Текст книги "Антони Адверс, том 2"

Автор книги: Герви Аллен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 27 страниц)

Матерь Божия, мы очень простые и бедные люди, те, кто приходим в церковь святого апостола. Мы служим тебе скорее сердцами, чем приношениями. Прости нас и помилуй, благодатная Мария. Свечи не лучшего качества. Но ты живешь в свете Отца. Озари нас его светом. Пусть сети тех, кто преклоняет пред тобой колена, наполнятся рыбой. И помяни своего раба, который ловец человеков, и брата Франсуа, который окучивает овощи в моем саду. Воздай ему по его доброте, ибо ты добра, Santa Madre de Dios^[20].

Он перекрестился и встал.

– Идем, Карло, – прошептал Антони. – Молчите про вино. Видели лицо падре, когда он молился? Обещайте мне, что не расскажете. Это было бы жестоко. Я бы почувствовал себя кощунником.

– Возможно, вы правы, – сказал Чибо.

– Возможно! – воскликнул Антони.

– Ладно, ладно, успокойтесь, – сказал Чибо. – Я не намерен веселиться за счет чужой боли. Вы же знаете, священник мне друг. Нас связывает обоюдная приязнь. Я подарил ему статую от чистого сердца. Мы с вами просто забудем про бутыль. В конце концов, это всего лишь нелепая случайность. Мы тут не при чем. Могу попросить каменщика, он ее вынет.

Они стояли у боковой двери и переговаривались вполголоса.

– Не стоит, – сказал Антони. – Начнутся расспросы. Забудем про нее.

Карло кивнул и мечтательно добавил:

– Через сто лет какой-нибудь любознательный служитель церкви обнаружит отличный портвейн. Хотел бы я воплотиться в этом человеке. – Он чмокнул губами.

В церкви отец Траян и каменщик почтительно водрузили статую мадонны в нишу.

– И запомни, – говорил священник, – там, где уберешь старый раствор, положи новый гладко и в цвет остальной стены. Ты мог бы украсить постамент... немного. Мне это было бы приятно.

– Си, си, падре, я уже два года делаю лепнину в соборе. – Острием тяжелого мастерка он начал чертить на постаменте вьющийся стебель с цветами. Откинул голову и с одобрением поглядел на рисунок.

– Приступай, – сказал священник. – Нет, погоди! Цена!

– За все заплатил щедрый сеньор бакалейщик, – нехотя признался рабочий. – Еще пару красивеньких цветочков. – Он пожал плечами. – За несколько молитв о моей покойной матушке я добавлю целую лозу.

– По молитве за каждый лист, – пообещал падре. – Акант. Умеешь лепить акант?

– Си, – пробормотал рабочий. Он начал смешивать раствор.

– Не забудь опустить что-нибудь в кружку для бедных, друг мой, – сказал падре, выходя к Антони и Карло.

"Ах, торгуйся после этого с попами, – бормотал себе под нос каменщик. – И все же я не в накладе. Расти, лоза! Вытащи мою матушку из чистилища!" – Кончик мастерка и палец замелькали. Нежные зубчатые завитки аканта раскрывались на гладком постаменте у ног Девы. Голоса отца Траяна и его друзей замерли в отдалении. В церкви было очень тихо.

Каменщик работал споро. Время от времени он клал мастерок на верхний ярус лесов и утирал заливавший глаза пот. В десять он слез с подмостков и утолил жажду в ближайшей харчевне. Он вернулся, слегка пошатываясь, и продолжил работу. Завитки листьев были почти закончены.

Пальцами он вылепил последнюю щедрую россыпь бутонов. Леса немного раскачивались. Мастерок, который он положил на них, подползал к краю. Ну! Последний бутон! Он вылепил его из раствора. Вдруг раздался звон и бульканье жидкости. Рабочий беспокойно огляделся, но все было вроде в порядке. Можно собираться и уходить. Каррамба! Мастерок исчез!

Он поискал. На полу нет. Нет ни на алтаре, ни под алтарем, ни рядом. Нет на лесах. Он разобрал их. В ведре с раствором нет. Он вытащил из ведра руку и с отвращением отряс.

