Текст книги "Антони Адверс, том 2"

Автор книги: Герви Аллен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 27 страниц)

Антони положил свою ладонь на его руку. Он понял, чем этот человек гордится больше всего. "Корабль – не худшее божество, подумал он, – особенно, если это – богиня".

– Ну, ну, – произнес он вслух. – Вы из Толедо, как мне сообщили, из семьи Матанса! Не забыли этот вкус? Нам повезло, последний корабль доставил... – Он аккуратно вытащил пробку и налил капитану. Тот отхлебнул.

– Перальта, сеньор. Dios de Dios! Следующей вы предложите мне форель из Тахо! Ах, цвет, как воспоминание о мускате, букет! Это само Толедо. – Он прикрыл глаза. – Я вижу Пуэрто-дель-Сол. Видели вы женщин Толедо? Они ходят в черных атласных тапочках по острым-преострым камням мостовой, и никогда не касаются их сводом стопы. Крепкие маленькие арки над миллионами острых самоцветов! Толедо! – Он открыл глаза. Вид у него был немного дурацкий.

Антони снова наполнил бокалы.

– Gracia, gracia.

– A "La Fortuna", si? – сказал Антони.

– Ah, Madre de Dios, senor, – пробормотал капитан, опрокидывая второй бокал перальты. – Ты понял!

Антони рассмеялся, капитан поспешил объяснить.

– Большое облегчение – увидеть все это. – Он одобрительно повел рукой. – Об Африке и вашем промысле рассказывают немало ужасного. Верно, Чибо умеет убеждать, и "Ла Фортуна" простаивала без дела. Но я все равно не подверг бы ее риску, когда бы Чибо не пригласил меня посмотреть последний присланный вами груз. Madre! Корабль, маленький "Сан Пабло" блистал чистотой, черномазые веселились и танцевали. На них нельзя было смотреть без смеха. Они радовались, что оказались на Кубе. Вам следовало бы видеть. Каждому дали красную шапку и попону. Они позабыли своих друзей и родину, они скакали и прыгали, как обезьяны, и надевали новую одежду задом наперед. Вообразите! Когда подъехала телега, они поразевали рты – они не знали, что животное можно приспособить к работе. Потом подъехал чернокожий форейтор, в небесно-голубом сюртуке, белых панталонах и шляпе с серебряным галуном. Они трогали его начищенные сапожки, смотрели, как он спрыгивает с гарцующей лошади и запрыгивает обратно, звеня шпорами. Он щелкнул бичом и сказал, как замечательно быть рабом у белого человека. Они ему поверили. Они и не видели такой жизни. Они все тыкали пальцами в счастливого собрата. А сколько за них заплатили на аукционе! Ах, там, правда, было не так радостно. Женщины плакали из-за детей. – Он замолчал, немного опечаленный.

– Я не сомневаюсь в ваших словах, – сказал Антони. – Я не видел, как выгружают наш товар в Гаване, но знаю, как живут негры здесь, и уверен, что на Кубе им лучше. Видите ли, многие забывают, что эти люди и в Африке были рабами. Их берут в плен, обращают в рабство за долги, за преступление, за ворожбу. Любой предлог хорош, чтоб сделать мужчину рабом и женщину рабыней. Могущественные племенные вожди считают слабых и обездоленных ходячим капиталом и получают проценты, заставляя их трудиться. Таким образом эта часть света не только кормится, но и существует спокон веков. В целом в Америке на плантации у европейца неграм живется лучше, чем на родине. Меньше опасностей, условия более сносные. Даже тамошние тяготы – ничто по сравнению со здешними. Я слышал, самые жестокие хозяева – англичане. Вроде бы на Ямайке рабам приходится еще хуже, чем в Африке.

Антони поднял глаза и увидел, что Фердинандо улыбается.

– Сеньор Адверс иногда бывает красноречив, капитан, – заметил управляющий. – Ему следовало добавить, что гораздо меньше людей обращали бы в рабство, если бы не искушение вещами, которые привозит белый человек.

