Текст книги "Антони Адверс, том 2"

Автор книги: Герви Аллен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 27 страниц)

Невыносимая огромность окружающего въедалась в его мозг. Сперва она давила на него, потом он начал ощущать на темени как бы окно, выходящее в несократимое ничто. Это немного пугало. Видение вселенной, которое открывалось из этого окна, содержало в себе зародыш безумия, страха перед открытым пространством, которое подступило слишком близко. Однажды он имел глупость забраться на грот-салинг и слишком долго глядеть на звезды. Вдруг он потерял чувство направление и в страхе уцепился за мачту. Сперва круги и круги за кругами известной ему геометрии только радовали, но теперь он не мог соотнести их с картушкой компаса. Они распахивались все шире и шире. Ни один компас не мог бы их охватить.

Постоянные наблюдения солнца, необходимость мыслить дугами и сферами развила в Антони привычку глядеть на горизонт и видеть огромный шар, по которому ползет корабль. Это было грандиозно. Но стоило вспомнить, что этот пугающий шар вращается и он, Антони, мчится с немыслимой быстротой, как руки сами цеплялись за штурвал, словно его вот-вот выбросит в пространство, как каплю воды с мельничного жернова. Однажды, наблюдая восход луны, Антони поглядел за корму, и ему привиделось, что длинная серебристая дорожка убегает, упорно стремится на восток, в самый зев мертвой планеты. Медленно луна вставала над кромкой океана, светлая и ужасная. И его мчало под ней навстречу солнцу.

Той ночью он замерял положение луны, чтобы определить долготу. Как он ни уговаривал себя, он не мог отогнать ужас при виде того, как лунный диск закрыл выбранную им неподвижную звезду. В подзорную трубу было видно, что край луны зубчат. Было что-то в движении небесных тел, особенно ночью, отчего мутилось в рассудке. Антони убеждал себя, что всего лишь решает математическую задачу, но тщетно. Даже этот робкий взгляд в бесконечность, казалось, отрезал его от остальной команды. Мало того, этот взгляд изменил его раз и навсегда. Что-то, подспудно обитавшее в нем, отведало сырого мяса небес. Теперь оно встрепенулось и требовало еще. И сразу пришло понимание геометрии. Теоремы, которые он когда-то себе доказывал, стали аксиомами. Он возгордился своими успехами в навигации и решил проверить долготу по спутникам Юпитера. Для этого надо было соорудить треногу под капитанскую подзорную трубу и дождаться безветренной ночи.

Треногу смастерил Коллинз. Труднее было выпросить у капитана трубу, хорошую, трофейную. Наконец капитан сдался на уговоры. Последнее время он почти не спал, сделался беспокойным. Как раз в этот день до Антони подчас долетали обрывки его разговора с женой. Когда Антони заходил в каюту, разговор умолкал. И капитан, и миссис Джорхем явно были на последнем пределе, но Антони не обращал внимания. Он так свыкся со странной обстановкой в каюте, что принимал ее как должное. К тому же, качка почти улеглась! Сегодня он увидит затмение ближайшего к Юпитеру спутника. Подумать только! Он фокусировал подзорную трубу, а в голове крутилось изящное математическое обоснование и способ пользоваться таблицами.

Планета далекой лампой висела на полпути к зениту. Сперва Антони видел лишь мрак с искорками звезд. Вот и Юпитер – большой, серый, луноподобный. Конечно, не в фокусе! Антони покрутил окуляр. Вот! Вот она вся, дивная планетная система! Ярчайший маленький диск и три ярких точки справа, в ряд. Если бы только совсем не качало! Теперь немного лучше. Еще точка справа. Дальше, чем он думал. Господи! Какие они красивые, серебристые, но живые. Спокойные, упорядоченные, постоянно перестраивающиеся в повторении бесконечно повторенного, сверкающие ныне и присно! Он не мог вдоволь напиться их светом. Пусть льется в глаза и становится его частью. Питие умственное!

Он подозвал Коллинза взглянуть. "Четыре штуки! Четыре луны! Вроде как не по правилам, а?". Коллинз вернулся к штурвалу и снял стропку, которой его на время закрепил.