"Madre de Dios!" Отличный новехонький мастерок, он сам утяжелил рукоятку свинцом. Ах эти голые беспризорники, хоть в церкви могли бы не воровать! Благодарение Богу, его воспитывала благочестивая матушка! Славное поколение растет после отмены Инквизиции!

Он вышел, качаясь под тяжестью ведер и разобранных лесов.

Тем временем отец Траян и его спутники брели по рыбачьим кварталам Реглы к домику у моря. Маленький коралловый мыс вдавался в залив, и здесь, между перистых деревьев, наклоненных в самые разные стороны, ибо в разные времена года ветра дули тут с разных сторон света, стоял домик священника, осененный зеленью, окруженный цветами и кустами. Ограда шла от одного берега узкого мыса до другого, и за ней мотыжил овощи еще один священник, худой, благообразный, в рясе и сандалиях нищенствующего францисканца.

Они вошли в шалую от раннего цветения гибискусовую аллею, где пурпурные цветки чуть слышно лепетали длинными желтыми язычками. Дальше, через полумрак дома и синий квадрат дверного проема в палисадник отца Траяна. Мало кто из входящих сюда оказывался готов к безупречной красе крохотного сада. Он расположился на самой оконечности мыса. Дом полностью заслонял его от города.

Сюда за долгие годы безмятежного управления своим небольшим приходом отец Траян постепенно пересадил из островных зарослей все виды пальм, кустарников, травянистых и вьющихся растений, которые присмотрел в своих прогулках по Жемчужине Антильского архипелага. Редкому цветку в подарок он радовался больше, чем подаянию на церковь. Рыбаки приносили ему живых моллюсков для пляжа, диковинные губки и водоросли для коралловых гротов. Он был прирожденным садоводом. Почти все, что он сажал в землю или в воду, принималось.

Из дверного проема казалось, что глядишь на девственный уголок природы. Глаз, уставший восторгаться лиловой массой юкки, отдыхал на прохладном ложе травы. Атласные лилии, пестрые или одноцветные, выглядывали из самых неожиданных мест. Тлеющие кустики анемонов лезли из трещин кораллового известняка. С пальм свисали немыслимой формы орхидеи, и на фоне тусклой коралловой стены пышно цвели четыре дерева желтых мавританских роз.

Да, хотя все это, за исключением нескольких исполинских пальм, падре посадил своими руками, сад оставался восхитительно диким. Скользя к оконечности мыса, глаз примечал все более мягкие краски. Здесь под раскидистыми финиковыми пальмами зеленели темные лужайки, колеблемые ветром папоротники и, наконец, трава; траву резко и неожиданно отсекало белое полукружье миниатюрного грота.

– El paraiso del padre^[21],  – сказал Чибо, обводя рукой.

– Ах, друг Карло, вам следовало позволить мне хвалиться самому, – вскричал отец Траян, тем не менее розовея от удовольствия. – Это моя единственная суетная гордость.

– Идемте, сеньор, – продолжил он, обращаясь к Антони, – я вижу по вашему лицу, с вами можно говорить о цветах. Вы имеете глаза видеть, и видите! Я обязательно должен показать вам кое-что еще. И мы собирались порыбачить. Карло, идете с нами?

– Что, жариться на солнцепеке ради корзины глупых рыбех, которую можно купить на песо! – вскричал Карло в неподдельном ужасе. – Я предпочитаю свою веранду и патио. Но вы идите, мой мальчик. Не позволяйте мне себя отговаривать. Возьмите мою шляпу из пальмовых листьев. Adios, – воскликнул он с кислой миной снимая головной убор и надевая взамен полученную от Антони шляпу из итальянской соломки, которая оказалась ему мала. – Удачи. На обед будет черепаха, – крикнул он, оборачиваясь. – Хватит на двоих. Не вздумайте приносить рыбу!

– Золотое сердце, – сказал падре, с сожалением провожая взглядом удаляющегося Чибо. – Какая жалость, что он отравляет себе душу жалкими домыслами рассудка. Но, простите, сеньор, я надеюсь, вы истинно верующий?

– Я воспитывался в монастыре, падре, – сказал Антони, заминая разговор. Сохранил ли он веру? Он нащупал в кармане ключ от cундучка... там она заперта... надежно?