– Да, – нехотя согласился Антони. – Верно. Странно думать, но именно желание европейских купцов сбывать ткани, огнестрельное оружие, ром и мануфактуру побуждает здешних вождей торговать рабами. Это, и потребность Америки и Вест-Индии в дешевой рабочей силе. Вот две силы, которые толкают Новый Свет.

– Толкают куда? – вмешался брат Франсуа, который до этого говорил с Нелетой.

– Ах, отец, не буду с вами сегодня спорить, – рассмеялся Антони. – Вы не торговец. Святой отец все это не одобряет, пояснил он капитану. – Свое время он проводит, стараясь облегчить участь тех, кого пригоняют караванщики. Завтра я покажу вам его добрые дела. Они, ну... замечательны. Я, как могу, помогаю. – Он нахмурился. – Попробуйте мяса по-арабски, капитан. Это баранина с рисовыми шариками, вареная в молоке. – Он наполнил дону Руису тарелку и подлил вина.

Капитан и Фердинандо занялись едой, изредка обмениваясь новостями торговли. Брат Франсуа молчал. Нелета ела бесшумно. Только за едой она обнаруживала свое туземное происхождение, обходясь ложкой и двумя пальцами. Без всяких усилий еда просто исчезала, словно по мановению руки.

Антони глядел на нее из-за другого конца стола, позабыв обо всем, кроме предстоящей ночи. Как давно они не были вместе! Иногда она вскидывала на него опушенные длинными ресницами глаза, и тогда они вспыхивали в свете свечей зелеными огоньками, словно у притаившегося в зарослях леопарда. Складки тончайшей манильской шали лежали на ее смуглых руках, вышитые карминные розы вились по груди и плечами, как тропическая лиана вьется по сильному, стройному молодому дереву, чтобы расцвести в просвете ветвей. Под желтым лифом грудь медленно вздымалась и опускалась, в такт ее движению раздувались тонкие ноздри или приоткрывался рот, обнажая крупные белые зубы.

Редкая европеянка могла бы надеть такие цвета: на ней они были бы кричащими. Однако Нелета излучала такую яркую страстность, такую живость без тени суетливости, что карминные розы на ослепительно-белой шали и желтое платье выглядели на ней сдержанными. Что бы она ни надевала, это становилось ее частью. Однако она торжествовала над любым нарядом, ибо складки шали и желтое платье только подчеркивали еще более яркие изгибы ее цветущего тела.

Нелета была венцом той новой жизни, которую Антони отвоевал для себя у джунглей. Ходячий – а как она ходит! – ответ на все высказанные и невысказанные упреки, о которых брат Франсуа – да само присутствие брата Франсуа – постоянно напоминает.

Антони не переставал удивляться, как брат Франсуа, осуждая его, остается неизменно ласков и добр. Именно против этой доброты труднее всего было устоять. Но он выбросит ее из головы – сегодня ночью! После того, как они с Фердинандо просмотрят почту и счета – тогда – тогда он отдастся Нелете. Именно так. Он отдастся ей. Она будет ждать.

Приятно согретый вином, он подпер голову рукой и стал глядеть на Нелету. Горели свечи, и лампы – тыквы-горлянки, заполненные пальмовым маслом, с плавающими внутри фитилями светились изнутри мягким светом. Комната плыла в мягкой дымке. Чича и младшие невольницы услужливыми тенями входили и выходили, бесшумно ступая босыми ногами. По длинным полоскам белого муслина, которые отделяли комнату от двора, пробегали тени качаемых ветром пальм. В каменном водоемчике журчал ручей. Туземные горшки с красными полосами странно сгруппировались на скатерти, лица и голоса гостей утратили отчетливость и казались далекими, словно сам Антони забылся, потерялся в приятном сне, не видя и не слыша ничего, кроме того, что расплывчато присутствует перед глазами. Это было ощущение довольства и равновесия, которое мысль могла бы только испортить; он и не позволял себе думать.

Наконец Нелета сделала ему знак рукой. Остальные уже закончили есть. Она и брат Франсуа ушли. Фердинандо выложил на стол пакет с почтой. Поставив перед собой коробку черных сигар, они приступили к вечерним делам.

Антони отложил в сторону кипу газет на разных языках – Чибо прилежно собирал их для него у приходящих в Гавану капитанов. Пригодятся скоротать томительные вечера во время дождливого сезона, хотя иным уже почти год.