Оставался еще почти час до того, как маленькая луна коснется планетного диска, если, конечно, его расчеты хоть приблизительно верны. Антони заходил по палубе, время от время подкручивая окуляр. "Почему не поторопить события и не покончить с этим? – подгонял кто-то внутри. "Дурак" – отвечал другой. Антони рассмеялся. Однако маленькая луна явно двигалась. Море было очень, очень спокойное. Ветер почти улегся. Паруса хлопали. Корабль еле сохранял скорость, при которой можно держать курс. Это хорошо. Такие спокойные ночи выдаются редко. И какая тишь. Антони повернул зашторенный фонарь у хронометра, чтоб лучше видеть стрелки.

Филадельфия нес в каюту горячую воду, плеща по пути. Потом вернулся на палубу, сел, положив руки на колени и трясясь, словно в ознобе. Огонь на камбузе погас. Горели два фонаря. Антони пожалел чернокожего. Капитан в последние дни был несдержан на язык. Проходя мимо каюты, Антони услышал, что миссис Джорхем всхлипывает. Раньше с ней этого не случалось. Пожалуй, стоит посмотреть, но так, чтобы их не обеспокоить. Он заглянул в правый световой люк. Ни звука, только движение в свете лампы, мерцающая картинка. И тоже отчасти космическая.

Старик, казалось, замыслил какую-то шкоду. Он что-то искал и явно не находил. Миссис Джорхем забралась в свой отсек и задвинула перегородку, словно чего-то страшась. К чему все это? Очередная хмельная блажь? Теперь капитан методично переставляет вещи в каюте. Вот он поставил жестянку с чаем перед статуей Девы и поклонился. "Глумится над ней пьяный осел или молится?". Он делает жреческие жесты. Смешно и страшно. Вот он заглядывает в ее одеяние. Он говорит с младенцем! Сейчас у него вид гордого молодого отца. Лицо разгладилось. Он щелкает пальцами, пьяно наклоняется. Какой ужас! Бедняга! Лучше не подглядывать за ним. Вдруг смысл всей сцены изменился. Капитан Джорхем поднял лицо от глиняных складок. Это была физиономия пройдохи, который всучит испанцам их же могильные камни, да еще останется в барыше.

Он огляделся, как кошка, готовая вспрыгнуть на стол и слизать сметану.

С пьяной хитростью, которую миссис Джорхем легко раскусила бы, если б не плакала в подушку, а подглядывала в щелку, капитан на цыпочках подошел к "Элише" и вынул из сундука длинную, тонкую бутыль красного вина, довольно усмехнулся рубиновому блику и двинулся через каюту. Господи, он вздумал разбить статую бутылкой! Нет, он дает ее младенцу! Он опустил бутыль в глубокие складки глиняного одеяния, так, что ее стало совсем не видно. Капитан Джорхем отступил назад, любуясь своей придумкой. И сразу все стало понятно! С видом мрачного торжества он показал кулак закрытой перегородке, за которой лежала жена.

Антони стало смешно. Интересно, вспомнит ли капитан про спрятанную бутыль, когда жена начнет ограничивать его в выпивке. Вряд ли. Быть может, это просто пьяная хитрость. Тут улыбка сползла у Антони с лица. Наблюдение!

Он подбежал к подзорной трубе и стал лихорадочно наводить. Но поздно. Пока он смотрел, как капитан Джорхем прячет бутылку за пазухой у Девы, в космосе произошло другое важнейшее событие, скрещение орбиты спутника с Юпитером.

– Из вас еще выйдет толковый первый помощник, – с ноткой восхищения в голосе сказал Коллинз, выслушав его сетования. – На каковском было последнее словцо, на португальском, что ли?

Антони сложил подзорную трубу и порушил свои педантичные приготовления. Он не снизошел до ответа.

– Что до крещения этой орбиты, – продолжал Коллинз, выравнивая корабль на курсе (порыв ветра как раз надул паруса), – я бы на вашем месте не очень убивался. По мне крещение не такая и важность. Как и омовение ног. Я из антиногобаптистов, истинное учение всосал с молоком матери. Лучше не роняйте хронометр, сэр.

Из каюты донесся треск. Капитан явно что-то крушил. Чуя недоброе, они прислушались.

