Текст книги "Антони Адверс, том 2"

Автор книги: Герви Аллен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 27 страниц)

"Но увижу ли я ее вновь?" – думал он.

Глава XXXV. Временный арест «Ариостатики»

– Боюсь, сеньор, что должен буду сообщить вам неприятные вести, – сказал Лас-Касас, вместе с Антони провожая взглядом удаляющуюся Долорес. Она шла по тропинке, которую Антони не преминул запомнить. Даже теряя ее из виду, он различал за пальмами движения черного веера. Он повернулся и увидел, что заставил губернатора ждать.

– Это дон Хесус Блехо, el comandante de policia en Habana, – продолжал Лас-Касас, глядя на Антони с чуть насмешливой улыбкой. – Плохие же вести для вас таковы: вы покидаете Гавану завтра на рассвете.

Антони, как ни старался, не сумел скрыть изумление и разочарование. Он стоял, сжимая в руке розу и кусая губы.

– Por Dios! Вам пора собираться! – воскликнул губернатор с легкой досадой. – И все же, – добавил он, смягчаясь, – я вас не виню. Однако самый нежный предлог не оправдывает промедлений. Вы заметили, что здесь побывал интендант?

Антони кивнул, пытаясь изобразить интерес.

– Он пришел выразить протест по поводу того, что портовые власти задержали "Ариостатику". Дабы сохранить видимость, я вынужден был строго отчитать бедного дона Хесуса. – Он повернулся к полицейскому, который с обиженным видом переминался с ноги на ногу. – Надеюсь, теперь вы поняли, полковник.

– Коль скоро Ваше Превосходительство соблаговолили объяснить, – сказал тот.

Лас-Касас был сильно раздосадован.

– Видите, к каким уловкам я вынужден прибегать, – сказал он, теребя рукоятку шпаги. – Я обещал завтра же отпустить "Ариостатику" и даже притворился, будто впервые слышу о ее задержании. У нас осталось несколько часов. Мы завладеем ею сегодня ночью или никогда. Я приказал дон Хесусу, чтобы к полуночи его люди ждали в лодке у Маэнстрансы. К счастью, вы вполне можете полагаться на его преданность – он выберет самых надежных полицейских. Сразу после полуночи они вместе с вами высадятся на шхуну. Не отпускайте никого с корабля. Покажите капитану бумаги и проследите, чтоб он не дал знать на берег. До рассвета вы должны покинуть гавань. Полиция погрузится обратно в лодку и высадится где-нибудь возле Хибаноа. Дальше, сеньор, все зависит от вас. Он покрутил ус и взглянул на Антони с некоторым сомнением.

– Я обещал сделать все, что смогу, Ваше Превосходительство, – сказал Антони.

– Bueno! – воскликнул Лас-Касас. – Пришлось вас поторопить, но это может еще обернуться к лучшему. Завтра интенданту сообщат, что "Ариостатика" отпущена по его требованию. Он решит, что капитан, не теряя времени, снялся с якоря. И даже не ошибется. – Он уже увереннее покрутил ус.

– Вам потребуется несколько часов, чтобы собраться в дорогу, дон Антонио. Возьмите оружие, – добавил он многозначительно. – Однако вам придется еще раз вернуться во дворец за окончательными документами об аресте и разрешением на выход из порта. Их подготовит мой личный секретарь. Если сможете, возвращайтесь к одиннадцати часам. Документы будут готовы и подписаны к этому времени. Вы найдете дона Эстебана в приемном покое, в "аквариуме". – Он рассмеялся. – Что-нибудь еще? Ах, да! Пропуск во дворец на сегодняшнюю ночь, конечно. Что? Еще не все? Мне казалось, я все предусмотрел.

– Не совсем, сударь, – сказал Антони не слишком уверенно.

– Ах, извините нас на минуточку, дон Хесус, – сказал Лас-Касас. Они с Антони несколько раз прошлись взад-вперед по тропинке. Команданте ждал возле скамьи.

Наконец губернатор облегченно рассмеялся.

– Я думал, вы решили в последний момент отказаться или выставить новые денежные условия, – сказал он. – Я к этому привык.

