Текст книги "Антони Адверс, том 2"

Автор книги: Герви Аллен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 27 страниц)

– Это отчасти моя вина, – успокоил его отец Ксавье и добавил, ломая печать: – Однако будем помнить, что именно мистер Бонифедер свел нас сегодня вместе.

Он читал, и брови его сходились. Он думал: в делах мирских у Антони все хорошо. Более чем хорошо. Но мистера Бонифедера тревожил разброд в его мыслях. "Я не пренебрегал его воспитанием, – писал старик. – Я делал, что мог, но невежество мое велико, и в Ваше отсутствие я, увы, ощутил себя беспомощным. Простите меня, но я стар. Многое валится у меня из рук. Возможно, я должен корить себя за то, что перепоручил мальчика французу.

Возможно? Однако напомню вам, что ему нужно было готовиться к жизни, и что это не семинария... Главное мое упущение, несомненно, касается его первого причастия. Он отправляется в долгое путешествие, о котором я упомянул, так что поручаю это дело Вашим заботам и Вашей мудрости. Надеюсь на Вашу мудрость и в том, что касается завещания, и оставляю на Ваше усмотрение, сообщать ли ему об этом. Поступайте, как сочтете нужным". – Это священник прочитал на нескольких страницах. – "Что до вложения, это лишь задаток в том другом денежном деле, о котором я писал выше".

Отец Ксавье некоторое время сидел в раздумье.

– Антони! – позвал он.

– Да, – сонно отозвался Антони, – что, сударь?

– Проснись. Я должен с тобой поговорить. Сколько ты пробудешь в Генуе?

– Наверно, меньше суток. Корабль отплывает...

– Ясно, – сказал отец Ксавье. – Значит, ты должен принять причастие завтра из моих рук. По крайней мере, я еще рукоположенный священник, – с печальной гордостью добавил он, обращаясь наполовину к себе самому. – Я знаю часовню, куда мы сможем отправиться вместе.

Антони сидел, обняв колени. Он совершенно проснулся. Он чувствовал внутреннее сопротивление. Он сомневался. Его тянули, и он упирался.

– Я не причащался, отче, никогда... вы знаете?

Священник кивнул и постучал пальцем по письму.

– Мне сообщили.

– Я должен забрать капитана в харчевне, здесь, неподалеку. И моя исповедь?

– Ты исповедался сегодня, неужели ты так быстро забыл?

Антони сморгнул. Нет, он не забыл. Он исповедался. Однако он чувствовал, что исповедь из него вытянули. Это было непредумышленно – и все же?

– Я тебя не неволю, Антони, но ты отправляешься в дальний путь, – говорил отец Ксавье, глядя в огонь. Лицо его было скорбно. Помолчав, он продолжил. – Видит Бог, мне надо было готовить тебя дольше. Нам следовало бы о многом поговорить. Но одно я должен сказать тебе прямо сейчас, дабы в слабости своей не позабыть позже. Кроме Мадонны есть Бог и есть Его Сын. Нет, я не буду тревожить то, что могу назвать твоей верой, или лишать тебя утешения, которое ты в ней черпаешь. Продолжай, но пусть она ведет тебя дальше. Для твоего случая я сформулирую это так. С этой минуты думай о том, что в руках Мадонны. – Он помолчал, продумывая сказанное. – Так Христос вошел в мир, но не так он его покинул.

Оба вновь видели только друг друга.

– Тогда завтра, пораньше, – сказал Антони, помолчав, и сразу расслабился. Он с удовольствием лег обратно.

Отец Ксавье встал. – Ты доставил мне большую радость. – Он положил маленькое распятие на стол и оставил возле него свечу. – И я должен сообщить тебе кой-какие мирские новости. Мистер Бонифедер поручил мне рассказать о них тебе, если я сочту разумным. – Он осторожно снял со свечи нагар. – Я счел это разумным. Ты будешь его наследником. – С минуты он пристально глядел на Антони, потом повернулся и пошел в спальню. Свеча осталась гореть перед распятием.

Через некоторое время Антони встал и задул ее. Он с трудом прочитал "Отче Наш" – на большее его не хватило. Он был очень утомлен. Попытался быть благодарным в душе – и заснул.

Утром их разбудили крики возницы. Тот, испугавшись, что седок исчез вместе с платой, прибежал во двор. Антони высунулся в окошко, и между ними произошел оживленный обмен мнениями по поводу прелестей ночевки в брошенном сарае и без ужина.

– Но ты всегда спишь в повозке, – упорствовал Антони, – с чего я буду за это переплачивать?

– Si, signore, но в сухости, и выпив винца, и покормив мулов. А тут что – голодно, промозгло, и блохи. Подушки промокли от росы, и меня разбил прострел. Я подхвачу болотную лихорадку, я умру. Моя жена и десять детей, моя престарелая мать, две моих тетки...

Антони рассмеялся и бросил в окно монету.

– Нанимаю тебя на весь день, с обедом в ресторации, включая вино, – крикнул он.

Возница поднял монетку и поцеловал пальцы.

– Пардон, синьор, я не знал, что меня нанял дворянин. Я буду вас ждать.

Сверху его склоненная в поклоне фигура выглядела невероятно комично. Раболепная мышь. Антони снова рассмеялся.

– Будет ли так просто и с остальным? Похоже, наследник сегодня утром расщедрился, а? – сказал отец Ксавье из соседней комнаты.

– Да, – отозвался Антони. – И ужасно проголодался.

– Боюсь, ты кое о чем забыл, сын мой, – улыбнулся отец Ксавье, появляясь в двери спальни со шляпой под мышкой. – Ты же знаешь, нам сейчас нельзя есть. Нас ждет святая пища.

Внутреннее сопротивление, которое Антони испытал вчера, вернулось с новой силой. Его обещание!