– Вот и хорошо, – сказал отец Траян, словно одно логически вытекало из другого. – Идемте, я покажу вам, где мы ловим рыбу.

Они пошли по узкой вьющейся тропке к мысу.

– Взгляните! – вскричал падре, останавливаясь на небольшом пригорке. – Взгляните! Отсюда как раз видно!

Казалось, облако опустилось на прибрежный песок и скрыло от глаз оконечность мыса. Оно походило на розовую рассветную дымку, оторвавшуюся утром от облачной гряды и зацепившуюся за выступ суши.

– Ума не приложу, что это такое, – сказал Антони.

– Идемте быстрее, – отозвался довольный отец Траян. – Это стоит посмотреть. Самая удивительная вещь на острове, как мне представляется.

Тропинка углубилась в заросли тропического папоротника и вдруг вывела на берег, к сохнущей на песке рыбачьей лодке. Здесь вдоль низкого обрыва, раскинувшись во все стороны, цвела и пламенела исполинская бугенвиллия. Она лезла вверх по источенным ветром колоннам кораллового известняка, оплетала кусты и деревья, но, кроме того, вилась по палубным бимсам и ребрам корабельного остова. Этот остов, лишенный обшивки и до половины ушедший в песок, образовывал величественную беседку. Под ней были скамейки и даже груда камней с разложенной для починки и просушки рыбачьей сетью. От гладкого белого песка, слагающего природный пол беседки, торжественная органная нота цветущей лозы отдавалась царственным свечением, божественно гармонирующим с плотным полумраком.

Дальше в беседке царил пятнистый сиренево-киноварный сумрак, переходящий у входа, там, куда проникал блеск воды, в лиловатое мерцание, которое и разглядеть можно было, только заглянув внутрь. По бокам блики терялись в бесцветной субстанции воздуха, но и там они продолжали мерцать, невидимые, но, похоже, электризующие. Во всяком случае явно из-за них у Антони по коже побежали мурашки. А может, они превращались в гудение. Невозможно было стоять под этой бугенвиллией и представлять ее в чисто зрительных образах. Она походила на приглушенные литавры; на непрекращающийся, далекий тропический гром.

Антони вдруг сообразил, что отец Траян смотрит на бугенвиллию его глазами. Ибо священник глядел на него, словно заплутав в выражении чуть бледного под загаром юношеского лица. Антони стоял, охваченный видением.

"Но кто бы не растерялся?" – думал он. – Здесь все, что я продумал и перечувствовал о Кубе, выражено единым словом! – вскричал он вслух.

– В этом лесу много таких невыразимых мыслей, сеньор, – тихо сказал падре, – но нет более прекрасной. Подумать только! Мне было дано взрастить и выпестовать ее своими руками! – Он простер руки, словно они не принадлежат ему, но одолжены, как инструменты. – Зайдите под лиственный кров и поглядите вверх. Даже небо кажется оттуда еще удивительнее. Я не могу сказать, что об этом думаю. Вы поймете.

Они вошли в беседку и преобразились. Антони оглядывался, не веря своим глазам. Здесь-то, в этой беседке, он впервые столкнулся с братом Франсуа лицом к лицу.

В дальнем конце, куда они поначалу не взглянули, сидел на куче рыбачьих сетей босоногий монах в бурой рясе францисканца. Ряса была бурой на солнце, но здесь, в кружевной тени, казалась цвета запекшейся крови. Увидев, что его обнаружили, монах встал и учтиво шагнул вперед. Он был осанист и даже величав, однако, стоило взглянуть на лицо, и ощущение заносчивости пропадало. В его чертах навечно запечатлелось то редкое выражение, которое возникает, когда деятельная доброта превратит следы пережитых скорбей в некую святую радость. Было видно, что этот человек способен сострадать пылко, глубоко и мудро.

"Хотел бы я знать, как может человек так выглядеть, – думал Антони. – Это не бездумная веселость".

– Ах, брат Франсуа, боюсь, мы помешали вам в вашем уединении, – сказал священник.

– Ничуть, падре, – отвечал брат Франсуа с улыбкой. – Увидев, что к вам пришли, я поспешил укрыться в своем любимом уголке. То был час, когда я предаюсь созерцанию, но он позади. Пора побыть с земными друзьями. Позвольте представиться.

