Текст книги "Антони Адверс, том 2"

Автор книги: Герви Аллен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 27 страниц)

– Он хочет, чтобы вы дали салют в его честь, – сказал Антони, прислушиваясь. Голос звучал на удивление патетично.

– Спускайтесь вниз! – нетерпеливо выкрикнул дон Руис.

Ответом ему было слоновье ворчание. Затем в дверях каюты возникло нечто, в своей необъятности похожее больше на космическое, чем на человеческое тело. Присутствие его, когда оно протиснулось, наконец, внутрь, подавляло во всех смыслах этого слова.

Две широкие негроидные ступни в сандалиях рисовой соломки, из которых выпирали массивные пятки и пальцы с длинными желтыми ногтями, казалось, не удержат на весу величественный живот, широко раздавшийся во все стороны. С живота этого складками ниспадало нечто невероятно засаленное и желтое, когда-то (приблизительно в 1780 г.) бывшее парой белых парусиновых штанов. Однако неумолимое время превратило эти, как выразился бы римлянин, bracae, в грязную ветошь, которой устыдился бы и Лазарь. В довершение, держались они на поразительно новой и чистой пеньковой веревке, завязанной посередине причудливым узлом.

Это импозантное изделие из манильской пеньки повергало зрителей в мистический ужас. Оно как бы отмечало воображаемый экватор планеты-гиганта, которая вот-вот содрогнется до самых недр и сбросит ненужное украшение. Того, кто говорил с владельцем экватора достаточно долго, скорее раздражало, чем радовало, что ожидаемое стихийное бедствие так и не происходит.

И впрямь, наблюдателю нелегко было отвести глаза от этой экваториальной окружности, ибо чуть пониже узла, словно напоминая о младенческих летах Монго Тома, располагался его пупок, по причине общей толщины принявший подобие большого чуткого уха.

Этому-то уху, к веселью Антони и собственному отчаянию, капитан Матанса обращал свои преувеличенно громкие приветствия. Монго Том тем временем устраивался в самом основательном кресле. Складки на исполинском пузе, казалось, отвечали.

– Dios, – сказал капитан Матанса, поворачиваясь к Антони и как будто спрашивая: "Неужели такое возможно?". – Сигару?

– Принято nem con^[38], – отвечало нечто, в силу своей дородности явно занявшее место председателя. Монго Том стукнул кулаком по столу, так что запрыгали тарелки. – Говоря по-испански, сеньор, ваше уместное предложение не вызывает возражений.

Дон Руис поклонился – похоже, уху; Антони расхохотался. Двое других уставились на него в недоумении. Капитан вспыхнул. То ли гримаса, то ли улыбка сморщила луноподобную физиономию работорговца, словно волна от далекого землетрясения пробежала по студню, не нарушив его поверхности.

Он сунул сигару в рот, зажег и выдохнул серию дрожащих колец. Из этого полупрозрачного рупора послышался голос заправского пьяницы.

"Теперь он похож на окорок с воткнутой в него гвоздичиной", подумал Антони. Голос продолжал на неожиданно правильном английском, вздымаясь и падая.

– У моего отца, сэр, были два главных жизненных устремления: первое – приобщить к Писанию туземцев здешнего побережья, второе – осчастливить их прелестями парламентской процедуры. Это он однажды назвал их междоусобные склоки неразумными и бесполезными. Дабы лучше осуществлять свои похвальные намерения, он сочетался браком с принцессой племени сусу. Я – отпрыск этого союза. Мой отец, сэр, был английский доктор богословия.

– Я слышал об этом уже раз тридцать, – перебил Антони. Монго выпустил новую серию колец. Воссоздав заново свой рупор, он продолжил, не обращая на Антони внимание.

– Я посвятил себя более конкретным и практичным занятиям... – Голос звучал теперь как бы сам по себе. Он был одновременно пьяный и интеллигентный. – За исключением четырех лет, которые я провел в Англии в клерикальном обществе, умиляя епископов и переводя Евангелие от Луки на сусу, я занимаюсь тем, что переправляю дикарей из здешних лесов, где они погибают во мраке невежества, в христианские страны, где Писание будет присно согревать их своим немеркнущим светом. Это, по моей скромной оценке, куда действеннее, чем сеять семена между плевел in partibus infidelum^[39].

Антони выслушивал эту речь далеко не впервой. Он знал, что сами ее интонации позаимствованы Монго у расстриги-отца. Теперь это была лишь красивая формула, своего рода "дантика", которая, по мнению Монго, утверждала его как достойного собрата в компании белых людей. Сейчас уголок его рта был приоткрыт, из него быстро-быстро выскальзывали дымные кольца.

– Общество Пропаганды Евангелия в Заморских странах и сам епископ Кентерберийский отметили мои заслуги...

– Томми, капитан не понимает по-английски! – прокричал Антони.

Лицо с сигарой внезапно разгладилось и застыло неким неопределенным человеческим ландшафтом, по которому обильными ручьями струился пот.

– Стакан грогу, ради Христа, – выговорило оно.