– Думаю, сегодня, – прошептал Коллинз. – Ладно, вахтенных я отправлю на бак, а вы утихомирьте капитана, мистер Адверс. Не дело команде знать, что у капитана не все дома. Я постою у штурвала. Если понадобится, зовите Филли, он поможет.

Антони собрал свои причиндалы и пошел вниз. Как он волновался из-за этого наблюдения, как готовился! Ему стало смешно.

По каюте были разбросаны обломки стула, но капитан исчез. Антони оглядывался, ища его. Каюта была абсолютно тиха. Корабль несся с легчайшим попутным ветерком. Под килем зажурчала вода и смолкла утробным бульканьем. Вдруг сердце у Антони упало. Рычащий зверь пытался укусить его за ногу.

Меж ножек стола высовывалась капитанская голова. Она лаяла по-собачьи. Разыгрывался совершенно жуткий спектакль. Капитан Джорхем действительно был псом. Он лаял, потом три раза протяжно, мертвенно взвыл.

Помимо воли Антони похолодел. После некоторой борьбы удалось вернуть капитана в вертикальное положение. Командир "Вампаноага" заходил, шаркая и качаясь, судорожно пританцовывая всякий раз, как надо было обойти угол стола. Теперь он пытался поймать Антони и разглядеть, кто это. Лицо его подергивалось, руки дрожали. Рот перекосился, словно льющийся из него непрерывный поток слов обращен к кому-то в углу. Наконец капитан поймал своего помощника и настоял на обмене рукопожатиями. Мерзкий блеск в его глазах исчез.

– Ба! Разрази меня гром, если это не тот самый белоручка, новый помощник капитана Джорхема!

Антони еле уклонился от мощного дружеского хлопка, нацеленного ему промеж лопаток. Капитан Джорхем покачнулся и плюхнулся на койку.

"Слава Богу" – подумал Антони.

– Люси хочет луку, люси хочет, хочет, люси хочет куку. Дженни хочет куклу. Маленькая Дженни хочет свою куколку! Миссис Джорхем, слышишь? Маленькая Дженни хочет свою куколку! Она идет за ней, идет сюда! Дженни, доченька! – Он замахал руками, зашептал, дрожа всем телом.

– Слушайте!

Что-то булькало под килем. Лысина надо лбом капитана собралась морщинами, растягивая кожу на лбу.

Миссис Джорхем отодвинула перегородку.

– Дайте ему выпить, пусть все кончится сегодня же. Филли, Филли, горячей воды!

Чернокожий опасливо спустился по трапу. Он с первого взгляда оценил положение и постарался скорее унести ноги.

– Дай мне куклу! – сказал капитан, с пьяной прытью бросаясь к жене. Она еле успела задвинуть перегородку. Антони не без труда усадил капитана на место, и тот остался сидеть, обливаясь потом. Антони смешал теплого грога и уговорил капитана лечь. Казалось, тот уснул. Антони притушил свет и заполз под одеяло. Он решил бодрствовать. Лампа мигнула и погасла, но он уже этого не видел.

Когда он снова открыл глаза, было совершенно темно. Удушливый, невыразимый ужас сгустился в каюте. Кажется, кто-то позвал Филли. Нет, это капитан Джорхем разговаривает.

– Слушайте, – шептал он, – слышите?

– Тише, – сказал голос его жены. – Ш-ш!

Теперь капитан молил.

– Отдай ей куклу, Джейн. Пусть заберет и уходит.

Короткий вопль рассек темноту. Невозможно было слышать его и не поддаться страху, пробиравшему до мозга костей.

– Слушайте!

Все и так слушали, затаив дыхание.

Только сейчас Антони понял, что миссис Джорхем, вполне возможно, и впрямь ждет прихода мертвой дочери. В этом убеждало ее дыхание. Антони лежал в темноте с открытыми глазами, слушал. Слух его обострился, как никогда. Мало того, он сам уже верил, что за дверью кто-то есть. Вопреки уговорам разума, он вскочил в поту. Кто-то там был. Антони слышал.

– Господи! – сказал капитан.

Они все трое сидели на капитанской койке. Вдруг кто-то сорвался с места. Это была миссис Джорхем, она в белой ночной рубахе ползла на четвереньках. Вот она, задыхаясь, ползет по трапу. Что-то шмякнулось о палубу. Миссис Джорхем лежала ничком на верхних ступеньках.

