Текст книги "Антони Адверс, том 2"

Автор книги: Герви Аллен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 27 страниц)

Он с некоторым сожалением добавил полстолбика.

– Ваше жалованье, мистер, – сказал он. – Не спорьте, вы их заработали... как мне говорят. Ну, я хочу попросить вас только об одном. Хошь вы и списываетесь на берег, может, пособите пристроить святых статуев и статуиц в здешних церквах? Вы вроде умеете болтать с попами. Замолвите за меня словечко, а?

– Конечно, сэр, – сказал Антони. – Располагайте мной, сколько потребуется. Пока вы в порту, я к вашим услугам. И про мрамор я буду помнить.

– Само собой, – сказал капитан. Миссис Джорхем кивнула.

Антони подмывало напомнить капитану про спрятанную бутыль. Интересно, она еще на месте? Он подошел к статуе. На месте. Но не хотелось будить неприятные воспоминания, и он промолчал.

Капитан откинулся на койке и зажег трубку. Москиты звенели. Капитан задремывал и машинально охлопывался. Пятно лунного света бегало по палубе. Миссис Джорхем в чепце и длинной рубахе выбралась из-за перегородки с маленьким флакончиком в руках. Резкое благоухание заполнило каюту. Она брызнула несколько капель Антони на подушку.

– Лаванда, – объяснила она, – отгоняет гнус. – Она робко мазнула ему лоб.

Он и не думал, что старушечьи пальцы такие мягкие и гладкие. Они помедлили на его лбу, потом мазнули волосы.

– Ах ты, – вздохнула миссис Джорхем. – Никого не мазала лавандой с тех пор, как умерла Джейн. – Глаза ее увлажнились. Она поцеловала свои пальцы.

– Всего вам самого лучшего, – сказал Антони.

– Мы оба горюем, что вы уходите, – прошептала она. – Возьмите деньги. Старик откупается от своей совести. Ему страсть как стыдно. А вы их честно заработали.

– Миссис Джорхем, хотите, я как-нибудь свожу вас по церквам и по кладбищам, почитаю вам надписи на могилах? – предложил Антони порывисто.

– Ах, как это будет мило, – вздохнула она. – Возьмем экипаж. – Она хихикнула. Потом сбрызнула лавандовым маслом постель капитана и легла спать.

Антони встал и переложил серебряные доллары в свой сундучок. Обернувшись, он увидел, что капитан глядит на него удовлетворенно. Он щедро повел рукой.

– Сынок, – сказал он, – я хочу кое-что рассказать об этом городе. Не захаживайте в ихние отхожие места. Подцепите такое, что будет казаться, будто вам провели по заду конской скребницей. Мучачи еще хужее. Помню, в девяносто третьем... – Он смущенно отвернулся.

Антони махнул рукой, дескать, все понял, и улегся спать. Лавандовое масло еще холодило ему лоб, домашний запах пронизывал сны. Ему было очень хорошо в Новом Свете. Капитан Джорхем храпел, миссис Джорхем тихо покашливала. Как будто родители.

Спозаранку Коллинз привел двух матросов, чтобы те перегрузили в вельбот его багаж. Коллинз вез на берег первую партию отпускников. Матросы получили четверть жалованья и рвались в город.

Миссис Джорхем с вязаньем подошла к фальшборту попрощаться. И она, и капитан говорили с Антони, пока загружалась шлюпка.

– Разыщете меня через Карло Чибо, торгового представителя в Регле, сэр, – сказал Антони. – Он – доверенное лицо мистера Бонифедера. Его дом – сразу за заливом, вон тот розовый, как мне говорили. Видите?

– Так точно, – отвечал капитан Джорхем. – Было дело, покупал у него провиант, и не раз. Смотрите в оба! Если он не ваш друг, может и облапошить. Держит гостиницу для заезжих офицеров, или держал. Не забывайте про статуев, мистер. Думаю, скоро увидимся.

– Не забуду, – улыбнулся Антони. – У меня еще свидание с вашей женой. Церкви и кладбища.

Капитан хохотнул. И он, и миссис Джорхем выглядели очень довольными.

– Ну ладно, тогда до скорого.

– Отваливай, – рявкнул Коллинз. – Весла на воду.