– Нет, нет, – отвечал Антони. – Я не собираюсь с вами торговаться. Я взываю к вам, как к человеку чувствующему и понимающему. Я уезжаю – кто знает, что со мной будет? Всего полчаса, Ваше Превосходительство. Возможно, никогда больше... quien sabe?

– Ах, quien sabe? – отозвался Лас-Касас. – Но что скажет дама? Вы знаете, здесь я не распоряжаюсь.

Антони разжал ладонь и показал розу.

– Madre de Dios! Вы опасный человек! Я вовремя вас спроваживаю. Но это и будет вашим пропуском. Полчаса – пятнадцать минут, если у вас плохой голос. Мои окна тоже выходят в патио.

Антони еще некоторое время пылко упрашивал. Наконец губернатор рассмеялся и кивнул.

– Но я прикажу обыскать гитару на предмет спрятанного оружия. Это поможет команданте сохранить лицо, и, возможно, убережет вас от опасной ссоры. Он баск, и потому твердолоб. Кстати, держитесь с ним подчеркнуто учтиво. В наших планах ему отведена большая роль.

– Какая наименьшая сумма не оскорбила бы его честь, сударь?

– Рискну предположить, что не меньше ста долларов, – улыбнулся Лас-Касас. – Но я имел в виду не только это. Он немного переживает, что его перевели из полка в полицию. Гордость, понимаете ли.

– Большая радость действовать заодно с таким храбрым офицером, – сказал Антони, когда они подошли к команданте. – Его Превосходительство говорил о ваших неоценимых услугах. Дон Хесус, я польщен.

Раздувшись от удовольствия, полицейский поклонился.

– К вашим услугам, сеньор. Как прикажет Его Превосходительство – и вы.

Лас-Касас был тоже втайне доволен. Полиция, наравне с гарнизоном, была его главной опорой.

– Выпишите пропуска для дона Антонио и его слуги, – сказал губернатор, – и для гитары. – Он улыбнулся. – Если предъявитель пропуска окажется вечером в патио... надеюсь, вы не станете поднимать тревогу, дон Хесус. Заговор направлен не против меня. Кстати, я вообще ни при чем.

– Вы всего лишь привязываете меня к себе нежными путами, – сказал Антони с глубоким поклоном.

– Ах, в этом еще предстоит убедиться, – заметил губернатор. – Как вы сказали, quien sabe? А теперь adios, дон Антонио. Желаю удачи во всех ваших начинаниях. Дон Хесус поедет с вами до Реглы. Поспешайте. И не забудьте о другом деле, полковник, – крикнул он им вслед. Полицейский обернулся и еще раз отдал честь.

Глядя с верхних ступеней в сад, Антони видел, что генерал-губернатор Кубы стоит у фонтана и курит сигару. Через полчаса, в течение которых он подгонял сперва возницу, потом гребцов, Антони ворвался на террасу Чибо с вестями.

Но Чибо не позволил себя торопить. Он ужинал, наслаждаясь короткими тропическими сумерками. На жаровне что-то громко булькало в большой супнице.

– Сядьте и отведайте помпано, – сказал он. – Нежнейшая рыба. Единственная, которую я ем. Жареного ямса? Да! Я настаиваю! Разве простое путешествие в Африку может помешать такому ужину? Ах! Что вы теряете! Завтра я собирался угостить вас и отца Траяна обедом в ознаменование чуда. А вы вместо того будете в море! Ах, да, вам надо собраться. Давайте я покажу вам кое-что, раз уж вы отправляетесь в Африку, страну слуг. Садитесь, пейте вино. Не надо суетиться только из-за того, что отправляетесь в путь. Чича, пришли сюда Тамбо, Юнису и трех ребят посмышленнее. Да, и разбуди сеньора Родригеса. Бегом!

Через несколько минут названные лица, белые и черные, появились в комнате. Откинувшись на стуле со стаканом малаги, Чибо отдавал распоряжения.

Он велел принести на веранду сундуки Антони. Пока рабыни их перепаковывали, молодые негры внесли несколько ящиков, больших, черных, окованных железом и снабженных тяжелыми замками. При свете свечи Карло составил список, следуя которому слуги принялись укладывать в эти ящики такие разнообразные припасы, одежду, еду, меновые товары, предметы роскоши и повседневного обихода, что Антони только дивился.