Тут Антони испытал самое сильное потрясение в своей жизни. В темноте по палубе над ним очень тихо пробежали босые ноги. Миссис Джорхем бросилась в свой отсек и затворилась там.

Этого Антони вынести не мог. Он вскочил, и в одеяле выбежал на палубу. Там никого не было, только мрачный Коллинз у нактоуза.

– Вы что-нибудь видели? – спросил Антони.

Коллинз молча указал в сторону камбуза. Там еще пылал яркий огонь. Антони подошел и заглянул в дверь. Одна из конфорок на плите отливала вишневым светом. Антони поднял решетку и увидел, что в огне корчится кукла миссис Джорхем. В нос ударил запах горящей материи. Филадельфии на камбузе не было. Выйдя, Антони увидел черный силуэт на фоне звезд у фоковых вант, подальше от камбуза. Антони быстро подошел. Кок сидел, согнувшись в три погибели. Некоторое время они глядели друг на друга.

– Маленькая мисси ушла? – прошептал наконец чернокожий.

– Все ушли, – сказал Антони.

Однако негр не торопился идти на камбуз, только медленно встал с корточек и пересел на фальшборт.

– Зачем ты сжег куклу, Филли? – спросил Антони.

– Тогда она уходить. – Он утер рукавом пот. – Я всегда знай, масса Адверс, раз этот женщина наряжать кукла, значит скоро бывай беда. И зачем только я доставаться людям, которым приходить их дитя. Совсем мои почки испортить. – Он нервно зачесался.

– Значит, это не первый раз?

– Нет, масса. Я сжечь их четыре куклы!

Антони сходил ему за выпивкой. Какая же нужна была смелость, чтобы подползти и схватить куклу! Значит, они все верят, что девочка приходит на самом деле.

Филадельфия вернулся на камбуз, только когда огонь совсем прогорел.

– Я и сам не прочь пропустить глоточек, мистер Адверс, – сказал Коллинз.

Антони протянул ему кружку.

– Ну, и что вы теперь об этом думаете? – спросил Коллинз.

– Зачем вы стучали по палубе, Коллинз? – спросил Антони.

– Вы не знаете шкипера, сэр. Он великий человек, – отвечал Коллинз, утирая губы. – Вот увидите, теперь он очухается. У всех есть свой пунктик вот здесь. – Он постучал себя по голове. – И не скажешь, что взаправду, а что нет. Ну...

Однако Антони не хотел его слушать и не хотел в каюту. Он лег на кусок парусины, закурил.

Одно ясно – он сам больше не будет наряжать кукол. Мадонна останется в сундуке. И хорошо, что он в Генуе не поддался отцу Ксавье. Туссен как-то смеялся над его суеверием. И эти люди рядом с ним на борту – протестанты. "Еретики". Но сам-то он кто? Разумный человек. Человек фактов и цифр, навигатор. Без дураков, черт возьми! Трубка его погасла, он не стал зажигать снова. Довольно детских глупостей. Он удушит свои грезы, своих кукол. Он будет философом, ученым. Напишет Туссену, расскажет. Этим новым взглядом он проникся, глядя на звезды; плывя по необъятному океану под необъятным небом, он раздвинул горизонты своего сознания. Загадка, правда, осталась. Что-то связанное со временем – или с пространством? Он не мог вспомнить. Трудно думать об этом. Словно касаешься самого дна вещей – или, наоборот, поверхности. Ах да, когда он смотрел вверх с мачты, он утратил чувство направления. О чем он тогда думал? О других вещах, которые не суть люди, вещах. Положим, я вещь, и, положим, вещь осознает себя как "я". Тогда "я" вещи не имеет чувства направления. Скажем, солнце. Для него нет востока и запада, верха и низа. "Я чувствовал это, когда глядел с мачты на звезды". И что? Это очень важно, я уверен. Это может привести к чему-то – к чему-то, но не сейчас. Надо отдохнуть. Как длинна, как длинна жизнь! Конец далеко, а сейчас я засыпаю. Один, здесь... Он снова увидел, как оскаленный драконьими зубами диск наползает на звезду. Один в ужасающей звездной пустыне. В яростно-льдистой бесконечности! Где вы, живые? Я затерялся здесь. Я не могу вас отыскать. Мне холодно.