Он выступил вперед и назвал себя с таким милым изяществом, что даже немного смущенный падре успокоился. Услыхав "мсье" вместо "сеньор", Антони ответил по-французски.

При звуке привычной речи глаза у монаха потеплели тихой радостью... "и приятно будет немного побеседовать по-французски, если вы не прочь, – продолжал Антони, – на испанском я пока говорю только по необходимости. Иной мир пока ускользает от меня на испанском".

– Этот? – полушутливо спросил монах, указывая на лоб.

Антони кивнул.

– Боюсь, что так. – Он заметил, что брат Франсуа пристально его разглядывает. Его это смутило – в глазах монаха он угадывал потаенный огонь, который, того гляди, вспыхнет в полную силу.

– Вы учились французскому в Блуа, не так ли? Там прекрасный выговор. В Блуа, я уверен. Быть может, мы встречались раньше? Я уже не сомневаюсь.

– Я никогда не бывал во Франции, – отвечал Антони, донельзя польщенный. – Мой хозяин родом, кажется, с Луары. Я из Ливорно. По крайней мере, я там родился.

– Значит, мы не могли встречаться. Ах! Я вспомнил, что это. Да, очень странно. Однако пардон, мсье, это лишь воспоминания, и я не буду ими вам докучать. Вижу, вы с падре собрались на рыбалку. Завидую вам. Мы с ним оба ловцы.

Падре действительно начал собирать снасти, но чего-то не хватало. Заметно раздосадованный, он извинился и сказал, что сходит домой за недостающим.

Антони и брат Франсуа сели.

Очевидно, монах дорожил случаем побеседовать по-французски. На родном языке он говорил с большим жаром и даже доверительнее. Они с Антони обменялись новостями. Вскоре они уже сравнивали впечатления, причем Антони в то же время мысленно составлял давно откладываемое письмо Туссену о Французской революции. Каким восторгом было обнаружить, что его собеседник побывал в самой ее гуще и своими глазами видел Робеспьера!

В монахе было что-то почти нездешнее, странно волнующее. С ним невозможно было оставаться скрытным, настолько сам он был открыт. Некая запредельная сила тянула поддаться его обаянию.

– Как видите, мсье, меня нельзя назвать эмигрантом в обычном смысле этого слова. Проповедовать Евангелие и жить, как жил Христос, не опаснее в Париже во время Террора, чем здесь и сейчас. Все мы, кто решился на это – изгнанники. Мы идем из одной чужбины в другую к дому нашего Отца. В наших душах – его царствие, сколько они могут вместить. И потому оно может быть где угодно и сейчас.

...Я не проповедую вам, мсье, и не рассказываю о себе. Простите мое волнение. Мне припомнились последние годы в Париже, а о них нельзя говорить обычным кухонным голосом. "Тереза, еще немного фасоли в суп!" Это хуже, чем говорить о них выспренно или шутливо. И я не говорю о них толпам, ни на площади, ни dans l'eglise^[22], но мужчине, женщине или ребенку, и не всегда словами. Человек, человечество, государство, добродетель, справедливость, братство – что это? Слова, которым нет соответствия в жизни, только в мечтах философов. Избитые застольные темы греков и римлян. Свобода?

...Мсье Антуан, два года я следовал за повозками с осужденными, и я стоял на эшафоте. Я видел, как острое лезвие свободы падало и вздымалось, чтобы снова упасть, и всякий раз на чью-то шею. Таков обычай государства. И эти сотни глаз! Они заглядывали в корзину, и оттуда тоже смотрели глаза. Невыносимо было думать, что лежащее в корзине – это финал. Те, кто так думал, и впрямь умирали. С теми, кто просил меня поддержать в них надежду, я разделил дарованную мне веру. Сам Робеспьер не мог этому воспрепятствовать.

Знаете ли, ведь я его видел. Mais oui!^[23] В домике мебельщика на Рю-Сен-Оноре в апреле, всего лишь два года тому назад. А кажется, прошло столетие. Это было на следующий день после того, как Дантона, Камила Демулена и других провезли под его окнами в повозках.