Просьба была удовлетворена, бутылка осталась на столе, и дальше из снисхождения к капитану разговор велся по-испански.

Дон Руис в жизни не встречал ничего подобного. Сюртук на Монго, надетый, очевидно, для торжественного случая, доходил едва до середины голой груди. Однако природа позаботилась прикрыть ее волосяным покровом, который тянулся от пуповидного уха к самым ключицам, где становился особо густым и рыжим. Трудно сказать, страдал этот человек от слоновой болезни или просто от ожирения. Даже затылок у него был жирный. Волосы на голове росли отдельными лесистыми островками, причем порою можно было наблюдать, как обитатели сего необычного архипелага деловито перебираются с острова на остров. От Монго Тома несло, как от дохлой рыбы в августе, и никто на Рио-Понго не мог бы теперь припомнить, какого цвета была его кожа в детстве. Сейчас она напоминала прокопченное табачным дымом красное дерево.

Рассудок Монго Тома, когда не замутнялся окончательно хмелем, был исключительно ясен во всем, что касалось личной выгоды. Темная гора умела и хвастаться, и торговаться. Прошло полчаса самых жарких споров, какие дон Руис, сам стреляный воробей, когда-либо слышал, прежде чем Антони заключил сделку на сорок невольников, доставленных Монго на борт. По ходу спора все трое поднялись на палубу и осмотрели товар.

– Утопите меня, если это не самые распрекраснейшие крепыши и красотки. Ни одного старше двадцати пяти. Лучший урожай трех деревень Сесса. Какие девочки! Сам бы рад попробовать, – он хихикнул. – И сколько дадите за всех? Скопом отдаю. Сколько предложите, мистер Адверс? А?

Наконец, зажимая в жирной лапище полученные деньги, он перебрался через борт. Корабль двинулся вниз по реке, Антони и капитан наблюдали, как лодка с Монго движется к берегу.

– Как, по-вашему, капитан, долго надо прожить в Африке, чтобы стать таким? – спросил Антони.

Дон Руис рассмеялся.

– Не тревожьтесь, сеньор. Думаю, не меньше тысячи поколений по материнской линии.

Антони покачал головой. Он уже думал об этом.

"Нужно поскорее отсюда выбираться" – пробормотал он и жадно взглянул в сторону приближающегося моря. Он надеялся, что у Нелеты детей не будет. Странно, что она не беременеет. Некоторое время он размышлял на эту тему. Следующие три часа они огибали повороты реки в джунглях, где когда-то с боем пробиралась "Ариостатика".

Весь это путь был теперь печально знаком.

Антони отправлялся на побережье в четвертый раз. Крокодилы, казалось, так и не двинулись с прошлого раза. Он выстрелил в одного с палубы и промахнулся. Кормящие матери, которых оставили сидеть на палубе, испуганно закричали. Вдруг стало заметно прохладнее; вдруг Антони заслышал шепот морской воды. "Ла Фортуна", подхваченная сильным отливным течением, проскользнула последний прямолинейный отрезок Рио-Понго и вырвалась на свободу из леса.

Над прекрасными синими лагунами летали чайки. Зеленовато-белые отблески вспыхивали яркими опаловыми сердцевинами то дальше, то ближе, по мере движения облаков. С дальней стороны островов, там, куда ударял прибой, висела низкая дымка; дул упругий соленый ветер, вдалеке бежали белые барашки. Взгляни, как длинный-предлинный вал перекатывает через риф! О, что за дивный, чисто-омытый мир! Жизнь, снова жизнь!

Радостный возглас Антони отвлек Хуана от штурвала. Раньше, чем корабль успел увалиться, он вновь подбежал к рулю. Веселость Антони его заразила. Он щегольски заломил шляпу, как прежний Хуан, и бодро приказал ставить кливера. Корабль двигался через широкую лагуну, прибой шумел все громче.

На палубу вывели первые партии рабов. Было ровно десять часов. Они должны были повторить короткую латинскую молитву – скоро они ее запомнят. Передали по кругу ведро с морской водой, чтобы ополоснуть руки. Перед каждой партией поставили по котелку с горохом и чем-то вроде густого мучного киселя. По сигналу десятника все разом запускали руки в котел; по сигналу проглатывали. Того, кто норовил ухватить лишнего или, напротив, отказывался есть, били палкой. Предполагалось, что аппетит у всех одинаковый. Потом и мужчинам и женщинам дали разок-другой затянуться из быстро пущенной по кругу трубки. Всем велено было хлопнуть в ладоши, крикнуть "Viva la Habana!" и, выпив по пинте воды на брата, отправляться обратно в трюм.

– Не выпускайте сразу помногу, капитан, – посоветовал Антони. – Подождите, пока узнаете их норов.

Дон Руис кивнул. Теперь, когда корабль приближался к щели в барьерном рифе, он снова был начеку. Антони повернулся поторопить кру, которые должны были везти его с Хуаном на остров. Легкая гребная лодка была уже изготовлена к спуску. Как всегда, бурлящая песчано-глинистая взвесь стремительно втягивалась в щель. Вдруг мощное течение подхватило "Ла Фортуну" и вынесло в открытое море. Она вздрогнула. Потом кливера наполнились.