Он заворочался, зашептал что-то в полудреме. Филадельфия вышел из каюты, увидел росу у Антони на лице и сбегал за одеялом.

"Ах, опять тепло. Наконец-то я в постели. Раз так, спокойной ночи. Спокойной ночи". Со стены на него смотрело ее лицо. "Конечно, она всегда здесь. Как хорошо. Она говорит со мной".

– Что ты делал весь день, малыш?

– Взбирался на большое дерево. Я устал.

– Ты долез до вершины?

– Да.

– И что ты увидел?

– Звезды, матерь-я-есмь, звезды.

– И как они тебе, дитя?

– Я глядел на них, и мне почудилось, что я тебя потерял. Я заблудился.

– Но теперь ты проснулся, и видишь, что я здесь.

Что сталось с кораблем, с Атлантическим океаном, со звездами над ним? Они, он сам, все растворилось в чем-то вне времени и пространства. Что это дышит под одеялом?

Впередсмотрящий увидел, как несколько звезд вроде бы садятся на "западе". Они коснулись воды и пропали. Он был совершенно уверен. На "востоке" взошли еще несколько. Он видел их собственными глазами. Потом там стало светать. Матрос приметил впереди, на горизонте, облако – длинное, серебристое, конусообразное. Вдруг он различил на нем лес и три маленьких белых домика. Облако разорвалось и оказалось горой, обмотанной длинными платками тумана. Это явно была гора.

– Земля! – заорал матрос.

– Отставить ор! – закричал на него Коллинз. – Это Невис, я увидел его с палубы полчаса назад. Возьми подушку, соня, и переворачивайся на другой бок. Слезай вниз. Филли, поди скажи капитану.

– Да, масса, – сказал герой, радуясь замешательству матроса. – Я как раз носить ему овсянку. – Он подмигнул.

Началась суматоха, Антони проснулся.

– Наветренные острова раньше, чем мы ожидали, мистер Адверс, – сказал Коллинз, показывая рукой. – Широту мы вычислили точно, а вот с долготой вышла промашка. Я-то ждал уже три дня, с тех пор, как заприметил сухопутных птиц. Гора с плеч, а то приустал я маленько по две вахты стоять. Дальше шкипер нас поведет. Он будет как огурчик.

Антони забрался на ванты и сидел, пожирая глазами первую в его жизни тропическую зелень. Прекрасная гора, лоснящаяся, темно-зеленая, одеянная травами и деревьями, украшенная далекими водопадами, вставала в нескольких милях справа по курсу. У ее подножия теснились белые домики – город. Команда припала к фальшборту и тоже смотрела. Вдруг все заспешили по местам. На палубу вышел капитан Джорхем.

Ему вынесли стул, усадили, укутали ноги одеялом. В руке он держал рупор. Филадельфия через каждые несколько минут приносил ему горячий кофий.

Миссис Джорхем один раз вышла из каюты и, пройдя на корму, выбросила в море изрядное количество бутылок. Капитан Джорхем не повернул головы. Бутылки прыгали за кормой. Большая акула лениво повернулась набок и проглотила бутылку. Антони рассмеялся. Он знал, что одна бутыль припрятана надежно. Забыта, надо думать. "У Христа за пазухой!".

Невис за кормой уходил в океан. Еще несколько дней, и они будут в Гаване. Новая земля, наконец-то. Антони поднял правую руку ладонью вверх, в ожидании.

.

КНИГА ПЯТАЯ

В которой к бронзе добавляется необходимая присадка

Глава XXIX. Дом Силена 

Вампаноаг", и первый помощник, стоя на вантах, неотрывно глядел на берег, пока августовское солнце у тропика Рака не заставляло его отвести взгляд.

Утром, едва заслышав, что матросы трут пемзой палубу и плещут водой, он взбирался на ванты с маленькой подзорной трубой в кармане. Здесь, зацепившись коленом за штаг, он полной грудью вбирал сочный береговой бриз, об эту пору мягко шепчущий в парусах.