На мой стук дверь открыли двое головорезов, охранявшие тирана. Я спросил Дюпле, мебельщика, и попросил его доложить обо мне маленькому человеку наверху. Робеспьер меня помнил. Мы оба из Арраса. Я из старинного рода, мсье знает эту фамилию. Робеспьер знал, что я мог бы сделаться епископом, но предпочел стать сельским священником. Понимаете, мы вместе читали Руссо. Я помню Робеспьера провинциальным щеголем, когда он декламировал плохие стихи в местном поэтическом клубе. Тогда у него был красивый голос, и он отказался от судейской должности, чтобы не выносить смертных приговоров. Подумать только! Этот же голос я слышал потом в Конвенте. "С глубоким прискорбием провозглашаю я горькую истину! Людовик должен умереть, если родина хочет жить!" Ах, так он скорбел! Однако наверх меня проводили.

Они сидели с Флерио-Леско. Робеспьер был очень бледен. Только вчера, проезжая под его окнами на казнь, Камил Демулен громовым голосом предрек и ему скорую смерть. Я видел, что он боится. Он был все тот же маленький щеголь: панталоны до колен, шелковые чулки и пудреные волосы. Он отложил листок с фамилиями, которые они с Флерио-Леско обсуждали, и поднял на меня глаза.

– Ну, гражданин, чего ты хочешь? – спросил он. – Ах! Я тебя вспомнил. – Он попытался улыбнуться. Это было страшно.

– Я пришел предложить тебе очень простой выход, – сказал я. – Тебе до смерти надоело проливать кровь и быть богом помешанной Катрин Тео. Разве не так? Посмотри, куда завела тебя умозрительная добродетель! Вскоре ты убьешь нас всех. Ты останешься один, ибо один умеешь быть добродетельным. Иная цель нужна. Я говорю о тебе, о тебе, не о Франции или другой выдумке, но о твоей душе. Ты веришь, что она бессмертна?

– Что ты предлагаешь, гражданин? – спросил Робеспьер. Он наклонился вперед и глядел на меня голодными глазами, улыбаясь тонкой усмешкой.

– Чтобы ты ушел отсюда со мной. Ты сменишь имя, исчезнешь. Мы пойдем по миру, как ходил Христос, и будем делать добро. Нам ничего не нужно. Мы не будем произносить речи или проповедовать. Пусть все идет своим чередом, а мы постараемся утешить мужчину, женщину или ребенка, которые нуждаются в утешении. Будем добры, будем им братьями. Не будем никого убеждать, будем идти той дорогой, которая нам открывается, и оставлять по себе доброе дело во имя Христово там и тогда, где это удастся. И все. Это самый простой замысел, делать людям добро в духе Божьем. Разве ты не убедился еще, что любой другой обречен на провал? Оставь все и следуй за мной. Помнишь?

– Почему ты пришел с такими речами ко мне и сегодня? – спросил он. – Разве ты не знаешь, что на моих плечах лежит забота о Франции, о ее спасении, о спасении всего мира! – Он вскочил и заходил по комнате. Флерио-Леско смотрел на него, раскрыв рот.

– Но ты помешанный! – бросил он мне. – Ты потерял близких. Ты аристократ, бывший граф.

– Это не так, гражданин. Ты знаешь, что еще до Революции я стал приходским священником. Я пришел к тебе, потому что ты искренний идеалист. Я вижу это. И ты заблуждаешься, ты избрал неверный способ помочь миру. Ты действуешь через государство и через учреждения. Ты провозгласили разум своим божеством. Узнай же, что приближает людей к Богу. Ты знаешь. В глубине души, ты знаешь!

Он яростно взмахнул рукой, но я продолжал.

– Ты можешь покончить с этим одним махом, гражданин. Есть путь добра и спасения. Я нашел его. Я живу им и он во мне. Идем! Пусть Республика расцветает, как может. Царствие Божье сразу за дверью. Оставь Робеспьера здесь, брат мой, и пойдем вместе.

Многие, с кем я говорил так, мсье, удивлялись. Сквозь все их притворство и сквозь все их изумление я говорил с ними. Они видели, что перед ними открывается путь. По правде говоря, большинство людей хоть когда-нибудь об этом думали. Но они слишком любят мир. Они дорожат своей ущербностью. Благоразумие убеждает их не рвать цепи, связывающие с чем-то ощутимым. И они цепляются якорем за скалу, о которую их разобьет, когда жизнь отхлынет. Так было и с Робеспьером. В какую-то минуту он увидел, он вспомнил, он посмел надеяться. Потом лицо его исказилось. Я думал, он на меня кинется.