– Когда завладеете шхуной, повесьте на вантах зеленый фонарь, и я тут же пришлю все это на борт. Слуги будут ждать в нагруженной лодке у верфи. Поставьте сундуки так, чтобы можно было за ними приглядывать. Помните, вы вступаете в воровской мир. Вам предстоит похищать людей, потому не удивляйтесь, когда те в свою очередь будут тащить у вас все, что плохо лежит. Не думайте о моральной стороне дела и не философствуйте понапрасну. Запирайте на замки. Я пришлю вам все необходимое на год. Это будет первая графа в наших взаиморасчетах. Удачно, что Мозес прислал все ваши полотняные костюмы. Они вам пригодятся. Рио-Понго – это нечто среднее между турецкой баней и духовкой. Ночи иногда прохладны.

Целый час Карло говорил только об Африке и работорговле. Он сообщил кучу подробностей и дал множество полезных советов. Рассказал, как будет распоряжаться кораблями, которые Антони пришлет. Выпил две бутылки вина и описал факторию Гальего возле Бангаланга, соседние племена, мусульман, которые приводят из глубин материка торговые караваны. Он даже упомянул растущее движение противников рабства в британской Палате Общин и его возможные последствия для торговли вообще. Под конец лекции, иначе не назовешь, он вручил Антони два ящичка английской работы. В большом лежали два богато изукрашенных пистолета, в маленьком набор бритв, по одной на каждый день недели.

– Не пренебрегайте ими, – сказал он. – Когда сделаетесь похожи на туземца и по внешности, и по поведению, пора уезжать из Африки. Даю вам два, от силы три года. Это больше обычного. В синем аптечном ящичке – главным образом кора хинного дерева. Объяснения, как ею пользоваться, я прикажу прибить гвоздями на крышку с внутренней стороны. Следуйте им, или вы умрете. Вам приходило в голову, что вы можете умереть? Нет? Так вот, можете. И даже умрете. Постарайтесь это отдалить. Вечной жизни следует разумно избегать, вне зависимости от того, существует она или нет. Quien sabe! Чича, еще бутылку вина.

Тем временем луна затопила патио. Сундуки обвязали веревками. Антони напоследок заглянул в свой собственный, тот, в котором лежал секстан. Маленькую мадонну он упрятал поглубже в одежду. Как странно, что она тоже едет в Африку. Не сиди рядом Чибо, он бы взглянул на нее разок. Однако не хотелось выслушивать даже и добродушные колкости. И так трудно сосредоточиться на словах Чибо, когда голова идет кругом от мыслей о Долорес, от лунного света, от приключений, которые обещает эта ночь. Антони удерживала только невероятная доброта хозяина и житейская мудрость его поучений.

Он послал за Хуаном. Тот явился, улыбающийся и в новом наряде.

– Си, си, сеньор, я готов. Си, гитара со мной.

Антони сходил надеть плащ и вернулся к Чибо попрощаться. Потом кое-что вспомнил.

Он развернул одежду, которую снял утром у портного, и вынул оттуда часы. Он подарил Чиче хамелеона на золотой цепочке. Она повесила его на шею, и ящерка все время лезла вверх по ее груди. Наверно, из-за этого-то девушка без умолку смеялась и плакала, не забывая правда, про крепко зажатые в ладони несколько монеток, которые Антони ей дал. Она так благодарили, такими благословениями напутствовала, что ему стало стыдно. В конце концов он видел во сне не ее, а какую-то другую женщину. Видя его серьезное лицо, Чибо рассмеялся.

– Не стоит так убиваться из-за того, что оставляете на груди у девушки хамелеона. Ха, Тони, какие мы совестливые. Выпейте вина. Я приберег его напоследок.

Он почтительно смахнул паутину с маленькой зеленой бутыли и осторожно наполнил два бокала. Это было очень старое и выдержанное монтраше.

– Храни вас какие ни на есть боги, – сказал он. Они чокнулись.

Чибо проводил Антони до верфи. Им пришлось еще раз пересечь залив. Черные тела гребцов поблескивали в лунном свете. Кто-то сонно отбивал ритм.

– Понимаете ли вы, насколько я вам благодарен, Карло? – сказал Антони. Непонятно было, плещет ли это вода или кто-то вдалеке ударяет в ладоши. Чибо потуже подтянул кушак. Хитрое, как у сатира, лицо в лунном свете разгладилось и казалось совсем юным.