Ветер навевал тысячи пряных, диковинных ароматов с пляжей, лагун и высоких плато, запахи саргассовых водорослей, можжевельника и лантаны, пахучего квебрахового дерева, индийского финика и прелых масличных листьев. Удушливая, мглистая сладость плыла с плантаций сахарного тростника и плодородных низин. Стосковавшиеся по сухопутным запахам ноздри скорее вкушали, чем обоняли это благоухание. Язык причмокивал и слюнки текли, словно в ожидании пиршества.

Пока гасли звезды, судно шло вдоль самого берега. Ночью дул морской бриз, потом стихал, так что ухо мало-помалу улавливало далекий островной шепот. Казалось, тропическая ночь вот-вот поведает свою сокровенную, жутковатую тайну. Потом паруса начинали хлопать, реи перебрасопливали, и береговой бриз раздувал полотно на правом галсе.

В эти минуты лучше всего клевало. Каждое утро яростная барракуда или молодая акула извивались и бились на мокрой палубе. Но Антони скоро утратил к ним интерес, ибо в этих широтах чудо восхода поражает поочередно обоняние, слух и зрение.

Стоило теплому аромату берегового бриза коснуться палубы, как ухо различало принесенные этим же ветром далекие, загадочные крики темного острова. Протяжные, нестихающие, они волнами накатывали с востока и распространялись, словно слухи о благой вести, подхватываемые все более тихими голосами на западе. Антони, цепляясь за ванты и восторженно глядя поверх темных морщинистых вод, слышал в дальних голосах отзвук собственной глубокой радости быть живым на этой звезде.

Первый раз заслышав утреннее многоголосье, он растерялся. Это не походило ни на что, слышанное прежде. Непрерывному лирическому потоку, в котором нельзя было различить отдельных нот, вторили все петухи Кубы. Антони мнилось, что где-то на неведомых ему холмах возвышают голоса петуший король и сонмы его ликующих придворных. Значит, так звучит всякая земля – всякая обитаемая земля. Антони вспоминал Италию, утренние поездки с Анжелой. Но здесь, на Кубе, кукареканье звучало еще мощнее. Оно походило на многократно усиленный смех, мелодичный, однако нечеловеческий. При первых проблесках серого света гимн превращался в ликующий вопль.

Тогда вступали попугаи со своим "что-что-что? что-то-то, что-то-то". Казалось, они громко рукоплещут кукареканью, возбужденные первым робким хлопком. Мириады насекомых наполняли воздух еле слышным гудением. Утренний голос Кубы достигал крещендо и переходил в адскую какофонию, стихавшую по мере того, как корабль лавировал от берега.

Тем временем приходила очередь зрения. Звезды меркли. Остывали раскаленные шары планет. В белой топке за кормой таяла утренняя звезда. Одним махом свет заливал полнеба. Обязательная облачная полоска на восточном краю окоема, вспыхнув, превращалась из черной в багровую, алую, золотисто-белесую и, наконец, испарялась, пронзенная горячими солнечными лучами. Яркая морская дорога бежала на восток к раскаленной добела полосе.

Тогда немыслимое чело солнца вставало из воды. По толстым щекам сбегали красные капли тумана. Мир сверкал от края и до края. Какие-то секунды, пока сияющий солнечный шар вылезал из воды, море, казалось, тянется за ним огромной окровавленной чечевицей. Потом ее отсекала черная линия горизонта. Чечевица падала в воду, и больше в ту сторону смотреть было нельзя. Волны горячего воздуха уже били Антони в лицо. Когда проходила слепота, он открывал глаза и видел длинные берега, расходившиеся в нестерпимую голубую даль.

То было мощное зрелище. Антони не уставал разглядывать берег в подзорную трубу и видел то заросший пальмами мыс, то глубоко врезанный каньон, то лиловую горную долину и солнечную лужайку с крестьянской лачугой. Он чувствовал себя простым матросом на вантах "Ниньи" или "Пинты", глядящим из-под руки на златоверхие храмы того первого, знаменитого похода.