Шлюпка заскользила по маслянистой воде залива, еще хранящей в глубине ночную лиловатость. Косяк серебристых рыбешек взмыл перед ее носом и осыпался дождевыми брызгами. Филадельфия стоял на вантах, махал фартуком, лицо его светилось теплотой, подогретой полученными недавно пятью долларами.

– Удачи, масса, удачи!

Антони встал на кормовое сиденье и оглянулся на "Вампаноаг" ажурное сплетение мачт, реев и такелажа на фоне розовеющего города. От аллей Реглы доносился грохот влекомых волами колымаг. Шлюпка коснулась каменного причала у розового дома, Антони спрыгнул на terra firma^[9],  и подошвы его коснулись гальки нового мира. По спине пробежал легкий холодок.

"Я стребую, что причитается мистеру Бонифедеру, – сказал он себе. Помедлил с минуту. – Что бы ни случилось, я получу эти деньги". Он чувствовал, что добьется успеха. Не из личной корысти. Ради мистера Бонифедера.

Он радовался, что матросы, составлявшие на берег его сундуки, держались со сдержанным уважением, как если бы провожали обычного первого помощника. Жалеют, что он оставляет корабль? Интересно бы знать. Молодой испанец, тот, что отпустил ласточку, вызвался посторожить багаж. Коллинз поднял брови, но Антони кивнул. Коллинз взял под козырек, шлюпка отвалила и молодцевато взяла курс на Гавану. Вдруг она остановилась. "Весла на валек!" Весла мелькнули в воздухе и замерли стоймя. Коллинз размахивал шляпой. Антони был растроган и польщен. Сидящий на сундуке испанец ухмыльнулся.

– Знаешь Гавану? – спросил Антони, когда шлюпка двинулась дальше.

– Си, си, сеньор, я же Родригес, – отвечал, улыбаясь, матрос. – Как и вы, я распростился с проклятым еретическим судном. Си, си, это чудесный город. Я ваш слуга, сеньор. Целую ваши руки и ноги.

Антони рассмеялся. Что-то в молодом матросе ему нравилось. Стройный, тонколицый юноша, смуглый и черноглазый, на груди пламенеет оранжевый шейный платок.

– Отлично, – сказал Антони. – Беру тебя пока на неделю, платить буду, как на корабле. Там посмотрим.

– Bueno! – вскричал юноша. – Я ваш hombre^[10].  Клянусь ласточкой!

Он подбросил в воздух невидимую птицу, дрыгнул ногами и откинулся назад, смеясь. Снова на берегу!

Оставив его стеречь сундуки, Антони двинулся к зданию из розового ракушечника. В кармане у него хрустело письмо мистера Бонифедера. Он поднял тросточку и выбил бодрую дробь на больших воротах. Открыл ему совершенно голый негритенок, ничуть не смущенный здоровой утренней эрекцией. В просторном патио расхаживали другие голые дети, мулы, дворняжки, негритянки в цветастых тюрбанах. Зобатые голуби ворковали у ног, хлопали крыльями, вспархивали на дышла и спицы пустых телег. Антони подозвал женщину и дал ей письмо вместе с мелкой монеткой.

– Синьору Карло Чибо.

– Сеньор говорит по-итальянски! Значит, хозяин обязательно его примет. Подождите.

Она подкатила бочку, чтобы он сел.

– Пшел вон, охальник! – воскликнула она, звонко шлепая по заду юного привратника. – Madre de Dios!^[11]  – И она исчезла.

Антони прождал с четверть часа. Бесстыдные ангелочки обоего пола обступили бочку и, жуя сахарный тростник, разглядывали гостя большими карими глазами. Наконец одна девочка решилась его угостить. Он дал ей монетку, которую та мигом проглотила. Остальные глядели с сожалением.

"Надо полагать, – размышлял Антони, – она отыщет ее позже вдали от посторонних взоров".

Из дальней части здания временами долетал громоподобный рык, требовавший того или другого. Женщины всякий раз начинали суетиться, голуби вспархивали. Но вскоре все успокаивалось. Наконец посланница вернулась.