– Дальше вам вести ее, капитан! – прокричал Антони. – Adios! Идем, Хуан!

Лодку в мгновение ока спустили и оттолкнули. Какую-то секунду над ними висел черный корабельный корпус со слепыми орудийными портами. Потом их подняло на зеленом шипящем валу. Лодка взмыла вверх, и показалось, что корабль тонет. Через его деревянные стены Антони слышал приглушенный, протяжный стон, хлопанье бичей... потом его понесло к берегу на кипящем гребне длинной-предлинной волны. Негры лихорадочно гребли. Хуан на кормовом сиденье откинулся и завороженно глядел в небо. Лодка летела с ужасающей скоростью.

Вдруг их вместе в пеной выбросило вперед. Гребцы выскочили и бегом потащили лодку к пляжу. Антони и Хуан спрыгнули на твердый, чистый песок. Гребцы тащили лодку в дюны, словно подгоняемые инерцией последней волны. А там...

"Ла Фортуна" мчалась на запад, сияющая гора парусов, на которую грустно взирала бледная дневная луна.

Есть дружество и человеческое участие, есть утешение и поддержка в религии, целительная сила в некоторых пейзажах. Все это бальзамы, которые можно приложить к незаживающим ссадинам и ушибам жизни. Но их редко удается прописать специально или вычленить, как некое химическое соединение. Их порой удается отыскать, словно дикие целебные травы, случайно выросшие и случайно сорванные. Ошибочно считать их панацеей. Это скорее обезболивающее или укрепляющее, но в большинстве случаев – лучшее средство, которое можно сыскать, особенно если пациент лечится ими неосознанно. Эта поездка на барьерный риф долго оставалась в памяти Антони такого рода лекарственным средством, которое, считал он, хотя и затруднялся внятно объяснить, продлило и скрасило его существование.

И впрямь, было что-то необычайно чистое и бодрое в этих омытых волнами, овеянных морскими волнами островах; не было ничего загадочного или мрачного. Они лежали, влажные, дрожа и обсыхая в бесконечном тропическом свете. Он почувствовал это, едва ступил на берег.

Нехоженная, нетронутая полоса уходила к северу на много миль, где наконец исчезала в белой прибойной мгле. Всякий раз, как длинный-предлинный вал с грохотом накатывал на берег, влажный туман вспыхивал радугами. Чайки стремительно проносились над редкими зубьями лучащегося гребня, всякий раз чудом взмывая над поверхностью. Дул сильный ветер, теплый, однако без лесной застойной влажности и запаха гниющей растительности. Привкус соли в воздухе прояснял голову.

Но что ощущалось в первую очередь и постоянно, это пронизывающий свет, изливаемый на песок и воду, отраженные синие лучи, необъятные просторы кобальтово-синего моря и голубое, как яйца малиновки, небо. Далеко-далеко висела натянутая черная нить горизонта. Это была грань. Если б не она, это бы была вечность.

С одной стороны от Антони дрожали мыльные хлопья зеленой воды, образуя переменчивый узор тающих изгибов, с другой тянулись молчаливые горы ослепительно белого песка, дюны, переходящие в миниатюрную тропическую возвышенность. Здесь не было и памяти о человеке. Стайка куличков летела чуть впереди Антони, ожидая, пока он ее нагонит. Тогда кулички вновь поднимались в воздух, их слабые, пронзительные крики только подчеркивали тишину. Они оставляли легкие следы, быстро тающие на влажном песке. Еще были маленькие прибрежные крабы, заметные лишь по мельканию теней в песке. Сами они были неразличимы на ярком солнце. Так, через шум крыльев и волн, через переменчивое мелькание млечных теней, вспархивающих при его приближении, Антони брел все дальше и дальше на север.

Глухой рокот прибоя, бьющего в обнаженный отливом крутой прибрежный уступ, напомнил ему, что пора возвращаться. Он повернул на юг и пошел назад по своим следам. Он прошел не меньше двух миль, однако первый восторг еще не успел улетучиться. Он шагал широко, весело махая руками. По такому гладкому серебристо-белому пляжу можно идти бесконечно.

Солнце село. Короткий тропический закат догорел, оставив обглодок печальной луны изливать серебристую славу лучей на берег. Пенные замки вздымались и опадали грудой тающих опалов. Белая прибойная дымка стала вдруг призрачной и волшебной. Возвращающийся прилив гудел все громче. Казалось, мягкие голоса время от времени окликают Антони из прибоя. Зрачки расширились, постепенно привыкли к темноте. С наступлением первой вечерней прохлады он искупался в приливной заводи и побрел вдоль краешка моря. Волны добегали ему до щиколоток.

Какая радость, что в наступивших сумерках не завыли, не заревели джунгли! Вообще ни звука, только ритмичный ропот буруна да шелест накатывающих на берег волн. Казалось, они вымывают тягостные воспоминания и предчувствия из его головы, как вымывают из кораллов забившийся в них песок и водоросли.

Да, это было пространство вне времени.