Они проходили мимо сотен заросших пальмами речушек с травянистыми дельтами и белым песчаным валом в устье. Там, где берега были обрывисты, эти речушки таинственным образом поворачивали вглубь острова. По утрам, до того как в долины заглядывало солнце, над водой висела легкая дымка. Если удавалось навести трубу, Антони различал даже буйные заросли папоротника в ущельях. Однажды он разглядел водопад и рыбачье каноэ в озерце внизу. Из ближнего леса струйкой поднимался дым. Это был новый мир!

Для Антони это был его собственный новый мир. Он открыл его сам. Теперь он знал, как огромна земля, как широки ее океаны. Разве он не пересек моря пространства, чтобы попасть сюда? Почему с восходом солнца корабль неизменно удаляется от берега? Когда же он сам вступит под кроны этого острова? "Смотри в трубу, Антони, смотри. Cuba, gloria mundi!"^[4]

За пляжами вспыхивали зеркальцами солончаки, потом начинались широкие низины, травянистые, песчаные, за ними деревья, а дальше распускались перистые пальмы и пинии, их фестончатый лес вползал по склонам голубых гор, мягко перекатывался с вершины на вершину в пятнах облачной тени. Над ним плюмажами вставали исполинские королевские пальмы, то рощицами, то поодиночке, перпендикулярные, глядящие на все свысока. Куба и королевская пальма – высокая, раскидистая королевская пальма. Антони мог вообразить, как они прохладно шелестят в порывах пассата. Солнце дочерна сожгло его смуглое лицо, пока он стоял на вантах, сотый и тысячный раз обводя подзорной трубой берег и получая в награду свет, тени и зрелище острова, некогда справедливо сочтенного Раем. Солнце высветлило концы его волос и корни зачесанных со лба прядей, так что он стал похож на золотисто-бронзового юношу с проседью в голове.

"Хотя европейцы, – сообщал путеводитель, хранившийся у Антони в сундуке, – за три столетия завладели кубинской землей, внутренние части острова по-прежнему не исследованы и география их остается неясной". Глядя день за днем на дикие холмы и прибрежные островки, проходящие мимо "Вампаноага", Антони в это верил. Однако солнце пекло невыносимо, и он с неохотой спускался на палубу.

В полдень паруса повисали, наступал одуряюще-жаркий штиль. Взмокшая от пота команда обедала под парусиновым навесом. Миссис Джорхем постанывала, вспоминала холодный ячменный отвар и морозец на клюквенных болотах. Капитан молчал. Он искупал грехи. Через часок с моря налетал прохладный бриз. Они начинали лавировать. Ибо капитану Джорхему отнюдь не улыбалось, чтобы их взяли на абордаж двуногие кайманы из устья или кайо-дель-Коко. Число "кораблекрушений", происходивших у этих берегов даже в тихую погоду, давно тревожило Британское Адмиралтейство.

"Экспулисис пиратус, реститушиа комерция", – говорил капитан Элиша, вынимая из кармана свой талисман и украдкой поплевывая на монетку. Так что к вечеру они отходили миль на десять дальше в море, и берег оставался голубой волнистой грядой. Ночью они тихо дрейфовали обратно. Так длинным зигзагом "Вампаноаг" лениво полз вдоль берегов Кубы. Однажды утром впереди встали две округлые горы, похожие на женские груди.

– Видите, мистер Адверс? – спросил Коллинз, вращая штурвал на румб и обратно, чтоб сполна использовать любое дуновение капризного берегового бриза. – Гаванские сиськи. Морро увидим еще дотемна.

Когда в полдень они заштилели, из моря уже вставала башня со знаменем наверху. Потом ветер задул к берегу, и под вечер они различили сернистый клуб закатной пушки в Эль-Морро. На борт поднялся лоцман в неописуемых лохмотьях с цветущим букетом для капитана и цветистой испанской ложью на языке. Словоизвержение прекращалось лишь на то время, когда рот его был занят длинной черной сигарой. Одну такую сигару он предложил Антони, и взамен получил доллар.

– Из vuelta abajo, сеньор, самого темного табака. Вот мы и обменялись подарками, bueno^[5].

Антони, предчувствуя удовольствие – он много слышал о гаванском табаке – зажег сигару. Через несколько минут его прошиб пот, пятки похолодели. Не желая испытывать судьбу, он выбросил сигару за борт. Чуть позже наступило умиротворение, очень приятное, вроде как от хорошего вина, но не совсем.