– Сюда, сеньор, – сказала она, вывела Антони на улицу, за угол и по аллейке к темной зарешеченной двери. Отомкнув замок, негритянка двинулась вверх по лестнице на веранду, выходившую в другое патио, засаженное пальмами и банановыми деревьями. Здесь сидел в гамаке грузный мужчина и расчесывал спутанные тугие завитки черных волос. Перед ним качалась подвешенная к балке длинная запотевшая глиняная бутыль. Женщина внесла плетеный стул и удалилась. Мужчина в гамаке закончил свой туалет и пошел к Антони, протягивая пухлые белые руки.

– Я – Карло Чибо, сеньор Адверс. Большая радость, – произнес он на великолепном тосканском, – поговорить с соотечественником. Я несколько раз писал вам, сеньор, по поводу бразильского кофе. Так что знакомство наше состоялось давно.

Антони отвечал в лучшей деловой манере:

– И, я уверен, перерастет в дружбу.

Оба рассмеялись чеканной формулировке.

– Ну, ну, – сказал торговый представитель, – мы держимся сущими кастильцами. "Целую ваши руки и ноги". Но это в сторону. Вы завтракали?

Не дожидаясь ответа, он выкрикнул что-то, включавшее слово "almorzar"^[12].  Попугай, сидевший на жердочке под тряпицей, вынул голову из-под крыла и затрещал. Потом коготками стащил тряпицу и скосил на Антони глаз. Он был бесподобен.

– Almorzar solo, maestro?^[13]  – спросил мягкий женский голос из патио внизу.

– Por dos^[14], – крикнул хозяин.

"Dos, dos, dos," – передразнил, охорашиваясь, попугай.

Несколько детишек, явно мулаты, выглянули из прилегающей к веранде комнаты. Один мальчик вышел вперед.

– Иди, оденься для гостя, пащенок, – с нежностью сказал Чибо. Мальчик убрался, но малышка, тоже в первозданном виде, выбежала из комнаты и вскарабкалась Чибо на колени.

– Поцелуй мою куколку, папа, – сказала она, тыча отцу в рот дорогую куклу, разодетую, как французская фрейлина.

– Ах, Кикила! – хохотнул он, громко чмокая фарфоровое личико, вскочил и затанцевал с куклой в одной руке и голым ребенком в другой. Девочка повизгивала от восторга, ерошила отцу черные кудри и высовывалась из-за его жирного плеча при каждом подскоке.

– Папа Карло! – кричала она, глядя на Антони. – Милый, гадкий папочка!

Мальчик выбежал в рубашонке.

Вдруг Антони вспомнил, где он видел Карло Чибо. На медальоне в двери бывшего винного погреба в Каза да Бонифедер. Карапузы с огромной виноградной гроздью тянулись за толстым, добродушным божеством, и это был Карло Чибо. На руках у него тоже смеялся голенький ребенок. И бахромчатый кушак на жирных, обтянутых нанковыми штанами ягодицах, и белые чулки огромного размера, и маленькие черные лакированные туфли, которые выстукивают по веранде, как копытца – все это Антони видел прежде.

– Ха-ха, – заливался попугай, – ха-ха-хейо! – Он вскарабкался на плетеный стул и устроился на спинке, поглядывая на Антони умным глазом, отпуская вежливые замечания и щелкая клювом.

Чибо, запыхавшийся, опустился на стул. Багровый румянец медленно сходил с его щек.

– Ах, – просипел он. – Я старею, avejentado, avejentado!^[15] Это очень печально.

Он обмахнулся пятерней. Девочка все еще висла на нем, поглядывая в сторону Антони. Наконец он удостоился ослепительной улыбки.

– Ах! – сказал Чибо. – Люблю их такими. У меня их много. Когда вырастают, завожу еще. У меня всегда есть маленькие детки, чтобы плясать на веранде. Занимаясь бакалейной торговлей, я могу себе это позволить. – Он спустил девочку с колен и велел ей пойти побегать.

– Куба – хорошее место. Я процветаю. – Он наклонился и похлопал Антони по колену. – Надо вам здесь обосноваться, синьор, и попробовать самому. – Он повернулся на стуле и исхитрился всем торсом указать на высокую молодую мулатку, которая как раз вкатила столик на колесиках. – Видите, я уже даю вам хороший совет.