Мсье, если бы Флерио-Леско не расхохотался, меня бы гильотинировали. Я верю, что он был добрый человек. Его смех спас мне жизнь.

– Довольно, гражданин, – сказал он, – выстави этого дурачка за дверь. "Покончи одним махом", как он сказал. Нам некогда пререкаться с полоумным приходским святым. Садовая голова! – заорал он. – Огородная! – Он сделал вид, что столкнул меня с лестницы. Я видел, что тиран стоит наверху с тем же листком в руке. Я думаю, он смеялся впервые за несколько недель. Я действительно смешно падал по ступенькам. Но знаете, я и сейчас думаю – я был близок к победе. "Ты едва не убедил меня", говорили его глаза, и руки его дрожали. Однако Господь судил иначе. Я всего лишь предложил себя как орудие. Вы видели, как падре протянул руки и сказал, что ему дано было взрастить эту дивную лозу? Я тоже слышал. Ах, падре – поэт. Мыслью Божьей назвал он эту лозу. Да, лучше думать о себе, как падре думает о своих руках. Тогда вы увидите, как расцветает Божья мысль.

Он поглядел вверх, и лиловый отсвет проникающего сквозь листву солнца упал на его лицо.

Невозможно преувеличить впечатление, которое произвел на Антони этот рассказ. Он слышал, что мольба обращена к нему. Дело было не в том, что монах сказал, а в том, как он это сказал. Этот человек, безусловно образованный и светский, сознательно избрал простоту. Манеры аристократа и придворного превратились у него в благородную кротость, мудрое и бесстрашное смирение. В нем была легкость, идущая от уверенности, которая не раздражала. Просто видно было, что он в ладу с собой и со всем миром. За этим угадывалась спокойная страстность и в то же время скрытые возможности.

"Следуй за мной!". Да, следуй по пути, которым дитя на руках у мадонны шло, возрастая, и дальше к славе, подобной лиловому свету на лице брата Франсуа. Ах, что за путь! Вот что мадонна несет на руках – дитя и его путь. Самый простой, самый короткий, в конечном счете. Почему он прежде не понимал? Слова монаха все расставили по местам. Отец Ксавье велел ему думать про младенца. Теперь он понял, что это значит. Взять свой крест и... Это уже непонятно. У Антони нет креста. Жизнь прекрасна. Как свет в беседке, восхитительна, красочна и светла. Разве мало, что он говорит с мадонной? Однако она что-то протягивает ему, что-то очень для себя дорогое. И это дорогое она готова с ним разделить. Это дар, который она молит тебя принять.

Да, это так. Верить в Бога значит не только обуздывать себя и молиться, "беседовать по ночам", как он называл это прежде. Он улыбнулся и вздохнул. Нет, это дорога. Шел ли он этой дорогой? Брат Франсуа шел. В его голосе звучит музыка этой дороги. Зовет ли он в попутчики? Почему бы не пойти с ним, Антони? Это было бы очень просто. Бог все за тебя решит.

Простые идеи влекут иногда даже очень сложных молодых людей. Антони сидел, подперев голову руками, и смотрел на брата Франсуа.

– Ты знаешь, – очень тихо сказал священник, – кому я это говорил. Ты слышал?

– Да, я понял, – сказал Антони, но продолжать не стал.

Брат Франсуа немного подождал. – Ну что ж, значит, вы поняли. Это уже что-то. Подождите, пока начнете чувствовать. Я говорю об опыте. Тогда вы будете знать, и – тогда вам давать ответ и вам выбирать дорогу. Но я вижу, что еще рано. Только вспомните, что я сказал, если сможете, когда придет время...

Он внезапно поднял голову, разрушая соединившее их напряжение.

– Солнце почти в зените! Сегодня утром вам уже не порыбачить. Сегодняшнее утро прошло. Что задержало падре? Он... ну, он рыбак, и должны быть какие-то причины. Идемте.

