был кубрик, третьим – капитанская каюта. Кубрик отгородился и от каюты, и от шканцев. Смертельный страх заразиться, страх, ощутимый физически благодаря присутствию "верной подруги" сразу за кормой, служил надежным стражем границ.

Антони и Хуан вместе с братом Франсуа оказались отрезаны от всех. Собственно, им достались каюты и отсек трюма непосредственно под каютами, который, впрочем, как и все корабельные недра, справедливей было бы назвать нейтральной империей крыс.

Семнадцать временно присмиревших охотников за людьми укрепились в кубрике и проводили время сообразно своим наклонностям. Мятежную вольницу скорее раззадоривало, чем сдерживало влияние некоего Полифема, француза с Золотого Берега. Этот Полифем обладал одним глазом и одним ножом, причем и тем и другим мог внезапно поразить жертву даже и на расстоянии. То был человек, постоянно порождающий близнецов – Смуту и Смятение – в процессе партеногенеза.

Так что за несколько часов весть о болезни брата Франсуа ввергла "Ариостатику" в состояние вялотекущего мятежа. Как обычно, за логическими обоснованиями дело не стало. Все христиане на борту полагали, что зараза распространяется по воздуху и особенно по ночному воздуху. Соответственно, чем больше воздуха между тобой и больным, тем лучше. Это что касается логики и христианства. Иначе обстояло дело с мусульманами.

Они, как полагается истинным последователям Пророка, знали: смерть застигнет их там и тогда, где это будет угодно Аллаху. По этой причине им было все равно, приближаться к здоровым или к больным, ибо любое место на корабле было равно открыто нерассуждающим стрелам судьбы. Посему, невольники вечности, они оставались свободны. Силою обстоятельств управление кораблем почти полностью легло на мусульман-фулахов^[35]. Под предводительством великана Али-Бонго, они делали то, что требовал от них здравый смысл и редкие истошные выкрики дона Рамона. Эти выкрики, порой раздававшиеся со шканцев то ли по необходимости, то ли из прихоти, почти одни и напоминали о подобии флотского распорядка. Сеньор Сольер, помощник, замерял и наносил на карту положение корабля. Четверо магометан по очереди стояли у штурвала, безучастные ко всему, кроме торопливо обещанного им двойного вознаграждения.

За это их искренно презирали и обходили стороной, как возможных переносчиков заразы, свободолюбивые обитатели кубрика. Последние, отгородившись от шканцев санитарным кордоном, не собирались упускать вытекающих из этого преимуществ, на которые сразу указал им Полифем. Вахты отменились сами собой. Дни и ночи сравнялись – и те, и другие проходили в пьянстве, драках и хмельном сне. Единственное, что совершалось исправно – это набеги на съестные припасы в главном трюме. Когда ветер менялся, кто-нибудь из матросов нехотя соглашался поправить передние паруса, но не более того. Эта сладкая истома не распространялась на кока и его юнгу, которым под угрозой рукоприкладства велено было продолжать работу.

Таким образом, день ото дня "Ариостатика" приобретала все более грязный и запущенный вид. Стоячий такелаж обвис. На палубе скопились отбросы. Когда со шканцев предложили провести уборку хотя бы в санитарных целях, кубрик отвечал гоготом. Еду в деревянных плошках передавали офицерам через поручень. Потом пустые плошки полоскались за бортом в ведре. К несчастью, погода способствовала этому безобразию. Половину времени стоял мертвый штиль, и лишь изредка слабый ветерок приносил с собой теплый дождь. "Верная подруга" исправно пожирала все, что выбрасывали с корабля. Маленький складной стульчик, который дон Рамон как-то в гневе швырнул за борт, она проглотила, даже не поперхнувшись.

Тем временем Антони и Хуан нянчились с братом Франсуа. В свалившихся на его голову обстоятельствах Антони чувствовал себя совершенно беспомощным. Капитан, естественно, не преминул обвинить его в развале дисциплины. Безопасно сидя на крышке люка, дон Рамон с развязным красноречием обличал губительность двоевластия. Антони признавал, что в бранных жалобах дона Рамона есть доля истины. Но видел он и другое: капитан рад переложить на чужие плечи ответственность за то, чему виной его собственная слабость. Была у дона Рамона еще одна занятная черта: облегчив душу, он довольно возвращался на шканцы и там, ничуть не смущаясь своей нелепой позицией, ухитрялся, как доказывали звуки у Антони над головой, приятно проводить время.

По ночам через палубные доски, составлявшие потолок больничной каюты брата Франсуа, доносилось слабое треньканье гитары, мягкая поступь Эль-Польо в каком-то языческом танце и высокие рулады дона Рамона. Эти лирические проявления кубрик приветствовал рукоплесканиями и выкриками, в которых ехидство неразрывно мешалось с подлинным одобрением. По этим-то выкрикам, вою и улюлюканью Антони угадывал подлинную мощь своего противника. Он понимал – хотя кубрик временно и чурается капитана, между ними сохраняются некие братские узы, дурное преклонение перед беззаботным и беззастенчивым разгулом непотребства.