– Пустяки, – сказал он. – Мы не могли не подружиться. Вспоминайте обо мне, мой ссыльный философ.

– Adios, Карло! Прощайте, прощайте!

– Надо было вам дождаться завтрашнего пира! Я пришлю вам вина. Выпейте за... – Голос Карло несся вдогонку отходящей от берега лодке, заглушаемый быстрыми ударами весел и плеском волны. Чернокожие гребцы дружно налегали на весла, рассчитывая на щедрое вознаграждение. Антони обернулся и помахал белой шляпой.

Ночь была дивная. Гавань пылала серебром, луна висела прямо над головой. Город мигал тысячами огоньков. Хуан вытащил гитару. Лодка призрачно пронеслась мимо корабля, на шум весел из-за фальшборта выглянули вахтенные. Подчиняясь зычным командам молодого испанца, шестеро негров гребли, как один человек. При каждом гребке Антони чувствовал на щеках легкий холодок ветра. "Долорес, Долорес!" Он на время позабыл про "Ариостатику".

Перед его глазами пылало бледное лицо юной испанки. Это не была расплывчатая зрительная мысль о ней. Когда Антони глядел на Лос-Молинос, ему казалось, что он и впрямь видит отражение ее лица перед самой лодкой. Ее напевный голос звучал в его ушах. Какое-то время она владела им целиком. Когда в голове прояснилось, Антони обнаружил, что раскачивается в такт движению весел и Хуановой баркаролле, а Гавана уже значительно ближе. Огоньки в заливе сместились.

Антони глубоко вдохнул теплый соленый воздух. Сегодняшний вечер принадлежит ей и ему. Он живет сполна, живет настоящей минутой. Он, впервые в жизни, властен распоряжаться событиями. В Гаване дела складывались как нельзя лучше. Теперь он должен позаботиться, чтоб они вели себя так и впредь. Последний его вожатый исчез; оборвался на полуслове в Регле.

Антони был рад, что расстался с Чибо. Он привязался к нему, он ему благодарен. Да, но хорошо, что он сидит в лодке, занятый собственным делом, сам держит румпель. С ним только слуга. Bueno, так и должно быть.

Он завладеет "Ариостатикой" и поведет ее в Африку. Как, неизвестно. Но он верил в свой успех, верил в себя. От выпитого у Чибо вина город и залив были чуть красивее, чем просто от лунного света. Это был немного безумный, искаженный мир Долорес и неведомых приключений, славных, прекрасных, волнующих. Этот мир не имеет конца. В нем нет места смерти и поражению. Радости его неисчерпаемы, как и способность радоваться. Он суров, реален и юн. И все же – он прекрасен, как мечта, он – лунный свет и сумасшедшая музыка на воде.

Антони уверенно выпрямился и взял управление в свои руки. Чуть отклонившуюся от курса лодку он направил прямо на огни пристани. Он велел Хуану убрать гитару, а гребцам – грести ровнее. Он заметил, что "Вампаноаг" снялся с якоря и скользит в дальнем конце залива. Надо полагать, капитан Джорхем распродал последние статуи. Что ж, усвоенное на "Вампаноаге" пригодится теперь. Прощай, "Вампаноаг"! Прощай, все!

Они подошли к причалу. Антони дал загребному золотую монету для команды. Благодарности и пожелания счастья неслись ему вслед, когда он легко поднимался по ступеням. Через минуту он уже летел в экипаже через темные узкие улочки старого города.

За городской стеною лошади перешли на быструю рысь, и еще резвее побежали по ровной белой дороге в тенях призрачных пальм, которые двойным рядом резных плюмажей тянулись вдоль бесконечной аллеи. Здесь, в долине, лежала тонкая муаровая мгла, она напоминала о северной прохладе, о запахе тяжелой росы на траве и листьях, о слабом мерцании зелени в туманном свете луны. Лошади неслись галопом, думая, что бегут к дому. К предвкушению радости добавился восторг полета. С ними летела божественная бесшабашность. Голос Хуана, выводивший андалузскую любовную песню, отдавался над пустыми плантациями как зовы неземной, поэтической охоты. В отдалении выли собаки. У дверей хижин черные фигуры, подсвеченные оранжевыми сиянием изнутри, провожали взглядами несущийся экипаж. Наконец возница остановил коней у придорожного родника.