Он встал и легко зашагал по тропинке к дому. Солнце пекло. Даже в шляпе Чибо Антони точно чувствовал, откуда падают его лучи. Маленькое предместье лежало перед ними на удивление тихое. Оно уже погрузилось в сиесту. Даже повозки больше не громыхали. Вдруг раскатисто ударил церковный колокол.

– Что это? – удивленно спросил брат Франсуа. Колокол взволнованно гудел. – Никак стряслось что-то. – Они ускорили шаг и вошли в дом. Отец Траян опирался о косяк наружной двери, растерянно прислушиваясь. Он обернулся.

– Простите, сеньор, что я вас бросил, я сейчас все объясню. Меня задержали. Mañana! Чего я не понимаю, так это почему звонят в моей церкви. Наверно кто-то утонул.

Они уже слышали топот бегущих ног в аллее за пригорком.

– Да, боюсь, так оно и есть. Бегут за мной. – Лицо его опечалилось. Схожу за елеем. Кто на этот раз? – вздохнул он.

Две взволнованные женщины подбежали к воротам и закричали: – Падре! Падре!

– Ах, Хуана, бедняжка, что там у вас стряслось? – скорбным голосом осведомился падре из дома.

– Падре! Падре! – голосили рыбачки уже в дверях. – Чудо!

– Что? – переспросил падре.

– Чудо! – выкрикнула женщина.

– Да, да, клянусь кровью Господней! – подхватила другая.

– Что за глупая суматоха? – с досадой сказал священник, выходя из комнаты по прежнему с дароносицей в руке. – Почему трезвонят в моей церкви?

– Чудо! – выкрикнули женщины хором. – В храме новая мадонна и...

– Глупые женщины, мне это известно, – пытался урезонить их священник. – Я сам привез ее сегодня утром, разве вы не видели? Это благочестивый дар...

– Но она истекает кровью! Ее милостивое сердце роняет красные капли на алтарь! Мы видели! Там уже толпа, все смотрят! Господь ниспослал нам чудо!

– Си, си, падре! Идите и посмотрите сами. Хуана и я, мы одни вспомнили вас позвать. – Они стояли, крестясь и дрожа.

– Идемте, падре, посмотрим, к чему все это, – сказал брат Франсуа. – Спасибо, сестры. – Но женщины уже убежали.

Они поспешили вдогонку. Колокольный звон поднял на ноги весь город. Люди бежали к церкви, отовсюду звучал взволнованный говор. Слухи разносились по ветру.

Когда они оказались у церковных дверей, вход уже перегораживала толпа. Еле-еле расчистили проход для падре и его друзей. В церкви было тихо, слышалось лишь тяжелое дыхание толпы и нестихающий трезвон наверху. Ближние к алтарю люди стояли на коленях, дальние тянули шеи и смотрели, как зачарованные. Все лица были повернуты в одну сторону.

Антони оттеснили и прижали к боковой стене. С трудом он заглянул вперед. Отец Траян уже стоял на коленях перед забрызганным чем-то красным алтарем. Колокол затих. Можно было слышать, как упадет волос. Вдруг раздалось кап, отчетливый звук, как от сочащейся воды. Послышался общий вздох. Антони поднял глаза к статуе. Время шло. Тут он увидел. Что-то сочилось из одеяния девы и капало на алтарь. В свете свечей оно было красное и действительно походило на кровь. Колокол снова загудел.

Отец Траян повернулся лицом к плотному скоплению людей. Все, кто мог, стояли на коленях. Он запел: "Величит душа моя".

Радостная дрожь пробежала по толпе. Простодушные лица рыбаков, рабочих, негров, поднятые к чудотворному изваянию, лучились восторгом и благоговением. Лицо отца Траяна преобразилось. Оно сияло гордой кротостью и неколебимой верой.

"В его собственном храме! – думал Антони. – Бедняга! Зря я не позволил Карло вытащить бутыль. Я не думал, что кончится так".

Он убеждал себя, что не виноват, но сердце саднило. Ни в одном лице не было и тени сомнения. "Ну, – сказал он себе, – так оно должно и остаться. Я позабочусь. Что за семя заронил капитан Джорхем в ту ночь! Семя чуда!"