Дон Руис скоро убедился, что быть работорговцем непросто. Антони пригождались теперь часы, проведенные за счетами, письмами и накладными в Каза да Бонифедер. Он выяснил, что большинство работорговцев на побережье разоряются из-за того, что не ведут бухгалтерских книг. У них всегда не сходятся концы с концами, или они теряют бдительность и перепоручают склады подчиненным, которые их обкрадывают. Гальего оставлял ключи старухе, заправлявшей в его гареме – Фердинандо был бессилен против ее воровства. Антони, не желая быть отравленным, продал ее на Кубу. Она взошла на корабль, ругаясь, на чем свет стоит. Остальной сераль отбыл вместе с ней. То был памятный день. Антони улыбался, вспоминая, и в то же время скользил глазами по присланному Чибо отчету.

Карло Чибо, агент, Регла, Гавана, Куба, хозяину фактории Гальего на Рио-Понго, Перцовый берег, Африка.

Путевая ведомость шхуны «Сан Пабло», водоизмещение 90 тонн, шкипер Мигель Гомес.

1. ПЕРВОНАЧАЛЬНЫЕ ИЗДЕРЖКИ

Снаряжение:

Новые паруса и проч. – 956,43$

Счет плотника – 1005,00

Счет купора – 684,22

Провиант:

Для команды – 784,90

Для рабов (на обратном пути) – 560,21

Задаток:

18 матросам по 50$  – 900,00

Капитану, помощнику, боцману, коку и стюарду -440,00

Меновой товар:

Муслин, мушкеты, порох, свинец, сигары, медная проволока, пуговицы, безделушки, зеркальца, ром, 500 талеров Марии-Терезии и проч. – 9849,60

Вознаграждения:

Портовому начальству – 150,00

Священнику за благословение судна – 25,00

Полиции – 200,00

Секретарю губернатора – 50,00

Владельцам корабля за временное изъятие – 1200,00

                     –

                  16805,36$

Комиссионные сеньору Карло Чибо, 10% – 1680,54

                                                  –

Всего затраты на путь до Африки – 18485,90$

2.ИЗДЕРЖКИ НА ОБРАТНЫЙ ПУТЬ

Жалованье:

Капитану – 225,00$

Первому помощнику – 175,00

Второму помощнику – 125,00

Боцману – 90,00

Коку и стюардам – 257,00

17 матросам – 1872,00

Подушные деньги:

Капитану по 3$ с головы – 681,00

Помощнику по 2$ с головы – 454,00

Прочим судовым офицерам по 1$ с головы – 454,00

Бочки с водой и лекарства, закупленные на корабле «Мерседес» в море на обратном пути – 83,50

         –

Всего затраты на обратный путь – 4416,50$

3.ИЗДЕРЖКИ В ГАВАНЕ

Гонорар генерал-губернатора – 1000,00$

Вознаграждение герру Герману Мейеру – 500,00

Вознаграждение клеркам Каса да Консолидасьон – 155,00

Лоцман в Гаване  – 10,00

Причальный сбор  – 25,00

Содержание рабов на берегу до торгов – 136,00

227 комплектов одежды для рабов по 2$ – 454,00

Плата повитухе в лазарете (близнецы) – 2,00

Гроб для матери  – 5,00

Девка-кормилица – 1,50

Разное, меняльный сбор и проч. – 984,60

Объявление о торгах и зазывалы – 32,00

Плата аукционщику, 2%  – 1422,92

       –

Всего затраты в Гаване – 4728,02$

Всего затраты  – 27630,42$

4.ВЫРУЧКА

Продажа 221 рабов на аукционе – 71146,00$

Продажа 5 рабынь на приватных торгах – 2730,00

Продажа родившихся в Гаване близнецов – 20,00

Продажа  золотого песка, слоновой кости и пальмового масла – 18124,00

           –

        92020,00$

ИТОГ Общая выручка от продажи рабов и груза     92020,00$

Общие затраты – 27630,42

                 –

Чистая прибыль от рейса – 64389,58

Х.Гарвин, приказчик.