Дон Рамон был и впрямь столь простодушен в своей испорченности, что тому, кто еще страдал от пережитков совести, оставалось только восхищаться и завидовать. Людей, желавших без помех предаваться собственным порокам, это устраивало. Антони чувствовал, что в любой критической ситуации кубрик будет против него на стороне капитана. Он начинал понимать, что дон Рамон не так прост.

Возможно, и поблажки команде на то время, пока "Ариостатика" лениво ползла к Африке через экваториальную штилевую полосу, были даны с умыслом. Дон Рамон ожидал со временем пожать плоды своей снисходительности. Теперь Антони понимал, почему владельцы доверили ему судно. Возможно, они, хорошо зная свое ремесло, справедливо рассудили, что невольничьим кораблем должен командовать человек, начисто лишенный каких-либо остатков щепетильности. В любом случае, когда Антони попытается настоять на своих законных правах, разброд в команде будет капитану на руку. Это Антони тревожило. Когда произойдет прямое столкновение – в пути или по прибытии в факторию Гальего – он не знал. Теперь все зависело от его смекалки. Он уже обезопасил себя от насильственного вторжения. Они с Хуаном ходили вооруженными, и Сольер с доном Рамоном это знали. Антони чувствовал, что ни тот, ни другой не станет рисковать своей драгоценной шкурой. Тем временем капитан и помощник играли на шканцах в карты, надеясь, что "желтый Джек" без хлопот избавит их от незваных гостей. Это была вторая причина, по которой "карантин" соблюдался так строго.

– И как вам теперь ваш временный арест? – ухмылялся сеньор Мария-Магдалена Сольер в открытый люк. – Он ведь может перейти в бессрочный. – Помощник пожимал плечами. Али-Бонго получил распоряжение пресекать возможные вылазки из каюты.

Ни у кого не вызывало сомнений, что уж брат Франсуа покинет корабль почти наверняка. Средств удержать его не было практически никаких. Болезнь развивалась своим неизбежным чередом. Антони дни и ночи просиживал у постели монаха, стараясь по мере сил облегчить его страдания. По сравнению с этим все, пережитое на "Вампаноаге", казалось сущей безделицей.

"Конечно, – думал он, – мне не за что любить корабли. Мне на них не везет. Иное дело на суше". Какое-то время им с Хуаном пришлось совсем несладко. Они, как могли, приготовились пережить длительную осаду. А потом? "Но довольно каждому дню своей заботы", – говорил Антони себе. Конечно, все мрачно и неопределенно. Решив, что, пока стоит хорошая погода все равно ничего не изменится, он на время отложил свои тревоги и вместе с Хуаном целиком отдался уходу за больным.

Они перенесли его из темного узкого прохода, куда поместил его дон Рамон, в просторную кормовую каюту, откуда Антони в первую же ночь выставил капитана и его сердечного дружка. Большое окно с круглыми стеклышками в свинцовом переплете шло по длине кормы. После двух часов пополудни каюту заливало солнце. На полу сохранился вытертый ковер с невнятным гербом посредине. В одном углу ковра было темное, темнее других, пятно, о котором рассказывали мрачные байки.

"Ариостатика" была женщина с прошлым. Ее незадолго до Революции построил преуспевающий банкир, только-только получивший дворянство. Тогда она звалась "Марсельской Венерой". Рассказывали, что во время увеселительной прогулки в Неаполь владелец зарезал свою содержанку, в доказательство чему показывали пятно. История прочно прилипла к шхуне. Она перестала быть орудием забав и после долгих мытарств за бесценок досталась испанским работорговцам.

Было что-то несомненно зловещее в обшарпанной роскоши ее кают, где под слоем пыли поблескивали чудом уцелевшие серебряные украшения.

Антони и Хуан постарались по возможности прибраться. Однако, как ни плохо было брату Франсуа, когда они впервые внесли его в каюту, он немедленно уловил эту странную атмосферу.

Галльский юмор бывшего вельможи поблескивал в глазах монаха, когда тот глядел на грязный голубой потолок, где меж закопченных роз резвились пухленькие купидончики. Ему забавно было думать, что его принесли умирать в помещение, смутно напоминающее туберозовые духи дона Рамона. Обойщик, который отделывал каюту, явно был наделен особого рода талантом к пошлости, ибо сумел в серии штофных панелей придать невинной истории Поля и Виргинии весьма занятный колорит. У него повесть даже получила счастливое завершение.