Здесь он снова мог жить бестревожной жизнью здорового тела, заботясь лишь о минутных потребностях. Он шел по песку только в настоящем. Даже поступь больше его не тревожила. Он скользил вперед, без усилий, несся вперед, словно на крыльях, едва касаясь босыми ступнями щекочущего песка.

В миле впереди, чуть подальше от берега, взметнулось вверх желтое пламя – там в дюнах Хуан и негры разбили лагерь. Наверно, скоро будет готов ужин! Антони вдруг понял, что сильно проголодался. Он еще раз окунулся в прибой и размашисто поплыл под величественной пенной завесой. Волна вынесла его на берег, и он пошел по людским следам к разбитому в дюнах бивуаку.

Здесь было приятно тепло. Песок отдавал накопленный за день жар. С невысокого песчаного вала Антони посмотрел на лагерь. Он был разбит на поляне меж чахлых низкорослых пальм. Вкруг раздвоенного оранжевого пламени плясали тени. Пять человек лежали вокруг костра, широкие наконечники воткнутых рядом ассагаев поблескивали в свете пламени. Приглушенные голоса и смех мешались с запахом жареного мяса. Благодарение небесам, никаких женщин! Зачем они? Здесь ненадолго будет, как в райском саду до прихода Евы и ее дочерей. Но одиноко не будет. Бесстрастное братство сильных мужчин, пренебрегших тысячами мелочных деталей, о которых вечно пекутся женщины. Они будут убивать и есть, спать и купаться, говорить, когда захотят, или молчать. До начала дождей они будут жить, одинокие и чистые, в простом, счастливом братстве рыбаков и охотников.

Хороши были эти длинные голые острова, омываемые с одной стороны океаном, с другой – синей лагуной; хороша была золотая сеть незнакомых звезд над головами, величественное прохождение солнца и луны. Под вечным соленым ветром присмирели пальмовые заросли. Не было ни докучных обезьян, ни огромных, голодных хищников. Только прибрежные кролики и олени; только морские птицы населяли эти коралловые утесы и уютные рощицы. Сторона, обращенная к материку, до самых мангров поросла кокосовыми пальмами. Здесь море узкими длинными заливчиками вдавалось в древний коралловый риф, образуя гроты, окаймленные серебристо-белыми серповидными пляжиками; берега нехоженные, неведомые, усеянные дивными раковинами, тайные и упоительные. И все было понятно без слов, ничего не надо было разъяснять. Там, у костра, ждали его братья-Адамы, и они знали все, что знает он. Они ждали, и копья их были воткнуты в песок.

Он сбросил ненужную одежду в кусты, и, выступив в лунный свет, окликнул. В ответ зазвучали громкие приветственные крики, фигуры у костра ожили.

Из вкопанной в песок бочки – колодца рыбаков – Хуан зачерпнул ему чистой, безвкусной воды. Они ели прибрежную птицу и жареного оленя, добытого копьем. Испекли в костре немного ямса и ели почти без соли. Теперь по кругу пошли трубки. Один негр рассказывал, как бил копьем акул. Все завернулись в одеяла и легли спать.

Утром остров блестел, отмытый и вычищенный солнечным светом. Свет становился ярче, яростнее. Синее море за дюнами переливалось и слепило. Над ним проносились тени ястребов. Пальмовые листья согласно хлопали на ветру.

Но они уже не слышали рокочущий голос моря и шелест маленькой рощи. Они слились с их мелодией, стали ее частью. Теперь так было всегда. Он жили в тепле, здоровом довольстве, беспечной праздности, они купались в свете, словно в огромной ванне. Рассудок Антони, ставший в последнее время вместилищем мрачных теней, говорил телу, что все снова в порядке. Он опять стал юным и спокойным.

Хуан частенько поглядывал на хозяина этим утром, когда они сидели вокруг костра, подбрасывая в огонь сухие пальмовые листья. Невидимое в ярком солнечном свете пламя угадывалось лишь по дрожанию воздуха над оранжевыми язычками. Оно было часть горящего дня. Свет возвращается в свет. Листья возвращаются в свет, из которого были взяты. Никакого праха, пепла. Метаморфоза очевидна; смотришь и видишь, не обдумывая. Как видишь, что оставленные приливом озерца стекают обратно в океан, и ничего не остается от них, разве что тонкий осадок.

Хуан возмужал. В нем было что-то от цыгана. Он чутко улавливал чужие настроения, но сам неизменно оставался весел. Сейчас он откинулся назад, как когда-то в Регле, и дрыгал в воздухе босыми ступнями. То был шутливый вызов небесам, победа света над глупыми тенями вещей.

"Зачем печалиться, хозяин? – казалось, спрашивал он. – Разве и я не живу в том вечном свете, в котором – знаю и знал с того дня, когда вы смотрели на меня и на ласточку – купается и ваше существо?" Дурашливо перебирая гитарные струны, он запел красивым тенором:

Дик, дик его лик

На брегах Бембибре,

О полудень я слыхал

Голос детский пастуха,

Он барашков белых гонит

Где шумит речной поток,

По-над речкой, где темна

В омутах вода.