...Из отчета вы видите (продолжал Чибо в письме) что дела идут совсем неплохо. Цены на рабов, и на здоровых рабов особенно, растут из-за вызванного войной расстройства в торговле. Штаты замирились с Францией, и теперь у нас наплыв покупателей-янки приобретают рабов для рисовых плантаций Каролины, хлопковых и табачных полей Виргинии. Bueno! Вообразите, наш еврейский портняжка купил близнецов и растит на заднем дворе. Вся Гавана над ним потешается. Как большинство шейлоков, он втайне мягкосердечен. Его Превосходительство на седьмом небе от прибавки к своему жалованью. Я, mon vieux, сумел разделиться с правительством: им достанется три четверти чистой выручки. Иными словами, вы получите 11566,40$, правительство – остальное. Это, разумеется, не затрагивает выручку от продажи золотого песка, слоновой кости et cetera – они тихо продаются на сторону и никого, кроме нас с вами, это не касается. Так образом вы получите общим счетом 29690,40$ за вычетом 10% моих комиссионных, которые вы, как дружественное млекопитающее, должны признаться, я заслужил. Вашу долю я с надежным человеком перешлю в компанию «Братья Баринг», как вы просили год назад. Советую вам написать им, чтоб часть вашего кругленького состояньица была пущена в оборот. Но не все. Мир временами переворачивается вверх тормашками и лишь тот, кто имеет легкие, ликвидные активы, всплывает. Теперь о «Ла Фортуне» – я ее нанял. Она не изъята.

Прекрасный большой корабль, капитан – человек порядочный, наученный горьким опытом. Доверяйте ему – и проверяйте. Я писал вам о нем раньше и рад, что он согласился с нами сотрудничать. Корабль вместительный и ходкий, что в конечном счете снизит затраты и уменьшит число рейсов. Вы сможете погрузить на него вдвое больше черномазых, чем на обычную шхуну. Я немало потратился на меновой товар, который доставит вам «Ла Фортуна», и тщательно следовал вашим указаниям. Вы найдете все, о чем просили, за исключением ружей – они сейчас в Европе нарасхват. Вместо них посылаю вам коньяк, ром и одеяла. Вам придется обойтись серебряными мексиканскими долларами – австрийских талеров у нас нет, вините Буонапарте. Посылаю вам и верхушки ананасов. Напишите, укоренились ли. Предрекаю, что главным памятником вашему существованию станет африканский ананас. Сладкой будет твоя эпитафия – но кто воспомнит, хоть бы каждый ее на устах ощутил? Создать что-то долговременное можно, лишь играя с Природой. Остальное все суета. У меня родился еще ребенок, девятнадцатый. Если верить отцу Траяну, Господь не оскудевает душами, я пока крепок, как бык. Счастливый, счастливый мир!

Кстати, не поленитесь заглянуть в атласную коробочку – она в мешке с почтой. Дама из дворца очень просила вам переслать. Почему вы ей не пишете? Честное слово, вы пренебрегаете своими возможностями. Или вы утешены? Как вам Чича? Вы не писали. Когда в Гавану? Никогда? Ваше кресло на веранде тоскует. Напиши мне несколько нежных слов, мой мальчик, я становлюсь стар – и одинок. Это удел старых быков. Что ж, adios, до следующего письма, твой

Карло

Регла, 7 января, лето Господне 1799.

Читая письмо, Антони почти чувствовал прикосновение теплых пухлых пальцев к своей руке. Но дата его остудила. Два месяца! Как же далеко! Да, он и впрямь не писал Долорес. Почему-то не мог. Он достал коробочку, о которой сообщал Чибо, и откинул крышку. Две сердоликовые запонки, больше ничего, ни записки. Он закрыл коробочку, подержал, поставил на стол. Он пошлет ей гребень из слоновой кости.

Фердинандо и капитан усердно проверяли декларацию. Не хватало двух бочонков с сухарями. Велика важность! "Запишите на мой счет, Фердинандо". Управляющий молча записал. Странный человек! Дело не в негритянской крови. Приказчик до мозга костей. Ему главное – свести дебет с кредитом. К сестре это не относится. И слава Богу! Нелета! Слишком много почты, сегодня всю не просмотреть. Он только прочитает еще несколько писем, в том числе из Ливорно. Остальное успеется – manana.