Антони посмотрел на девушку. Под его взглядом ее походка слегка изменилась. Оба чуть заметно улыбнулись. Антони отвернулся, убеждая себя, что все это чепуха. Однако "совет" Чибо его взволновал. По ночам на "Вампаноаге" было одиноко. И эти сны – про "мисс Юдни". Странно, ему снилась Флоренс, не Анжела. Однако он решил хранить верность Анжеле. Взгляд его, устремленный на зеленую тень банановых листьев, затуманился. Чибо усмехнулся себе под нос.

Столик, который вкатила девушка, был красного дерева. На двух одинаковых подносах стояло по кружке черного кофе, белый кусковой сахар, какого Антони раньше не видел, сердцевины спелого ананаса и спинки ломкой бескостной рыбы, зажаренной в оливковом масле со сладким перцем. Они поставили подносы на колени и стали есть. Чибо поглощал пищу с изяществом, которого Антони не мог не заметить. Пальцы его играючи управлялись с блестящим стальным ножом и длинными овальными ложками. Руки были белые и холеные, без колец; их можно было бы назвать изысканными, если б не слишком короткие толстые пальцы. Ананас таял во рту солнечным ароматом. Они откинулись на спинки и зажгли длинные тонкие сигары.

Антони поддался дивному самообману. Казалось, он в тысяче миль от "Вампаноага", от слепящего залива. Где он? Как попал сюда? Голос Чибо доносился как бы издалека, кольца голубого табачного дыма плыли к потолку. Чибо тронул письмо мистера Бонифедера, лежащее рядом с ним на столике.

– Извините меня, синьор Адверс, если я сразу повел себя слишком по-свойски. Ваш патрон в этом и других письмах был очень четок и откровенен. Насколько я понял, вы – его младший партнер. А я вот уже пятнадцать лет имею честь представлять Каза да Бонифедер на Кубе. Я безуспешно пытался получить долги от Дома Гальего, долги, за которые в некотором роде несу ответственность. – Он забарабанил пальцами по столу. – Наверно, мне следует начать с самого начала.

...Мы оба, насколько я понимаю, в определенном смысле должники Джона Бонифедера. О вас я кое-что знаю, – он коснулся письма, – и кое о чем догадываюсь. Много лет назад я приехал сюда из Ливорно конченым человеком. Меня с позором выгнали из Дома Франкетти. Управляющий этим старинным заведением растратил крупную сумму. Чтобы замести следы, он бросил тень на нескольких мелких служащих, в том числе и на меня. Я был невиновен, но не мог этого доказать. Меня и еще четверых уволили. Я продал дом в Росиньяно, доставшийся мне от матери, отправился в Гавану и вскоре потерял все свое небольшое состояние, вложив его в опрометчивую сделку. В отчаянии я написал мистеру Бонифедеру, который меня знал, и за чьим памятным столом мне доводилось сиживать. Я правдиво обрисовал ему свое положение и написал, что если кто-нибудь не передаст мне на комиссию груз, я вскорости умру от желтой лихорадки в испанской тюрьме. Сеньор, это было, как в пьесе. Пристав в треуголке явился за мной одновременно с вестью, что груз, присланный мне мистером Бонифедером, уже в заливе. Я очень выгодно перепродал груз Дому Гальего. И сразу пошел в гору. – Он стряхнул столбик пепла с сигары и продолжил еще более страстно.

– Доверие мистера Бонифедера создало мне репутацию. Со мной стали заключать сделки другие купцы. Я был осторожен, и поминал власти кое-чем посущественней молитв. Через несколько лет я стал испанским подданным и занялся работорговлей на паях со старым сеньором Гальего. За пять лет я сделал состояние, о размерах которого ни одна собака на Кубе не догадывается. Однако работорговля – дело рискованное, и я постепенно от нее отошел. Я вообще свернул торговые операции, ограничившись закупкой вина, деликатесов и бакалеи для выходящих в море капитанов. Это дает мне посильное развлечение. Несколько лет в моем доме останавливались капитаны и судовые офицеры, но даже этим я стал тяготиться и давно никого не поселяю. Собственно, я практически удалился от дел и занимаюсь лишь продажей деликатесов и редких яств, да и то всю черновую работу выполняют несколько доверенных приказчиков. Исключение я делал лишь тогда, когда наш добрый патрон из Ливорно присылал мне груз для перепродажи. Его товар я всегда пристраивал как можно выгоднее, обычно моим бывшим партнерам Гальего. Как вы знаете, вести дела с работорговцами очень прибыльно, хотя выручка иногда задерживается. По разным причинам, которые я объясню позже, плата от Гальего перестала поступать. Но не будем об этом сейчас. Я скажу другое.