Я слыхал его опять

На поре закатной дня,

Озарившей темный дол,

Там где волк – враг его.

Дики, дики чьи-то крики

На брегах Бембибре,

Странен, странен голос звонкий

Сына Миньо.

В этот день они немного рыбачили, купались, дремали – а когда наступил вечер, заснули снова. Раз Антони проснулся и смотрел, как метеоры слезами света катятся с темных небесных щек. Встала луна. Южный Крест, загадочнейшее из созвездий, горел и мерцал. За дюнами пение прибоя звучало мощной басовой элегией о мире прекрасном, но позабытом века назад.

Сперва Хуан каждый день делал на бревне зарубку, потом забыл, и бревно отправилось в костер. Время суток они узнавали, если хотели, взглянув, как высоко стоит небесный светильник, как длинны тени на дюнах. Однако и ночь, и утро всегда приходили неожиданно. Для Антони ночи и дни слились в одну протяженность, освежаемую, но не прерываемую сном.

Они спустили лодку и били рыбу в лагуне. Сквозь бесцветную воду можно было различить, как тени рыбин скользят над белыми песчаными отмелями. Они тихо подводили лодку и бросали гарпун в пятнисто-синюю тень, которая оказывалась пригревшейся на солнце акулой. Начинался бой. С крупной акулой они играли часами. Она тянула лодку по воде, окрашенной собственной кровью. Иногда, чтобы избежать крушения, приходилось отпускать веревку. Если нет, то рано или поздно ужасающую рыбью морду подтягивали к самому планширю, и тогда в ход шли ассагаи. Эта было исступленное убийство ради убийства. Ассагаи вонзались в рыбью плоть. Большие и маленькие рыбины слетались со всех сторон к петляющему вдоль рифа кровавому следу. Из сотен отверстий в коралловом подводном склоне мчались тупорылые и остроносые создания, чтобы съесть и быть съеденными. Вода кипела, в ней что-то хрупало, раздиралось, кружило. Наконец они вытаскивались из бьющейся еще плоти гарпун и следили, как она, переворачиваясь снова и снова, идет на дно в общем водовороте жрущих существ, мелькающих, рвущих, кусающих и плещущих.

Раз они преследовали что-то, похоже на гигантскую подводную птицу, которая на черных широких крыльях парила в жидкой струящейся атмосфере. Это был скат, и он едва их не погубил. Они загарпунили его, он дернулся. Рывок чуть не опрокинул лодку, а скат уже развернулся и атаковал ее нос. Огромные бурые плавники взметнулись над водой, лодка подпрыгнула. Скат ушел под воду и снова надвигался на них. Однако они не стали его дожидаться. Они что есть силы гребли к берегу, оглядываясь на мстительную черную тень. Скат еще некоторое время ждал у берега, потом бросил. Весь следующий день Хуан чинил лодку.

Но все это были мелкие происшествия, своего рода знаки препинания в длинной череде дней, в белом сне о свете. Антони больше нравилось просиживать часы на коралловом выступе, по которому скакали песчаные блохи, и ловить радужных рыбок, которые клевали редко, или с кем-нибудь из кру терпеливо выжидать в песчаной ямке между дюн, пока крошечный олень, едва ли больше крупного кролика, подманится к привязанной на палке красной тряпице. Иногда приходилось ждать часами, но в конце концов олень обязательно подходил. Свистела тетива, и ужин, пронзенный стрелой, бился на песке. Один молодой кру убивал их ассагаем. Это было высшее копейное искусство, ибо олень на бегу молниеносно сворачивал то вправо, то влево. Однако копье почти всякий раз поражало цель.

С четырьмя такими нимвродами не было нужды в огнестрельном оружии. Единственное ружье, которое они привезли с собой, лежало без дела. С едой хлопот не было. Они отводили воду из приливного озерца и набирали ведро кефали. Остальная доставалась чайкам и скопам, которые стали до смешного ручными. В рощице на берегу было сколько хочешь кокосовых орехов, мякоть и молоко. И никаких муравьев! Только обессиленные бабочки добирались до голого рифа через широкий, длинный ров продуваемой ветрами лагуны.

Одну из бухточек Антони привык считать как бы своей собственной. Все знали, что там его не надо тревожить. От моря ее отделял риф, через который просачивалась только вода и мелкие рыбешки. Это был чистый, белый водоем, над которым склонялись несколько кокосовых пальм. Здесь он проводил часы; купался и спал в тени берегового обрыва, здесь часами сидел, в мечтах населяя берег причудливыми полубогами, являвшимися ему из забытого мира света и песен. Его наполняла бесконечная светлая жалость по утраченному миру, миру, который рыдал по ночам в антифонах прибоя печальными, переливчатыми басами, такими страстными, словно надеялись вернуть этот мир к утру.