Он пожелал Фердинандо и капитану спокойной ночи.

"Завтра вместе обойдем факторию. Очень приятно было провести с вами вечер, дон Руис. Сообщите мне, если что-нибудь понадобится. Заходите! Управляющий вас проводит. Конечно, с радостью передам сеньорите ваше восхищение... Спасибо. Искренне с вами согласен". Болван! Если бы он только знал! Неужели никогда не уйдет?"

Дом смолк, как только затихли на тропинке их голоса. С потолочной балки на стол посыпалась труха. Опять термиты! Наверно, были в древесине. Надо будет заменить балку. Черт! Он раздраженно стряхнул с письма древесную труху и распечатал. Почерк Макнаба.

... хозяин не может держать перо. Руки у него скрючились, он редко встает. Все горюет, что вы не едете домой. Мне сказал, напишите, мол, так: «Денег вам хватит. Не задерживайтесь. Хотел бы повидать вас, сынок. Меня бы это утешило больше, чем те деньги, которые вы шлете. Хотя, разумеется, я глубоко тронут вашей заботой. Ворочайтесь! Без вас в доме темно».

Я говорю на это «аминь», мастер Антони. Мы (я, мистер Туссен и эта верная женщина) по-прежнему здесь. Мне платят жалованье не за что. Сейчас, когда я пишу, мистер Б. лежит в постели. Он проводит в ней почти все время. Осталось недолго. Понимаете, о чем я? Капитан Биттерн на «Единороге» взял много призов. Мы об этом помалкиваем. Мои счета ждут вашего возвращения. Молодой Винцент Нольте заходит разузнать о вас чаще, чем мы можем сообщить ему что-нибудь новое. Надеюсь, вы, подобно мне, в добром здравии, и сохраните его до возвращения домой.

Ваш покорный слуга

Уильям Макнаб

"Домой, вернись домой". Неужели никогда не отстанут? Да и где он, дом? Италия и Каза да Бонифедер? Вся Европа как Каза да Бонифедер. Здания с потускневшими осыпающимися фресками, на которых нарисованы старые, милые, пленительные сцены, где забытые боги пируют на потолке, а людишки ползают внизу, подбивают счета и пишут письма, где туссены всегда сидят за конторкой и мечтают о несбыточной любви, бормочут о свободе и золотых дикарях, молча терзаются и боятся себя. Вернуться туда? Вернуться в виллу Бриньоле к отцу Ксавье; к мертвым садам и музыке безумной женщины – к опере, которая никогда не будет исполнена?

Он чужой им. Он принадлежит иному, лучшему времени, чему-то, что присутствовало в монастырском дворе у фонтана и о чем бронзовый мальчик вспоминал, глядя на воду, о чем шептали листья большого дерева и ворковали голуби, пока не пришел отец Ксавье и не сказал, что это только отражение в воде, мечтание.

Когда-то все это было въяве. Проезжая с Анжелой через итальянские деревеньки, он ловил отблеск ушедшего мира в осколках, иногда мельком являвших себя мудрому молодому глазу. Этот утраченный мир он когда-то, слишком поздно, обрел с Анжелой. Он не может в него "вернуться". Он должен отыскать этот мир, или построить его здесь. На этом месте, в лесу, где сохранились его споры.

Он склонился над столом, подперев рукой подбородок и не видя ничего, кроме света. Ему казалось, что он наконец понял: бронзовый мальчик у фонтана ослеп, следя за бесконечным, неизменным движением воды, которая, подобно времени, вечно струится мимо.

Вот почему и он слепнет, следя за текучей водой перемен, за таинственным током событий, который проносится мимо бесконечно, быстротечно, который бьет из неведомого источника, чистым и прозрачным играет на солнце и струится всегда в одну сторону, в неизвестность. Да, это так.

Может быть, он сам – второй бронзовый мальчик, пропавший близнец, разлученный с братом годы назад? Может, и вправду? Может быть, он ненадолго воротился, чтобы еще чуть-чуть посмотреть на воду. Может быть, дивный товарищ по играм, мальчик в фонтане, отрок, таившийся между ветвей – может быть, он и в самом деле существовал? А может быть, он и впрямь говорил с собой. Кто знает? Кто я? И кому до этого дело?..