...Из всего сказанного вам понятно, что я постараюсь всячески содействовать в получении причитающихся мистеру Бонифедеру денег. И еще, – добавил Чибо с улыбкой, – что вы будет в моем доме желанным гостем, даже если решите провести на Кубе остаток жизни. Прошу воспринять это как намек, что вы выставите меня неблагодарной скотиной, если поселитесь в другом месте. Синьор, мы должны были встретиться! Мой благодетель, как я вижу из письма, питает к вам самые теплые чувства. Мне этого довольно. К тому же, не поймите меня превратно. Я верю в первое впечатление и хочу быть с вами откровенным. Вы мне нравитесь. Ну, ну, синьор Тони. – Он рассмеялся. – Где ваши вещи? Есть у вас слуга? Отправьте их сюда. Старый Карло не часто упрашивает.

Антони ответил бы раньше, если бы не был несколько ошеломлен. Однако никто бы не устоял перед пылкой прямотой Чибо. "С моей стороны было бы неблагодарностью, синьор..." "Карло", настойчиво поправил собеседник. Антони сглотнул. "...Карло, сказал он, – если бы я начал отнекиваться. Я уверен, что мне невероятно повезло. Я вас понимаю. Я тоже должен мистеру Бонифедеру, и не только деньги, которые приехал получить. Я знаю, он бы улыбнулся своей доброй улыбкой, услышь он ваши недавние слова. Я напишу ему, что в Регле, возле Гаваны, отыскалось то, что, по его словам, встречается крайне редко – благодарность. Карло, я принимаю ваше столь же редкое гостеприимство.

– Браво! – вскричал Чибо, откидываясь на стуле. – Вы оратор, друг Тони. Пламенный! Мы с вами столкуемся. Я предрекаю это в счастливое утро нашего знакомства.

– Чича! – взревел он, бросая сигару в патио. Дети внизу принялись ссориться из-за окурка.

– Хотите посмотреть мое заведение? – Он со стоном поднялся. Как видите, у меня лишь один повод жаловаться на судьбу. Я жирею. Ноги трутся одна о другую. Чича! – Он снял кушак и повесил на перила.

Вбежала девушка.

– Принеси мне сухой кушак и убери посуду. Ты же знаешь, она привлекает мух. Скажи Фонсо, пусть принесет вещи этого господина. С сегодняшнего дня он живет здесь. Кстати, синьор Тони, где ваши сундуки?

– В доке, где их выгрузили.

– Надеюсь, не без присмотра. Каррамба, их могли утащить!

– Я оставил с ними слугу, матроса-испанца, которого нанял на неделю, возможно, не подумавши.

– Нет, нет, вы поступили правильно. Пусть спит внизу и прислуживает вам. Впрочем, я на него взгляну. Быстрее, Чича, мой кушак!

Когда кушак принесли, Чибо дважды обмотал его вокруг пояса, потом, аккуратно согнув пополам, пропустил между ног и связал концы на животе.

– Теперь я могу ходить, – сказал он, – шелк тонок и позволяет толстым окорокам скользить. – Он, слегка отдуваясь, двинулся вдоль длинной веранды. – Очень жаркий климат. все время потеешь. Да, уже слишком жарко идти смотреть заведение. Мы проговорили дольше, чем я думал. Солнце пришло в патио. – Он перегнулся через перила и начал отвязывать циновку, которая упала, словно занавес, и они остались в прохладном зеленом полумраке.

– Чича!

– Си, си, сеньор, – отвечала снизу женщина немного запыхавшимся голосом.

– Забери у маленького Хуана окурок, а мне принеси лимонов, сахара и... – Он упал на стул. Внизу завопил ребенок. Потом двое малышей вошли и стали играть с попугаем. Мальчик снова снял рубашонку.

– Ах, так оно и лучше, – сказал отец, глядя на него сверху вниз. – Август в Гаване, друг мой! Знаете ли вы, что это такое? Dios, снимите этот сюртук. Забудьте, что он у вас был. Вам надо завести полотняные костюмы. Дюжину. Мерки снимем немедленно, mañana^[16]. Кушак вроде моего вам не понадобится – покамест.