Даже днем странные далекие голоса не умолкали в пустотелой раковине грота. Антони уже ни о чем не думал. Он слышал. Он смотрел, как свет проходит через дрожащую воду, как тени волн бледным серым офортом повторяют движения самого движения. На дне лежали несколько прихотливо завитых раковин. Сперва он думал, что они пустые и мертвые. Однако шли дни, неиссякаемый поток света выжег в его мозгу мельчайшие подробности обстановки, и тогда он заметил, что раковины перемещаются. Менялся образованный ими треугольник.

И свет, свет, свет! – неиссякаемое тропическое мерцание, всепобеждающий жар, и живое, горячее сияние всех цветов, под всеми углами, преломленное всеми воздушными и водными призмами, свет, насыщающий самою кровь, проникающий в самые дальние, самые темные уголки сознания. Свет напитал его плоть. Однажды, лежа на берегу и неотрывно глядя на воду в гроте, где, как в линзе, собирались солнечные лучи, он понял, что он – одно с растениями, деревьями, камнями вокруг, одно с теми созданиями, которые ползают на песчаном дне под водой. Он видел, что и завитки увеличенных водой раковин, и сезонные спирали пальм – все это естественные приборы, отмечающие ход солнца вокруг земли, имя света, начертанное природой. И все его мысли о свете, осознанные и неосознанные, слились в одно. Как в тот день на "Вампаноаге", когда миссис Джорхем прервала его видение, он перестал мыслить последовательно. Он постигал. Он видел. Он закрыл глаза, чтобы видеть лучше...

Он плыл в беспредельном пространстве, где не было направления и было совершенно темно. Он не мог больше открыть глаза. От него остался только рассудок, и рассудок этот хранил в себе запас света. "Да будет свет". И вдруг на своде раскрылся ослепительный цветок света. Несказанно прекрасный день струился во все стороны – сфера, которая заполнила собой пространство и все же вечно расширяется. Там, где ее не было, было ничто. Там, куда она достигала, был свет. Все телесное было ее частью и существовало лишь в этом цветке света. Наблюдать, как распускаются бесконечные лепестки, от звезд до морских раковин, значило увидеть время. Увидеть весь цветок, расширяющийся в ничто тьмы, значило увидеть время в единой вспышке. Ибо, хотя цветок пребывал вечно, тот, кто глядел на него издали, видел как бы мгновенную вспышку. Внезапно все, от начала времен и до их конца, произошло.

Он открыл глаза и понял, что закрыл их мгновение назад. Он снова был в своем теле. Он повел руками и ногами. Он чувствовал болезненную опустошенность; радость. Не сразу он смог отличить шум прибоя от биением крови в ушах. Он начал бесцельно играть с гладким пальмовым орехом. Он стал запихивать его в землю. "Из него вырастет дерево, – думал он. – Оно живое".

Росток, как змея, пополз из земли. Он выпустил лист, другой. Листья зашумели на солнце, закручиваясь в спираль. Мгновение мощные зеленые ветви трепетали в солнечном свете. Потом они бросили семя. Дерево съежилось, ушло в землю. Антони по-прежнему держал в руке орех. Он наконец затолкал его в песок. "Вот как растут деревья! Они и семя – одно. Для хозяина цветка-света они тоже плоть. Как и я. Все телесное – одно. "Тысяча лет пред тобой, как один день". Да, и миллиарды эпох – одна краткая вспышка.

Он больше не думал. Он лежал на песке, умиротворенный духом и разумом. Состояние его тела было равносильно одной долгой, бессловесной молитве. Не через образ, не через посредника он славил своего творца, создателя света. Потом начался прилив, волны стали перекатывать через его руки. Он встал и пошел назад к огню.

Ночью их покропило дождиком. Но Антони не заметил. Он спал, словно перед сном пробежал миль десять.

Хуан встревожился. Дождливый сезон и первые бури, должно быть, близко. Однако решил ничего не говорить. Что если они промокнут – manana. Он плотнее закутался в одеяло, глядя на мглистые звезды и тихо напевая себе под нос. На островах хорошо! Еще немного, и пора будет возвращаться. Мелодия замерла у него на губах. Прибой продолжал петь.