Прелестная мадонна которая посетила его в ту ночь с Анжелой, может быть, ей-то и было дело, тогда... но это в прошлом. Он не сумеет вновь ее разыскать. С Нелетой все темно – остается лишь его оболочка. Но ее-то у него не отнять. Не отнять! Он будет радоваться тому, что ему осталось; докажет себе, что еще жив... чувствует. Вино! Он налил себе еще бокал.

Свечи давно догорели, в тыквенных лампах масло подходило к концу. Он встал и отбросил в сторону письма – из мира паутин. Manana! Что ему до них? Он задул лампы. Дальний рык из джунглей, казалось, наполнял комнату. Лунными ночами он всегда громче. Антони глубоко вдохнул в темноте, прислушиваясь. Маленькие совы ухали в саду. Где-то пискнула мышь. Но за этими близкими звуками вздымался и падал, то пронзительным хором, то отдельными подголосками, голос немерянных джунглей, обступивших факторию со всех сторон: рев крокодилов в долине, трубный глас далеких слоновьих стад, вопли невесть куда направляющихся обезьян. В Бангаланге кто-то утешался тамтамом. Это было скорее биение, чем звук; смутная пульсация ветра. Ночь дрожала от стрекота несчитанных насекомых. Антони трепетал вместе с ней. Как танцор, который неудержимо отдается музыке, он отдавался этой мелодии, которую запоминает не рассудок, но кости и мускулы. Его оболочка раскачивалась в такт ночному биению. Теплый воздух из патио приятно овевал тело, забирался под легкую одежду. Антони бесшумно сбросил ее на пол и стоял, купаясь в мягкой свежести, которая ласкала его с головы до пят. Большие мужские цветы сотен папай на плантации струили аромат, словно Антони топтал соцветия лимона.

Он ногой забросил одежду под стол, и, радуясь бесшумному касанию босых ног, проскользнул по коридору в комнату. Дом был тих. Чича и девушки спали по другую сторону двора. Главная дверь запиралась и задвигалась на засов. В этой стране всякая неожиданность могла оказаться роковой. Антони постарался исключить неожиданности со стороны насекомых, зверей и людей. Только жестокий или хитроумный может обрести в Африке уединение. Было свое очарование в том, чтобы, вопреки самому порядку вещей, выдерживать постоянную осаду. Когда он вошел в комнату, зная, что в этой половине дома нет никого, только он сам и женщина, с которой он делит ложе, Нелета спала.

Она устроилась на легкой лежанке, которую для прохлады выдвинула из угла и поставила к тростниковой циновке, отделявшей комнату от утреннего дворика. Через тростник проникал лунный свет, образуя на полу ковер из светлых и темных полос и бросая тусклый отсвет на стены. Она лежала на животе, выбросив вперед руку и положив на нее голову, словно плыла по потоку ночи и замедлилась подремать, увлекаемая течением. Параллельные полосы света и тени косо ложились на ее медвяные бедра.

Хотя он был уже возбужден, зная, что она непременно его ждет, именно этот рисунок света и тени напомнил ему, когда он стоял, нагой, в полутемной комнате о невероятной и всеобщей значимости освещения. Все его существо, весь мир как бы увлекался потоком ветра, чтобы достичь своего наивысшего символа, которым была лежащая перед ним женщина.

Значение символа можно было постичь лишь в чувственном выражении. Индивидуальный рассудок самого Антони был тут почти или совсем ни при чем. Зов голых бедер Нелеты передвинул шестерни бытия из состояния вторичного и рассудочного в первичное и телесное. На этот зов уверенно откликалась его собственная часть бессмертного алфавита. Дело было за действием, за исполнением его в некой изначально заданной форме, и средство к этой цели сейчас интенсивно излучало жар, предваряя сам процесс. Антони все это сознавал. Он не думал так многословно, когда с минуту глядел на разграфленную лунными полосами спящую Нелету; он воспринимал все, словно выраженное единым словом, обозначенном в иероглифе женского тела, которое лежало перед ним во всей своей неприкрытой наготе.