Прямо над корабельной койкой, в которую положили брата Франсуа, Поль и Виргиния наслаждались тем блаженством, в котором отказало им целомудренное и трагичное перо изначального автора. Что такое искусство всеобще, трогательно доказывали грязные отпечатки рук, оставленные рабами во время последнего путешествия из Африки.

Какой-то огромный негр, похоже, пытался оторвать Виргинию от потолка. И поверх других грязных пятен тянулись полосы от двух тонких пальцев – Антони догадывался, что их оставил Польо, "цыпленок". Он почти видел, как запертый в одиночестве юнец пытается получить от обоев то, чего лишил его дон Рамон.

И все это забавляло брата Франсуа, ибо даже перед смертью он оставался французом. Когда его внесли в каюту, он вымучил галантную улыбку и заметил Антони, что читатель всегда желает счастливой развязки.

– Видите, – говорил он, указывая на потолок, – они хотели вырвать любовь из рамок воображения и трогать своими бедными грязными руками. Однако она осталась недоступной. Наше несчастливое время желает комедий. Я когда-то писал об этом. Задолго до Революции, еще до того, как начал жить по-настоящему. Тогда "Полем и Виргинией" еще зачитывались. – Он вздохнул и с видом завершенности откинулся на неопрятные подушки.

– Ладно, я попробую оправдать свои литературные воззрения, в самом скором времени завершив их достойной развязкой. Если нет, mes amis, простите меня за хлопоты, которые я вам доставлю.

Его уже лихорадило. В его речи проскальзывали юношеские интонации. Он говорил скорее как солдат, чем как монах. Но это длилось совсем недолго. Он взглянул на кормовое окно, на белый след корабля и колеблемую белую линию горизонта. Пузырящуюся пену чуть позади корабля рассекала апокалиптическая акулья пасть, словно мрачная эманация бездонной пучины. Горячечному сознанию монаха представлялось, что акулий рот устроен для произнесения одного лишь слова "Голгофа". Он закрыл глаза. Когда он снова открыл их на закате и устремил расширенные от жара зрачки на алое светило, он успел увидеть в коротких сумерках все ту же акулу, но чуть ближе. Он содрогнулся.

– Такими были бы люди, сын мой, если бы Господь не научил их милости.

Это были его последние осмысленные слова, обращенные к Антони до того, как рассудок помутился от жара. Оставшиеся сознательные минуты он посвятил молитве.

"Если можно, да минет меня чаша сия... Но да будет..." бормотал он. Он жестом попросил закрыть окно. Хуан и Антони зажгли тусклую лампу. – "Пришли нам Утешителя, Отче. Где двое или трое собраны во имя Твое... Ты помнишь..." – После этого он разговаривал только с невидимыми собеседниками.

Однако так силен был в этом человеке дух, что даже в последующие дни беспамятства он заполнял собой не только Антони и Хуана, но и всю неряшливую, безвкусную каюту. Антони не мог бы объяснить этого словами. Впечатление было столь неуловимо, что его нельзя было вычленить, но при этом вполне осязаемо. Личность этого человека, словно высвобожденная лихорадкой, приводила обоих его сиделок в постоянное приподнятое состояние. Они стали свидетелями и до какой-то степени соучастниками того ликующего восторга, в котором, как они теперь поняли, брат Франсуа жил постоянно. Антони даже дивился, как до болезни тот ухитрялся внешне сохранять видимость полнейшего спокойствия.

Ибо то, что носил в себе брат Франсуа, было мощно, ярко и стремительно, как прядающий с неба на землю огонь. Однако оно отнюдь не было мгновенным. Оно оставалось, подобно следу от молнии перед зрачками. Оно не было эфемерным. Это было естественное состояние раскрытого человека. Антони теперь понимал, почему крепкое сильное тело брата Франсуа производило впечатление изнуренности. Вспомнил первую встречу в Регле, когда ему показалось, что лицо монаха светится изнутри. Может быть, он был тогда неправ, приписав это особенностям света и тени в беседке.

Как же удивительна та мягкость, которая держит в узде этот мощный сгусток энергии! Откуда берется способность уравновешивать и направлять его?! Не странно, что мир боится таких людей! Не странно, что все, от генерал-губернатора Кубы до философа Чибо всполошились! Ощутили ли они присутствие зародышевого пузырька молнии? Положим, эта сила вырвется и озарит общество – что тогда? Антони сидел рядом с монахом, умиравшим в постели убитой шлюхи; смотрел на него – и не видел, не слышал ничего вокруг.

Ибо рядом с драмой этого духа, даже и при кончине, все остальное представлялось банальным; обыденная жизнь – вялой. Хотя свет, исходящий от этого человека, омрачала лихорадка, хотя молниеносное движение мыслей искажала болезнь, все равно, когда он лежал, обнаженный телесной слабостью, духовно нагой, нельзя было думать ни о ком и ни о чем другом.