Глава XLIII. Образ плавится

Человека утонченного запахи Бангаланга перед наступлением дождливого сезона заставили бы с омерзением зажимать нос. Об эту пору даже туземные каноэ, снующие между факториями Гальего и Монго Тома, предпочитали огибать остров с наветренной стороны. На берегу грудами коптилась и сушилась рыба, в котлах перетапливалось пальмовое масло, и густое амбре, составленное запахами рыбьих внутренностей, жира и прогорклого растительного масла могли вынести лишь привычные местные жители, да еще окрестные канюки, которые все новыми стаями слетались на милый канючьему сердцу аромат. В результате казалось, что пальмовые крыши рыбачьих хижин покрыты белыми потеками подтаявшего снега. Жилище Унгах-голы, Нелетиной тетки по матери, располагалось в самой здоровой части этого зловонного поселения, что, впрочем, отнюдь не означает, что оно тонуло в кустах цветущего жасмина. Дом стоял над водой, и то, что выбрасывалось через единственную дверь в полу, не разлагалось природным порядком, но исправно выметалось ежесуточной метлой отлива. Для восьмидесятилетней старухи – самой древней на Перцовом берегу, где женский век, как правило, короток – отсутствие мух составляло завидное преимущество, равно как и защита от дождя и солнца, которую обеспечивало особое плетение крыши. Унгах-гола, по меркам своих соплеменников, была женщина зажиточная. В углу ее хижины стоял старый корабельный сундучок, доверху набитый раковинами-каури. Собрание глиняных горшков могло почитаться исключительным. Унгах-гола владела несколькими большими зеркалами, одно из которых болталось у нее на шее; на толстых руках и ногах было накручено неимоверное количество медной проволоки. Все это, и богатое убранство хижины, она скопила, потихоньку пережив трех мужей и предсказывая судьбу. На много миль вниз и вверх по реке редкий рыбак-кру, будь то мусульманин или язычник, отваживался на серьезное предприятие, не посоветовавшись прежде с мудрой вдовой из Бангаланга. Как-то душным вечером в конце сухого сезона – который в этом году так затянулся, что старуха уже принимала падающий на крышу птичий помет за первые капли долгожданных дождей, – Унгах-голу пробудил от полукоматозной дремоты стук весел в каноэ, которое, похоже, привязывали к сваям ее жилища. Какой-нибудь молодой рыбак в беде, решила она. Она села, погляделась в зеркальце, белой краской подвела нарисованные круги у глаз. Вдруг что-то заслонило ей свет, и она увидела, что из двери в полу вылезает ее племянница Нелета. Женщины, которые не виделись больше двух лет, обменялись взволнованными приветствиями. Старая Унгах необычайно долго прищелкивала пальцами, которые у нее ходили в суставах, как у скелета. Молодая хозяйка фактории Гальего сложила к ногам Унгах приношения: еду, ситец, медные украшения, и, пока старуха в темноте чавкала запеченной в тесте свининой, раскрыла свою смятенную душу невидимой, но отлично слышимой тетке. – А ты все порожняя? – хрипло спросила тетка, поперхнувшись свиным хрящиком. – Да, – сказала Нелета, – и об этом-то я и хотела с тобой поговорить. Тетка засопела и зачмокала, высасывая из кости мозг. Нелета видела только белые ободки вокруг глаз. – Так белый мужчина без семени? – презрительно спросила наперсница. – О нет, – отвечала Нелета. – Семя его обильно и часто изливается в меня, но не плодоносит. – Ты – как твоя мать, – сказала Унгах. – Хотя ее сильный муж старался с ней каждую ночь, она за десять лет родила ему только вас двоих. Ты знаешь, в нашем роду женщины скудны потомством. Я сама от трех мужей родила только четверых. Но живем мы долго, – добавила она. – Живем долго! Ум-м-м. – Она засопела и выбросила дощечку из-под свинины в дверь. Внизу плеснула вода. – Я думала, – сказала Нелета после долгого молчания, – у нас нет детей из-за того, что кто-то по ночам крадет душу моего мужа. Тело его безупречно, но семя его не дает жизни. – А ты? – Унгах взяла головешку, и, раздув ее, стала разглядывать племянницу. – Я? Я – женщина! – гордо воскликнула Нелета, вставая и сбрасывая платье. Тетка посмотрела на нее и засопела. – Иди сюда, – сказала она. Под старушечьими пальцами молодая женщина затрепетала. – Расскажи мне все, – сказала Унгах, похоже, удовлетворенная осмотром, и принялась за мягкий, как раз по ее деснам, рисовый пудинг. Нелета говорила долго. Она развила свою теорию: похоже, во сне Антони становится другим человеком. Брату Франсуа бессмысленно говорить о своих страхах. Она встревожена. Она решила предпринять что-нибудь прежде, чем Антони вернется с островов. Он чувствует, что родня ее матери поймет. Тетенька Унгах даст ей амулет – или снадобье. Ведь даст же? Все знают, что против колдовства помогает только колдовство. Унгах сочувственно сопела, и при упоминании христианского священника сплюнула. Трудно было улизнуть от Фердинандо, продолжала Нелета. Он не разрешает ей встречаться с родичами. Тетя Унгах тихо ругнула Фердинандо. «Он меня прибьет, – настаивала Нелета, – если узнает, что я была у тебя». Она снова взмолилась. «Ты знаешь, кто присылает тебе рис и подарки. Не Фердинандо, – сказала она. – А теперь я хозяйка в большом доме. Мне бы только родить. Хоть одного!» Она завыла, как осиротевшая дикарка. Тетя решила прибегнуть к помощи. Она