– Я надеюсь собрать долг быстрее, Карло, – Антони уже без усилия называл его по имени, – до того, как изношу дюжину полотняных костюмов.

– Por Dios, вы будете менять по три штуки в день. Сегодня... сегодня в этом костюме вы не шевельнете пальцем. Я не шевельну пальцем. Мы будем сидеть здесь, говорить, выпивать и покуривать. Будем есть и спать. Чего мы этим достигнем? Многого! Мы проживем еще день в свое удовольствие. Можно ли желать большего? Случалось вам так проводить день? Спорю, что нет. Попробуйте.

– Я помню такие дни в раннем детстве.

– Не вспоминайте, это утомительно, – вскричал Чибо, – помните только, где вы сейчас. Вот мой рецепт сохранить настоящее.

Вернулась девушка с лимонами и сахаром. Чибо смешал ром, сахар, лимонный сок, и, вытащив из висящей бутыли затычку, подлил воды.

– Здесь на веранде вода всегда прохладна, – сказал он и, бросив в кувшин нарезанных фруктов, взболтал винтообразным движением. Поверхность напитка запузырилась. Гранатовый сок орозовил его. В приготовленных бокалах ждали колечки апельсиновой кожуры. Чибо плеснул пунша и, протянув Антони бокал, опрокинул другой себе в глотку.

Его горло пошло волнами. Это было горло пьяницы, просторное, ведущее прямиком к желудку. Силен, форменный Силен, только венка не хватает.

Антони сидел, посасывая кусочки отдающего ромом ананаса. На веранде сквозило ветерком. Яростный свет и зной за пределами зеленого прохладного укрытия казались все более угрожающими. Часы проходили за часами, и все яснее становилось, что действовать сегодня уже невозможно. Они немного подремали, поговорили тихо, но пылко, снова подремали. Оба были у себя дома.

У Карло Чибо был дар, умственное и физическое свойство располагать к умиротворению. Он не навязывал его, а излучал. Рядом с ним люди веселели, даже возбуждались. В его доме невозможны были нервозность, беспокойство. Из неведомого источника изливались изобилие и плодородие. Ни это изобилие, ни даже некая беспечная расточительность, сопровождавшая Карло словно мажорная, с чувством играемая музыка, не тревожили. Это было естественно и неосознанно. Это было правильно и спонтанно.

Чибо интересовался не только собой, но и тем, что говорят другие. Он был король слушателей, и потому считался блестящим собеседником. Когда вы рассказывали ему занятный случай, ваша память обретала неведомые доселе свойства. События прошлого начинали лучиться тихим светом, которого вы до встречи с Чибо не замечали. Но теперь, говоря с ним, вы убеждались в огромной значимости и пьянящем аромате этих событий. Вы чувствовали, что наконец отыскали желанное зеркало для вашего драгоценного "я"; зеркало, которое расцвечивает ваши слова, побуждая приукрашивать, и чуть высветляет их мягкой, и потому почти неуловимой иронией. Думая об этом после, на вдруг поскучневшей аляповатой улице, вы дивитесь.

Дело в том, что на первый взгляд Чибо представлялся всего лишь милым, курчавым, не очень молодым толстяком, который обмяк на удобном стуле и, словно альгвасил, препоясан алым шелковым кушаком. Может быть, обаяние таилось в этом самом несколько экстравагантном кушаке? Вряд ли. И тем не менее все, от генерал-губернатора Кубы до последнего раба, только что привезенного с Рио-Понго и купленного Чибо, раба, которому, чтобы он не сбил мозолистые ступни о каменные плиты патио, новый хозяин тут же распорядился подобрать сандальи, чувствовали это обаяние и расцветали.

Хотя Карло и предложил выпить за "настоящее", говорили они все больше о прошлом, об Италии, Ливорно и Генуе. С долго сдерживаемым пылом изгнанника Чибо выспрашивал о миллионах вещей, тысячах людей, сотнях мест. Понуждаемый этим пытливым интересом, Антони неожиданно для себя воспроизвел жизнь сообщества, к которому некогда принадлежал.