– Если он напоит их сейчас, у них будет запал, – сообщил Хуан.

– Пусть, – отвечал Антони, – мне все равно, лишь бы они довезли нас до сада.

Он слушал, как лошади хлебают и отдуваются, как шумит, низвергаясь в озерцо, вода. Лунный луч падал на ручеек, сбегавший по траве и мху с крутого склона. Все, кроме этого освещенного пятачка, было в глубокой тени. Глаз невольно замирал на искрящемся водопадике, словно на миниатюрном освещенном пейзаже.

Это длилось всего несколько минут, но, пока Антони разглядывал причудливую маленькую Ниагару, которая, мнилось, бежала из тропической страны фей через легкую дымку венериных волос, коралловая красавица-змейка приползла к озерцу напиться. Под луной ее яркая кожа казалась темным янтарем. Так изящны были ее движения, так грациозны и первозданны, что в них не было и капли зловещего. Черной раздвоенной молнией мелькал крошечный язычок, разгоняя по воде почти невидимые круги. Луна вспыхивала в миниатюрном зрачке. Тут одна из лошадей с шумом втянула воду. Змейка исчезла.

Антони глядел на нее без всякой задней мысли, как Адам до своего падения мог глядеть на первую змейку в Раю. Он чувствовал, что она придает тропической ночи выражение и смысл на языке, выходящем за пределы слов.

Хуан оказался плохой Кассандрой. Крепких маленьких лошадок не так легко было опоить. Через десять минут они были в Лос-Молиносе.

По светящимся окнам центрального эркера Антони понял, что секретарь еще работает, хотя время уже шло к полуночи. Часовой не хотел впускать их, несмотря на пропуск. Время позднее, и он оглядывал посетителей, и особенно гитару, с подозрением. Он обыскал инструмент. Подошел сержант, но и он не умел читать. Пришлось в конце концов послать за команданте. Пока они ждали, Хуан натягивал струны и причитал. Он боялся, что потерял настрой. Но вот наконец явился дон Хесус, и ворота отворились.

Поднимаясь по широким ступеням в приемный покой, Антони не упустил случая вложить в ладонь команданте "наименьшую сумму, которая не оскорбила бы его честь". Очевидно, на такой случай дон Хесус имел нечто вроде специального потайного кармана, поскольку стопка золотых монет исчезла, как не бывало. Она не звякала и не выпирала. Команданте ничуть не изменился, разве что стал чуть дружелюбнее и развязнее. Его левое веко, левое плечо и левый эполет обвисли. На эту же сторону съехали усы, и он слегка припадал на левую ногу. Антони гадал, не с этой ли стороны припрятано золото. Дон Хесус явно предполагал, что Хуан останется в прихожей, но, когда тот прошел с хозяином, возражать не стал.

– Когда закончите, сеньор, найдете меня внизу, – сказал он. – Нам желательно быть в доке не позднее чем через два часа. Светает рано, а дон Эстебан засиделся над бумагами дольше, чем мы думали. Если потребуется, я разбужу Его Превосходительство, и он их подпишет, но, думаю, вы закончите раньше, чем он уйдет почивать. В доке все подготовлено. Я отдал последние распоряжения час назад, на обратном пути из Реглы. – Он отворил Антони дверь, извинился и ушел вниз.

Когда Антони с Хуаном вошли, секретарь поднял голову и кивнул. Он представился немного нервно.

– Мне нужно еще по меньшей мере полчаса, дон Антонио, сказал он. – Очень долго переписывать в трех экземплярах. Все три должны нести собственноручную подпись и печать. Сожалею, что задержал вас. Не соблаговолите ли присесть? Правда, стулья не слишком удобные. – Он скривился и заерзал, подозрительно разглядывая гитару. Потом снял нагар со свечей и поспешно возобновил работу. Антони поблагодарил, и они с Хуаном опустились на стулья по двум сторонам большого портрета дона Филипа IV.

Было тихо, слышался только скрип секретарского пера, да поступь часового внизу. Секретер, за которым дон Эстебан быстро и усердно строчил, был ярко освещен свечами, еще одна свеча горела в канделябре у входной двери; остальное помещение заполнял лунный свет и черные, колышущиеся тени пальм.