Значением иероглифа было действие, высшее действие, которое предопределяет все остальные. Если он и думал, идя через лунный сумрак к исполнению цели, так только одно: лишь в соединении ее и его тела может быть довершен знак, буква глагола. Но это ощущение едва ли можно назвать мыслью, ибо первичное знание сопровождалось таким жгучим наслаждением, что совершенно растворялось в чувстве.

Он легонько тронул ее лицо, она пробудилась и взглянула на него сонно, поуютнее вытягиваясь на животе в своем гнездышке. Он обнял ее, сомкнул руки на ее груди и придавил своим весом. Она глубоко вздохнула и обхватила его ногами.

Союз Антони и Нелеты был телесно совершенен – союз зрелых мужчины и женщины, которые часто бывают вместе, которые знают, чего ждать от другого и что делать. И он, и она были полностью уверены в себе и каждый на время растворялся в другом. Таким образом они могли совершенно забыть себя и стать другим существом, которое было – они оба. Им чужд был и мертвенный призрак любви, который трением вызывается из могилы тела, чтобы вновь умереть в нервических содроганиях и ненависти, и судорожные извивания экспериментирующих юнцов. Их уже не изумляло последняя, самая сильная пульсация наслаждения. Не было так, что один остался удовлетворен, а другой разочарован. Отдавшись друг другу, они поручали себя силам, над которыми не могли и не хотели иметь власти. И впрямь, лучше всего было то, что, стоило слиться, и дальнейшее происходило непроизвольно. Они участвовали в этом и соединялись в безличное одно. Наградой за покорность этому общему "я", находящемуся вне их самих, были несказанные восторги, которые на самой грани нестерпимости блаженно разрешались, оставляя их отдыхать друг у друга в объятиях.

Утром они проснутся и увидят, что солнце, проникая через циновку, рисует золотой узор там, где ночью был серебристый. Они услышат, как Чича и прислужницы ходят по саду, переговариваются и пересмеиваются теми особенными солнечными голосами, какие бывают только в Африке по утрам. Они тихонько встанут, поцелуются счастливо и мирно, наденут легкие одежды и пойдут завтракать во дворик.

Затем с входной двери снимут засовы, через "муравьиный ров" перекинут дощатый мостик, и начнутся дневные труды. Нелета займется домашним хозяйством, во всех хлопотливых подробностях которого находит огромное удовольствие. Антони с подобным же удовольствием погрузится в тысячи мелких дел, которые устами черных, белых и желтых людей настоятельно требуют его внимания и решений, от которых зависят столько человеческих душ. Этим занятиям он прилежно посвящал холодные утренние часы.

Когда он и капитан Матанса с "Ла Фортуны" сидели за завтраком, явились "зазывалы", и объявили, что их стараниями большой арабский караван решил повернуть к фактории Гальего. Тут же закипели приготовления к встрече. Чтобы помочь проводникам отыскать дорогу и почтить приближающегося арабского монго, или вождя, одна из пушек начало стрелять через равные промежутки времени.

Глава XLI. Отблеск плавильни

– Обычно в это время года караванов не бывает, – заметил Антони капитану, когда они сидели рядом на пристани и курили, наблюдая, как Хуан деятельно руководит разгрузкой «Ла Фортуны». Команда талями тащила из люков тюки и ящики, над водой разносились ее дружные возгласы. Между кораблем и берегом сновали плоты и широкие лодки. Утро было одуряюще жаркое, воздух в долине висел неподвижно. Лодки скользили по воде, колебля бархатистые тени загонов. Антони то и дело снимал широкополую пальмовую шляпу и утирал пот.

"Так бронза потеет в огне, – думал дон Руис, который видел, как переплавляют пушки, – а потом металл оседает – враз." Он и сам размяк этим утром; склонен к воспоминаниям. Трудно сосредоточиться.

– Ох, – сказал он. – Я думал, караваны просто приходят и приходят. – Вид у него был бледный. Антони рассмеялся и передал ему фляжку... Обоим полегчало.