Именно так, отвечая на заинтересованные вопросы, Антони говорил лучше всего. В последнее время он обнаружил в себе замкнутость, которая часто пробуждала в его собеседниках доверительную откровенность, на которую ему не хотелось отвечать тем же. Может быть, дело было в загадке его рождения, из-за которой он не мог в обычных выражениях объяснить, кто он и откуда. Поэтому обычно он молчал и слушал. Однако говорить он любил. А Чибо сумел затронуть его любимые струны, и теперь музыка переполняла его. Это было... Это было забавно.

Утро еще не кончилось, а он уже поведал, как капитан Элиша закупил в Генуе священные статуи и что произошло в плаванье. Живот Чибо колыхался от смеха при рассказе о том, что большая мадонна в каюте прижимает к сердцу бутылку красного вина. Хитроватое выражение смеющегося фавна проступило на толстом лице. Чибо сел.

– Знаете, – сказал он, – я помогу вашему шкиперу пристроить святой груз. Между нами, Тони, я горький скептик. Мое счастье, что англичане, завоевав Кубу, упразднили Инквизицию, и с тех пор она не восстановлена. У меня на полках есть книги, которыми даже я предпочитаю не хвалиться. Знаете ли вы, что я большой книгочей, ученый, хотя и беспорядочный, и уж, разумеется, философ. Судя по тому, что вы говорили о вашем друге Туссене, я с ним солидарен, хотя во взглядах на политику мы расходимся совершенно.

...Я дружен с испанским священником в Регле. Мы часто спорим. Вам надо познакомиться. Сегодня же! Только еда не вызывает у нас разногласий. Как все испанцы, он захолустный еретик в том, что касается вина, но вот в еде, ох, в еде, – Чибо облизал губы, – мы оба исключительно правоверны. Так что за столом мы достигаем полного единения. За последние пять лет мы погребли наши мелкие разногласия касательно природы духовного мира под грудой яств. Мы понимаем друг друга, отец Хуан и я. Я зову его отец Траян. Помните бюсты цезарей, Тони? Когда увидите отца Траяна, поймете. В его теле вернулся на землю древний испанский шельмец^[17]. Я настаиваю, что имело место переселение душ. Это даже тревожит... отца Траяна. Вы знаете католическое учение о душе? Нет? Ладно, сейчас слишком жарко объяснять, – он потянулся к кувшину, – но это существенно. А отец Траян из Сеговии. Это очень древний, римский еще город. Хорошенько разглядите голову отца Траяна, когда он придет, но так, чтоб он не заметил. О чем бишь я? Ах, да. Я куплю статую Мадонны-дель-Вино и пожертвую церкви отца Траяна. Вместе с бутылкой. Вот посмеюсь я через несколько лет, когда попрошу его заглянуть в одеяние. Вы говорите, портвейн? Значит, все это время он будет кадить вину, которое не выносит на дух. Ха, клянусь тенью Вольтера, я это сделаю. Давайте пригласим вашего капитана-янки отужинать с отцом Траяном. Соберем всех заинтересованных лиц вместе. Что? Пригласить его супругу? Нет, нет, мой мальчик. Почему? A cause de la scandale, mon ami^[18]. Мне все равно, пусть она страшна как смертный грех. Гаванские сплетники исходят из более существенных соображений. – Предвкушая занятный вечер, он глубоко затянулся четвертой сигарой. Потом они задремали.

На том же столике вкатили второй завтрак, потом увезли посуду. После еды они почти не двигались. Карло смешал еще пунша. Наружный зной угрожал заползти в их тенистое убежище. Желтовато-белесые солнечные блики просачивались через жалюзи.

Один раз Антони выглянул в патио и увидел, что его матрос спит в гамаке под тенью пальмы. Негритенок отгонял от него мух. Все смолкло, кроме гудения насекомых. Ага, значит, сундуки принесли.

Надо же, значит, его мадонна в этом доме. В свете задуманного Чибо подарка Антони впервые подумал о ней насмешливо. Как Чибо посмеется. Попугай подмигнул и продолжил лузгать семечки. Словно тиканье замедленных часов, щелчки, казалось, отмечали ход иного, более растянутого времени; подчеркивали сонную праздность дома. Взгляд Антони затерялся в зелени кокосовых и финиковых пальм. Ящерицы бегали по веранде. Двое незаконных детишек Чибо вышли в дальний конец патио помочиться. Потом возвратились, свернулись калачиком и уснули, девочка головой на животе брата. Антони опустился на стул, обессиленный. Где-то далеко по-прежнему гремели колымаги... где-то...