дунула в витую морскую раковину, и несколько минут спустя в дверь уже лез Мномбиби, местный колдун, товарищ многих ее таинственных проделок. На щиколотках у Мномбиби болтались наполненные сухими горохом раковины, они беспрерывно гремели, пока он втаскивал ноги в хижину и усаживался на корточки. Теперь на Нелету смотрели две пары белых окружностей. Они висели в темноте, словно призрачные очки. Объяснили, в чем беспокойство. Даст ли Мномбиби амулет, чтобы удержать душу Антони по ночам? Колдун согласился – не сразу и на определенных условиях. Ему нужно что-нибудь от Антони – кусочек ногтя и волос. Еще нужно побывать в фактории, разнюхать на месте. Главное, надо увидеть искусственную пещеру, которую сделал белый колдун, и мертвое дерево перед ней. Он много о них наслышан. Он настойчиво пытал Нелету о брате Франсуа. Метиска оказалась меж двух огней. Номинальная христианка, она побаивалась священника; дикарка в душе, боялась Мномбиби еще сильнее. Ее ответы ничего не прибавили колдуну, только усугубили завистливый интерес к магии белого человека. Говорят, подопечные белого колдуна носят на шее амулеты, спасающие от туземной ворожбы. Он слышал, они свободны от чар леса и реки. Как это делается? Кто дати – дух белого человека? Мномбиби решил разведать. Под вечер Нелета и Мномбиби в быстром каноэ отправились вверх по реке. На дне лодки лежало колдовское снаряжение: два завязанных мешочка, ларчик из черного дерева и волосатый кокосовый орех с намалеванной на нем рожей. Он перекатывался по дну, как живой, внутри его что-то щелкало. Нелета молчала, довольная и напуганная. Двое молодых рыбаков от страха гребли быстро. Они прибыли в факторию за час до заката, значительно раньше Фердинандо, который в тот день ездил к Монго Тому. Нелета вздохнула с облечением. Она без труда провела Мномбиби в большой дом. Из первого мешочка он вынул сушеную детскую головку и положил на порог, сморщенным личиком наружу. Через этот амулет ничто в Африке переступить не могло.  Войдя в дом, он привязал себе сзади гиений хвост и забегал на четвереньках, обнюхивая комнаты и углы. Прислужницы, включая Чичу, перепугались до полусмерти и, серые от страха, жались к стене. Возле Чичи Мномбиби помедлил, потом сунул руку ей за пазуху и вытащил что-то на цепочке. Это оказался хамелеон, подаренный Антони несколько лет назад, изрядно подросший и разъевшийся. Мномбиби порвал цепочку и ушел с хамелеоном. Чича рухнула без чувств. Комнату, где Антони с Нелетой спали, Мномбиби обследовал с сугубой тщательностью. Пока ему не удалось никого и ничего унюхать. Он намеревался удостовериться окончательно. Хамелеона он подозревал, но знал, как с ним разделается. Он развязал второй мешочек, велел Нелете встать на табурет и принялся ждать. Из мешка высунулась огромная слепая змея. Вместо глаз у нее были белые грибовидные наросты. Она походила на Мномбиби. Он обратился к ней «мой дорогой нос» и велел обнюхать комнату. Змея заскользила по полу, словно ощупывая пространство черным раздвоенным языком. Проискав минут пятнадцать, она спокойно вернулась в мешок и свернулась лоснящимися кольцами. Мномбиби презрительно фыркнул. Он так и думал. Дурное влияние не в доме. Надо искать снаружи. На всякий случай он скормил Чичиного хамелеона змее. Первые несколько минут казалось, что из мешка выглядывает странное двухголовое животное. Из змеиной пасти торчали передние лапки хамелеона и голова с быстро лупающими золотыми глазками. Нелета смотрела с табурета, как зачарованная. Завязав мешок со змеей, Мномбиби повернулся к Нелете. Она слезла с табурета и достала из ящика расчески. Из них она вытащила несколько русых волос, которые и вручила Мномбиби. Тот открыл ларчик, достал воск, пепел и быстро слепил из них грубое подобие преувеличенно мужской фигуры. В мягкий воск он старательно залепил волосы Антони. Теперь он потребовал двойное вознаграждение. Он был умен и знал цену золотых кругляшков. Пока они не оказались в его правой руке, он не выпускал восковую фигурку из левой. Нелета не сомневалось, что Мномбиби сжимает в своей клешне ее мужа. Поэтому она рада была выкупить его за сумму вдвое больше договоренной. Мномбиби отдал ей дальнейшие указания и черный козий рог, который надо было повесить над кроватью. Он сказал, что, если сумеет одолеть белого колдуна, то она родит. Душа ее мужа будет оставаться при нем, даже и ночью, покуда Нелета сохраняет его фигурку. Мномбиби еще расспросил о брате Франсуа и предупредил, чтоб она не смела к нему ходить. Если она хоть словом обмолвится о событиях сегодняшнего дня, колдовство потеряет силу. Наконец он ушел, забрав с порога сушеную голову. Это сработало. Девушки, которые, стоило повернуться к ним спиной, бросились наутек, были остановлены ею во дворе. Он затопал на них, загремел раковинами и пообещал павианов в мужья, если они проболтаются о его визите. Он показал им раскрашенный кокосовый орех, и они завизжали. Последнее, что они видели – его широкую, злобную ухмылку в воротах и светящиеся белые ободки вокруг глаз. Нелета заперла восковую фигурку Антони в свой комод. Маленького паучка, который, казалось, шпионил за ней, она прибила туфлей. Приятно было обнаружить, что с этого вечера ее малейшее желание стало законом для прислужниц.