При самом мягком освещении, какое бывает между заходом солнца и восходом луны, они проскользнули в длинный мешок залива между сумрачными батареями Ла-Пунты и Эль-Морро. Антони никогда не видел столько укреплений. Городские стены тянулись по правому борту, миниатюрный гибралтар Сан-Карлоса, ряды и ряды батарей за грозными парапетами – над урезом воды по левому. Вскоре корабль уже полз вдоль маленьких плоских домишек длинного полуострова. Антони слышал топот конских подков на Пассео-Аламеда-де-Паула и скрип колес.

Как радовали его эти знакомые звуки, стук копыт по твердой земле! Он и не знал, что их-то ему и недоставало! Он только сейчас понял, как тихо в море, где все звуки – лишь перепевы одного голоса. Залив гудел от самых разных голосов, и все взывали к Антони: крики, смех, скрип снующих туда-сюда экипажей, городской гул! Кислый запах пота, гнилостные испарения тропической гавани ударили в нос в ту минуту, как лоцман бросил якорь в заливе Антарес. За этот подвиг он потребовал сто двадцать пять мексиканских долларов.

Раскаты капитанского "Боже милостивый!" и других библейских выражений, обращенных к лоцману, неслись из каюты и мешались со странными окриками проходящих мимо лодок, с ударами крепких кулаков по парусине – это матросы убирали паруса и болтали на реях. Завтра они сойдут на берег. "Muchacha, muchacha..."^[6]. Через час лоцман удалился с десятью долларами в кармане и пожеланиями buenas noches^[7].

Миссис Джорхем вышла посидеть в кресле-качалке под дивной луной: она бы повязала, но москиты рассудили иначе. Антони залез на мачту, где не так кусали, и любовался неземными холмами.

В нескольких сотнях ярдов от корабля в Регле, маленьком оживленном предместье с тесными доками и низкими белыми домишками, заиграли банджо и гитары. Несколько матросов пустились на палубе в пляс. Миссис Джорхем фыркнула. Они перестали. Она некоторое время отбивалась от москитов, потом ушла. Антони остался один с гитарами, банджо и лунным светом.

Ах, какой это был сумасбродный, мягкий лунный свет. Господи, что за музыка на берегу. В танцевальном зале Реглы отплясывали румбу... и вот снова, снова заквакала по-лягушачьи гитара. Антони качал ногами над пустотой, в горле встал комок. "Habana, Llave del Nuevo Mundo y Ante Mural de los Indios Occidentales"^[8], тонко-тонк-тонк, тонко-тонк-тонк – звучала музыка.

Роса омочила одежду. Антони схватился за штаг и соскользнул вниз.

– Ну, вам бы так не спуститься, когда вы поднялись на борт в Ливорно, – сказал Коллинз с ноткой гордости, как будто это его заслуга. – Он понизил голос. – Ну вот старушка и уцепилась якорем за Гаванскую грязь. И я скажу вам, мистер Адверс, мы знаем, кто привел ее сюда через океан. – Он исхитрился многозначительно прикрыть один глаз. Потом открыл. – Ну, думаю, теперь вы нас покидаете.

Они с минуту молчали. Антони затосковал по кораблю, с которым успел сродниться. Коллинз погрустнел.

– Знаю, – сказал он, – но если скинуть со счета желтую лихорадку и вонь, городишко довольно славный, да-а-а... – Последний слог прозвучал протяжно, музыкально, словно гудение натянутого лось-штага на ветру. Антони спустился в каюту и начал укладывать вещи. Капитан Джорхем как раз снимал носки. До сих пор он ни разу не заговаривал о прошедшем плавании. Антони взял секстан, смазал, убрал.

– Вы славно им потрудились, мистер, – сказал капитан, трогая пальцы на ноге. Прочистил горло. – Мы все у вас в долгу. – Он подошел к "Элише", вынул мешочек, звонко отсчитал семьдесят серебряных долларов. Заслышав звяканье монет, из-за перегородки высунулась миссис Джорхем в ночном чепце. Она внимательно наблюдала.

Капитан разложил монеты в семь столбиков и остановился.

– Еще пять, – сказала жена.