"Всем офицерам, служащим, капитанам и шкиперам, всем верноподданным слугам испанской короны: по выходе доброго корабля "Ариостатика" из нашего порта Гавана на Кубе..." – выводил секретарь третий раз за вечер.

Тихо отворив скрытую за портретом дверь, Антони и Хуан растворились на темной крутой лесенке.

Под луной вчерашний тенистый дворик преобразился. Длинные серебристые лучи пробивались через пальмовый потолок, обращая патио в сказочный лес, где в понижениях тропинок собирались озерки белесого тумана. Единственной узнаваемой приметой оставался фонтан посреди лужайки.

Антони надеялся увидеть освещенные окна. Но за пальмовой чащей темные стены дворца были безжизненны. Он полагал, что догадывается, где ее покои – в направлении тропинки, по которой она ушла вечером. Однако он не мог знать наверняка. Они дошли до фонтана. Антони снова огляделся. Ни огонька. Только мигают светляки. Ладно, он попробует.

– Пой, Хуан – от всего сердца!

– Вы говорили, дама хороша собой?

– Прекрасна, как ночь! – воскликнул Антони с дрожью волнения.

– Тогда вот это! – сказал Хуан.

Струны заиграли вступление. И вдруг древний двор Лос-Молиноса заполнила еще более древняя баллада.

На середине второго куплета молодой тенор остановился. Оба ждали. В двойном окне над балконом блеснул свет. Снаружи часовой перестал ходить. Казалось, весь дворец прислушивается. Антони чувствовал, что кто-то вышел на балкон. Он взбежал по ступеням, поднял лицо и различил лунный отблеск на золотых эполетах. На балконе стоял Лас-Касас. Это в крыле, противоположном тому, в которое, Антони думал, она ушла. Хуан снова запел.

А если она так и не даст о себе знать! Как посмеется губернатор! Вот зажегся еще свет. Но не там же, ниже. Хуан снова замолк. Антони вслушивался. Тихо, только слышно биение собственной крови. Ни звука, ни знака от нее.

Тут в другом конце сада раздался тихий хлопок в ладоши. Антони выхватил у Хуана гитару и взбежал по ступеням, и дальше вдоль тропинки, по которой она вечером ушла. Он увидел свет одной свечи на втором этаже. Он выбежал из-за пальм и оказался у восточной стены патио. Прямо перед ним была тяжелая чугунная решетка. Кто-то стоял в окне. Он едва ее различал. Она была в белом, что-то темное закрывало ее волосы. Он мягко провел рукой по гитарным струнам. Ответом ему был легкий стук веера по подоконнику.

– Сеньорита, – сказал он, – я пришел попрощаться и поблагодарить за розу.

– Это действительно вы, дон Антонио? Где вы отыскали свой голос? У меня в волосах есть еще роза. Спойте, и я осыплю вас лепестками.

Он подошел ближе стене и, глядя вверх, увидел ее закинутые за голову голые руки. Несколько белых лепестков усталыми мотыльками запорхали в воздухе. Словно нищий, он подставил шляпу, выпрашивая еще.

– Вы уже получили свою награду, – прошептала она. – Будет еще песня, будут и лепестки. – Она снова рассмеялась.

– Ах, Долорес, ради всего святого, не мучь меня. Ты знаешь, что свой поющий голос я оставил у фонтана. Сегодня мне мало розы.

– Вам не по вкусу мои цветы? – сказала она.

Он подошел ближе к стене и протянул руки к окну.

– Сойди вниз! – прошептал он.

Словно в насмешку, она уронила цветок ему на грудь.

Он поймал розу и продолжал молить. Сотни нежных слов, которых он, казалось, и не знал прежде, лились с его губ. Если бы только она спустилась к нему, на одно только мгновение!

– Долорес, Долорес! Ужели вы не знаете, что несколько минут, отпущенные нам в этой жизни, истекают? Сегодня я отправляюсь на другой край света. Сейчас! Через несколько минут я должен буду вас покинуть. Ужели вы останетесь там, наверху? Спуститесь, о Печаль Фонтана, не дайте моему сердцу погибнуть во цвете лет! Долорес, Долорес! – Он снова и снова шептал ее имя. Потом голос его сорвался. В наступившей тишине он услышал, что у нее перехватило дыхание.