– Нет, обычно они приходят в ноябре, когда начинается сухой сезон. "Ла Фортуна" притянула их, как магнит. Некоторое время назад я послал зазывал в горы к одному из главных фулахских монго Али-Мами из Фута-Джаллона. Он – арабский правитель, ему принадлежат обширные владения. Они тянутся на север и на восток к Тимбо, не знаю точно, как далеко. Мои люди вернулись сегодня утром и сообщили, что старый разбойник прочесал ближние и дальние окрестности, собрал большой караван и послал со своим племянником, Амахом-де-Беллахом.

...Амах, кстати, очень толковый и приятный молодой мусульманин, темнокожий, но своего рода аристократ. Мы с ним дружим к обоюдной выгоде. Он пытается обратить меня в свою веру и пригласил погостить в столицу своего дяди. Я, может быть, еще и съезжу.

...Ну ладно, они появятся не раньше, чем через несколько часов... еще по глотку... подкрепляет, а?.. Мы вполне успеем познакомить вас с факторией. Я имею привычку обходить ее каждое утро. – Он нахлобучил шляпу. Они встали, и, беседуя, прошли по пристани в большой сарай.

– Мы отстроили его после пожара, что случился тут во время нашего приезда, – пояснил Антони. – Маленькие постройки на склоне – тоже склады. Сами знаете, не стоит класть все яйца в одну корзину. В этом сарае обычно идет торговля.

Под приятной тенью пальмового навеса капитан с любопытством огляделся.

Строение было длинное, вроде амбара, с люками в крыше. Сейчас люки были открыты, и через них опускали объемистые тюки с товаром, приготовляясь к встрече каравана. У кого-то на крыше выскользнул из рук рулон полосатой ткани и в темноте змеей заструился вниз. Сверху послышались крики и сиплый смех. Половина кру оставили тюки и бросились ловить материю. Они в ней запутались. Фердинандо пришлось наводить порядок с бичом в руках.

Тем не менее сарай гудел от взволнованного, громкого говора, пения, свиста и ритмичного притоптывания. Под эти звуки груз "Ла Фортуны" катили с пристани и спускали через отверстия в крыше или вкатывали в дверь. Во всем был привкус торжества; все ликовало той бескорыстной радостью, которую испытывает эфиоп, любуясь на изобилие. Кру орали. Тележка на канатах разъезжала из конца в конец сарая, под ней раскачивалась сетка с тюками и цепляющимися черными мальчишками, которые, визжа от сладкого ужаса, парили в воздухе. Когда они проносились под гротескной тенью балок и окон, разделившей сарай на яркие клетки, казалось, большие темно-коричневые мухи бьются в огромной паутине. В тысяче солнечных лучей выплясывали пылинки, и капитан скорее видел, чем слышал звуки, пронизывающие все помещение, ибо самый воздух дрожал от низкого, но быстрого и нервного барабанного боя. Антони и дона Руиса встретили радостным смехом и гомоном; блестящие пуговицы, толстые ноги и обтягивающие штаны капитана вызвали такой восторг, что иные из зрителей закатывали глаза, сверкая белыми, как и оскаленные в улыбке зубы, белками.

– Весело у вас! – сказал дон Руис, на котором уже сказывались выпитые полпинты коньяка.

– Здесь это единственный способ сделать что-либо быстро, – ответил Антони. – Песни и суматоха. Если отбивать правильный ритм, можно двигать горы. – Он указал на двух молодых негров у дверей, которые самозабвенно лупили в два маленьких барабана. Иссиня-черный мандинго покачнулся, пританцовывая под огромным тюком. Дон Руис рассмеялся; негр, видя это, дружелюбно отозвался раскатистым, как у гориллы, хохотом.

– Грузчики и лодочники – сплошь мусульмане, в основном кру, мы нанимаем их в ближайших деревнях, – сказал Антони. – Это окупается. Их плата – меньше, чем украли бы рабы.

Они ненадолго прошли в отгороженный закуток в дальнем конце амбара. Здесь под присмотром Фердинандо открывали сундуки, разворачивали тюки, содержимое выкладывали напоказ или кидали в кучи. Двое вооруженных фулахов следили за каждым движением.

– Здесь образцы, – пояснил Антони. – Их покажут главным торговцам и мелким вождям. Но не будем задерживаться. Сюда, пожалуйста.