В половине шестого тени в патио удлинились. Сразу стало почти холодно. Они встали; вымылись.

В комнате с высоким потолком и бамбуковой мебелью, под свисающей с кольца призрачной сеткой от москитов, Антони переоделся в безупречный полотняный костюм, оставленный кем-то из прежних постояльцев Чибо. Само прикосновение легкой ткани освежало, радовало. Поспав и вволю напившись апельсинового сока, Антони чувствовал себя легким, очень чистым и прохладным, особенно в этом беспечном настроении и внезапно проснувшейся любви к полумраку. Внизу громыхал голос капитана Элиши. В вестибюле кто-то говорил на звучном испанском – наверно, отец Траян. Антони услышал смех Чибо и заспешил вниз.

Все уже собрались за столом. Хотя в этом доме, похоже, только ели и спали, Антони проголодался. Отец Траян его покорил. Они говорили о рыбалке. Отец Траян поведет его ловить рыбу, mañana. Mañana статую Девы установят в часовне отца Траяна в Регле, в часовне святого Павла. Приход отца Траяна составляют главным образом жены рыбаков. "Вполне апостольский дух", – сказал Карло и фыркнул. Капитан Элиша не понял. Однако трудно было сказать, кто больше доволен приобретением мадонны, он или священник.

– Выгодная сделка для еретика и благочестивый дар церкви от язычника – случалось ли такое прежде! – смеялся Чибо, когда гости, условившись обо всем, разошлись.

– Завтра обязательно сходите с падре на рыбалку, – сказал Чибо, зевая. – Это будет любопытно... для вас. А потом займемся долгом. Mañana, mañana. – Он с улыбкой потянулся.

"Господи, – думал Антони, – неужели он снова заснет?" Заснули оба!

– Ну, как вам понравился первый день на Кубе? – спросил Чибо. – Привольная жизнь, а?

– J'en suis ravi, monsieur^[19],  – честно отвечал Антони.

Он забрался в большую кровать и поглядел через москитную сетку. Яркий лунный свет серебрил кисею. В отдалении звучали гитары и банджо. Через окно из патио плыл сладкий, дурманящий аромат ночных цветов. Сейчас бы сюда Флоренс... что это он? Анжелу. А как бы оно было – обеих!

Что это с ним? Гавана? Или вино Карло Чибо? Mañana, mañana! О, дивный новый мир!

Глава XXX. Чудо в церкви св. Павла, Регла

Мадонну-дель-Вино (как упорно именовал ее Чибо, если поблизости не было отца Траяна), завернутую в лоскутное одеяло миссис Джорхем, рано утром доставили к боковой двери убогой церковки святого Павла, что на окраине Реглы.

Привезли ее Коллинз с матросами, они же забрали одеяло. Карло, отец Траян и Антони стояли рядом, и каждый думал о своем, когда моряки опустили на пол и раскутали статую.

Каменщик уже установил легкие разборные леса и готовился вмуровать статую в нишу за алтарем, на место жалкого гипсового изваяния, давно приводившего отца Траяна в отчаяние.

Карло был потрясен светлой красотой статуи. В полумраке церкви яркая синева одеяния померкла и ниспадала складками, словно воспоминания уходящего дня. Чибо удерживал отца Траяна поодаль "для лучшего обзора" – и для того, чтоб священник паче чаяния не заглянул в складки.

По правде сказать, Чибо стало бы неловко, найдись бутылка сейчас. Это выглядело бы так, будто он сам ее и подложил.

Отец Траян был донельзя растроган подарком; тайно простил многие высказывания своего собутыльника и колкости по поводу "современного мракобесия". Теперь он получит у епископа индульгенцию для Чибо. Его другу простятся грехи. А как порадуются простые прихожане, когда он будет освящать статую!

Может быть, немного против правил, что он пригласил каменщика установить фигуру, не уведомив вышестоящих. Но, в конце концов, это его приход. Какие могут быть возражения? А теперь он наберет денег на новый стихарь для служки. Старый просто неприличен! Хей-хо! ни у кого в Гаване нет такой прекрасной мадонны. Он преклонил колени на каменных плитах и прочитал короткую молитву.