И тут, как это ни ужасно, его начал разбирать смех. Давясь в напряженно-взволнованной духоте, он первый и последний раз в жизни узнал, что такое истерика. Ему хотелось смеяться и плакать, как плакали вокруг женщины.

Колокол ополоумел. Снаружи кричали. Скоро здесь будет весь город. Как выбраться? Антони вспомнил про боковую дверь, огляделся. Беспомощно притиснутый к столбу, над коленопреклоненной толпой возвышался широкоплечий брат Франсуа. Он с пронзительной жалостью и состраданием глядел на сотни восторженных лиц, устремленных к магической глиняной груди Мадонны-дель-Вино.

Через час Антони добрался наконец до двери. "Чудо" продолжалось. Вино медленно сочилось сквозь терракоту.

Глава XXXI. Мировоззрение добропорядочного животного

Было около трех часов пополудни, когда Антони добрался-таки до Карло Чибо. Из церкви он вырывался буквально по дюйму, теперь устал и выдохся, неизвестно, от чего больше – от жары или от волнения. Новость облетела город. Лодки, повозки и кабальеро спешили из Гаваны. Питейные заведения Реглы переживали подъем. Однако в патио было свежо и тихо. Карло спал на веранде в плетеном кресле, подрыгивая во сне короткими ногами.

– Проснитесь, Карло, – сказал Антони. – Произошло чудо. Старый язычник, не стыдно вам спать, когда такое творится?

Карло понял не сразу, а когда понял, живот его заходил ходуном, так что смеяться он под конец перестал из-за чисто физического неудобства. Он откинулся в кресле и продолжал пофыркивать, держась руками за кушак.

– Надо запретить чудеса летом, – сказал он. – Для людей моей комплекции это опасно. Плохо влияет на сердце. Я посоветую церковному начальству. К несчастью, мой друг архиепископ живет в Сантьяго.

Однако, – продолжал он, садясь прямо и прикладывая палец к губам, – если серьезно, мой мальчик, мы должны проглотить язык. Если спросят, мы ничего не знаем. Ничего – вы поняли?

Шум будет невероятный. Гаванский епископ, возможно, заподозрит отца Траяна в излишней предприимчивости. Или сочтет виновником меня, узнав, что это я пожертвовал чудотворное изваяние. Он не дурак, скажу я вам, наш старый епископ. Так что молчок. Без сомнения, предстоит официальное расследование, нотариальное засвидетельствование и все такое прочее. Весь город видел. Но глубоко копать не будут, даю руку на отсечение. Люди на обеих сторонах залива взбудоражены, и нельзя, глупо их разубеждать. Народ взбунтуется. Нет, нет, они признают. Как вы говорите – "случилось чудо!" – Он откинулся на спинку кресла.

– Чича!

– Си, си.

– Еще лимонов и рома, mucha, mucha!^[24] Черепаховый суп сеньору. Живее, не зевай, поворачивайся. Горячего супа, жирного, и нарезанных лимонов. Бегом!

...Ах, Madre de Dios, что за день. Разве я не говорил, что вы удачливы, сеньор Тони? Глядите – от вас разит удачей! – С видом глубокой убежденности он простер руки над кувшином. Даже лимонная кожура свисала с его пальцев убедительно.

– И что особенно странно, на этот раз все свидетели будут говорить правду. Бедного епископа это окончательно собьет с толку. Чудо должно было произойти в гаванском соборе, который сейчас отделывают. Всего лишь в прошлом январе туда перенесли прах Колумба. А мадонна истекает кровью в Регле, в "предместье за заливом". Это против всяких правил!

Хитрая усмешка блеснула в его глазах.

– Будущее Реглы обеспечено. Пеоны из Морона и Гуаны будут совершать сюда паломничество. Уже сейчас мой дом стоит вдвое дороже, чем стоил до вашего прибытия... Синьор, примите выражения моей горячей признательности! Вы – общественный благодетель. Por Dios! Остатки святого груза эль-капитана Джорхема пойдут нарасхват. Даже черные рясы из Белена будут за него драться. Их обскакал простой падре. Это... это просто великолепно. Пью за ваше здоровье! – Он опрокинул в глотку целый кувшин пунша. Голос его слышался из глубокого сосуда гулко, как из пещеры.