– Отнесите гитару слуге и велите ему петь...

Господи, неужели это все? Он обессиленно прислонился к стене.

– ... тогда они подумают, что вы тоже у фонтана. У нас будет несколько минут...

Значит, осужденный на казнь получил отсрочку!

– ... когда вернетесь, я буду у калитки. Скорее!

Свеча погасла. Антони схватил гитару и бегом бросился к Хуану. Когда он снова бежал, спотыкаясь, по тропинке, голос у фонтана уже пел. Она стояла за дверной решеткой. Лицо ее обрамляли чугунные листья. Он просунул руки через прутья, сомкнул пальцы на ее затылке, нежно притягивая к себе ее лицо. Она не противилась. Долгую минуту он целовал ее губы. Наконец она разомкнула его руки. Что тронуло его сильнее всего, так это влага, которую он ощутил на ее щеках.

Он снова тянулся к ней через решетку, но она рассмеялась и поймала его запястья.

– Антони! – сказала она, удерживая его руки, словно молила о передышке. – У вас неправильные запонки! Жемчужные! – Она подвела его руки к лунному лучу. – Мне бы следовало вас прогнать.

– Это так ужасно? – встревоженно спросил он. – Скажите мне, скажите, чем я провинился?

– Разве вы не знаете, что вдали от дамы кабальеро может носить только сердолики? Это знак, что сердце его кровоточит. Жемчужины означают, что невинная близка. – Она хихикнула.

– Значит, мои не лгут.

– Вы так уверены? – воскликнула она, притворяясь, что хочет отстраниться.

– Нет, нет, только сердце мое смеет надеяться. А теперь скажите, скажите мне раз и навсегда. Я неправ?

– Ты сам знаешь. – Она припала к нему на грудь.

– Обещайте, что не забудете меня, Долорес. Если я никогда не увижу вас, если вы услышите, что я пропал без вести, если вы выйдете замуж и я никогда больше не смогу с вами говорить, вы не забудете, что мы любим друг друга? Если наши губы никогда не смогут этого произнести, мы все равно будем знать. Скажите, что, если я когда-нибудь вернусь, вы будете здесь. – Он жарко поцеловал ее в губы.

– Если вернетесь, – отвечала она, глядя на него с обреченной покорностью любви. Она прижалась лицом к его груди. – Если когда-нибудь вернетесь.

Они стояли, приникнув друг к другу, разделенные холодной чугунной решеткой.

– Ах, я боюсь, – прошептала она, – боюсь, что всегда будет так. – Она коснулась решетки. Он поймал ее руки, прижал к губам.

У фонтана предостерегающе свистнули.

– Вам пора! – Она оттолкнула его.

– Долорес! Мы можем никогда больше не увидеться!

– Нет, нет, – воскликнула она. – Сердце мое вернется ко мне!

Ключ заскрипел в замке. Решетка распахнулась, Долорес оказалась в его объятиях. На секунду мир умер для них совершенно. Они бросили его, чтоб укрыться друг у друга на груди.

Заливистый свист Хуана воскресил время. Они стояли, свист отдавался в их ушах – пронзительный рок! Антони что-то выкрикнул, не желая смиряться. "Ш-ш", – сказала она, поцеловала его и вырвалась. Решетка тихо затворилась, Антони остался один. Когда он бросился на решетку, Долорес за ней уже не было.

– Сеньор, – позвал испуганный голос Хуана. – Сеньор!

Антони застонал.

– Губернатор дважды посылал за вами. Сейчас он спустится сам. Поторопитесь.

Они бегом бросились к фонтану. Кто-то сидел на скамье и курил. К огромному облегчению Антони это оказался не губернатор, а дон Хесус.

– Его Превосходительство подписал бумаги и ждет вас, – мрачно сказал полицейский. – Надеюсь, вы сумеете объяснить ему свое появление в саду? Моя обязанность следить, чтобы сюда не проник никто, даже особы, пользующиеся расположением Его Превосходительства! – Дон Хесус был сердит и глядел подозрительно, особенно на Хуана.

– Всю ответственность я беру на себя, – поспешил заверить Антони. – Поскольку я отбываю немедленно, Его Превосходительство оказал мне сегодня исключительную милость. На то есть важные причины. Без сомнения, дон Хесус, как галантный кабальеро, вы не потребуете, чтобы я объяснил!

Дон Хесус поклонился немного холодно, однако сумел изобразить улыбку.

– Позвольте поздравить вас с замечательно красивым голосом. – Он явно чего-то недопонимал. Они вместе поднялись по ступеням, Хуан следом. Вдруг, по направлению, которое выбрал дон Хесус, Антони стало ясно, что тот не знает о потайной лестнице.

"Вот почему он так рассержен и смущен", – думал Антони, когда они шли к главным воротам. Команданте сурово глянул на часового.

– Клянусь честью, ваш человек не имеет ничего общего с моим проникновением в сад, – сказал Антони. – Пусть вас это не тревожит.

Дон Хесус немного повеселел и кивнул.

– Что ж, – сказал он, – сеньор, я буду ждать вас здесь. Нам уже пора быть в доке.

Антони принял бумаги у дона Эстебана. Тот держался чуть более почтительно, чем прежде.

– Его Превосходительство просил меня пожелать вам, – он педантично прочел по бумажке, – чтобы вам повсюду сопутствовали удача и расположение, которые вы обрели в Гаване.

– Передайте Его Превосходительству мою глубочайшую признательность и заверения в моей полнейшей преданности, сказал Антони. Чинный маленький испанец записал это на бумажке. Потом вручил Антони документы, принял расписку и поклонился.

– Buenas noches, senor.

– Buenas noches.

Через минуту Антони уже несся по дороге к городу бок о бок с доном Хесусом. Хуан сидел на козлах. Луна клонилась к западу. Было уже больше трех часов пополуночи, когда лошадиные копыта гулко застучали под древними каменными сводами Маэстрансы.

Дон Хесус был человек прозаичный. Несколькими часами раньше он арестовал брата Франсуа в Регле, испытав при этом не больше угрызений, чем садовник, который снимает с цветка улитку. Он был баск, и случись другому европейцу увидеть, что творится в его голове, он бы подивился прямолинейности открытого дону Хесусу мира. Именно поэтому он и был образцовый полицейский. Его поведение всегда было почти безупречно. Он все принимал "как есть". Будь он наделен хоть крупицей воображения, из него мог бы получиться диктатор. Но, будучи начисто лишен этого качества, он оставался команданте полиции под началом генерала Лас-Касаса. По этой же причине любая непредвиденность повергала его в полнейшее недоумение. Почему например, отец Траян, мирный приходский священник, отколотил обломком весла четырех лучших полицейских, когда те забирали брата Франсуа из его сада? И почему брат Франсуа вырвал из рук отца Траяна весло и бросил на землю? Как глупо! Он безуспешно раздумывал об этом по дороге из Лос-Молиноса, сидя рядом с молодым сеньором, которые прошел в сад, по всей видимости, через стену. Странная ночь. Уж побыстрее бы она кончалась. Губернатор над ним, похоже, посмеялся – quien sabe? и даже дону Хесусу заброшенные доки Маэнстрансы в свете садящейся луны виделись немного утомленными.

И впрямь, ни одно здание в Гаване не было так обременено суетными воспоминаниями, как Маэнстранса. В тихой тропической ночи клочья морского тумана проплывали через приземистую звонницу, чьи колокола, бывало, провожали идущие в Испанию корабли с сокровищами, и казалось – это судьба выдергивает последний обрывок счастливой нитки из ушка сломанной иглы. Лишь приблудный испанский фрегат, случалось, заходил теперь сюда на починку, проклиная сомнительные останки былого великолепия.

Брошенный док спускался к пустой набережной, которую загромождали старые пушечные ядра и зеленые от времени пушки, отлитые давным-давно в бесполезные ныне формы. В пушках гнездились крысы, их писк раздавался теперь в неплодном лоне громов. В молчаливом канатном дворе высились краны для натягивания такелажа, и в свете звезд казалось, что на них болтаются обрывки чудовищной паутины. Дозорные почили. Там и сям нос разбитого и брошенного галеона торчал под немыслимым углом. Вонь медленного отлива, сточных канав и гниющего тикового дерева щекотала Антони нос, пока они брели через мглистое корабельное кладбище, где из склизкого ила торчали кости монархии.