– Простите. Мне так радостно. Утро такое яркое, и то, что было ночью, и что я вас нашел... Я снова почувствовал себя мальчишкой, и забыл.

Они вышли во двор и торопливо пересекли сад. На нижних террасах еще клубился туман, но выше сверкали мокрые от росы заросли лавра, бушевали красками цветочные клумбы, живые зеленые колокольни кипарисов взмывали над переплетением винограда. Солнце вспыхивало в лужах. У дальних ворот потряхивали алыми помпончиками запряженные мулы.

Антони остановился поглубже вдохнуть прохладный воздух, в котором уже начинал сказываться жар наступающего дня. Везение быть в такой день живым. Просто жить. Тут он вспомнил, куда они направляются, и чуть виновато посмотрел на отца Ксавье.

– Радуйся! – сказал священник. – Быть счастливым не грешно. И то, за чем мы идем – не печально. Ты не думаешь, что и я радуюсь? О да! Боюсь, что от мистера Бонифедера и его книг ты заразился мрачным взглядом на эти вещи. У северных народов нет таланта к религии. Это, в конце концов, питие сердечное, и при попытке отнестись к нему слишком рассудочно либо прокисает, либо шибает в голову. Церковь – посредница между умом и сердцем. Но идем. Не заставляй меня читать тебе проповедь здесь, перед разбитой Калипсо, которая смеется над нами из травы!

Они начали спускаться. Из-за портала донеслись приглушенные звуки арфы. Отец Ксавье покачал головой. Неужели она играет всю ночь, подумал Антони.

– Иногда по двое суток кряду, а потом засыпает – и я тоже, сказал отец Ксавье.

Антони стало неуютно, что отец Ксавье читает его мысли. Звуки арфы напомнили ему о вчерашнем саде, мокром лунном сумраке и сочащейся по мху влаге.

– Но утром тут очень красиво, – продолжал отец Ксавье. – А в свете дня или в свете воспоминаний сад прекрасен, даже заброшенный. Я помню, как тут было при старой маркизе. Я провел здесь детство, и по странной случайности, послушание – уже после того, как дом перешел к отцам. Теперь кажется, что это было давным-давно.

Они углубились по тропинке в растительную тень.

– К этому прудику приводила меня мать, я пускал здесь игрушечный кораблик, божественный маленький "Арго". А в этом гроте я послушником провел год в одиночестве. Видишь ли, Антони, это мой... мой монастырь. – Он поднял тяжелую ветвь, и они вышли на лужайку, за которой был миниатюрный утес с искусственным гротом.

Перед входом в пещеру стоял бронзовый водонос, сиротливый, несмотря на благородную патину. Когда-то из кувшина в маленький водоем вытекала освежающая струя, но теперь водоем растрескался, пересох, из трещин на дне торчала сорная трава, и животворной влагой ее питали лишь переменчивые небеса. Уже начинало припекать, и цветочные головки жалобно поникли. Но взгляд едва ли замечал эту мелкую обыденную трагедию, привлеченный страшной участью самого водоноса. Пустая свинцовая труба, некогда тайно снабжавшая его водой, обнажилась и змеей вилась вокруг спокойного человеческого тела, словно силясь повалить на землю.

С минуту они стояли, глядя на статую. Отец Ксавье сорвал в водоеме цветок и положил в карман. Губы его шевелились. Потом они прошли по террасе, спустились по ступеням, пересекли следующую террасу, опять спустились – и сели в повозку у ворот.

Глава XXVI. Улица Ваяющих Образы 

Еще влажная от утренней росы и потому не пыльная, дорога сверкала впереди и весело щелкала под колесами. Чудо движения вызвало из небытия зачарованный залив. Сверкая от мыса до мыса, Средиземное море катило свои волны на север, к Франции. Белый покойный город у подножия далеких холмов казался вечным. Внезапно к Антони вернулось вчерашнее состояние духа. Он вспомнил видение стола. Он не мог воскресить перед глазами саму картину, но понял, что вновь соединяется всему человечеству на щедром пиршестве. Пиршестве солнца и вина. «Это питие сердечное» – слова отчетливо прозвучали в памяти. Голова тут ни при чем. Значит, нечего и размышлять.

Что отец Ксавье пытается рассказать ему о причастии, пока они едут этими несказанными холмами? Что-то о любви и страдании? о смысле неких слов? Ведь верно, он пропустил их мимо ушей. В таких словах должен быть какой-то смысл. Что он собирается делать? Что-то для отца Ксавье! Значит, это ученик отца Ксавье примет облатку. Не Антони, не Антони Адверс. Точно, именно так. Он, Антони, не причастится. Надо сказать об этом отцу Ксавье, сказать немедленно. Это будет трудно. Он с минуту сидел, слушая, как дорожный гравий ободряюще хрустит под колесами. Цок-цок, цок-цок, звенели железные подковы реальности.

– Это причастие святых... – говорил отец Ксавье.

– Отче, – внезапно перебил его Антони, – я должен с вами поговорить, я должен сказать, что не могу причаститься сегодня утром. Это невозможно. Это был бы не я. Разве вы не понимаете, это было бы ни разуму, ни сердцу? По крайней мере, сейчас. – Глаза его расширились. – Другой раз...

Отец Ксавье посерел. В нем будто что-то хрустнуло. Он сидел очень тихо.

"В доме, – думал он, – в доме, до того, как мы вышли на улицу. Теперь поздно. Я молился об этом, но мне не было дано. Труд моих рук..."

Мулы взбирались на бесконечный подъем. Они перешли на шаг, и с усилием тащили вверх тяжелую повозку.

"Всегда ли так будет?" – подумал священник... и прикусил язык.

– Простите меня, отче, простите. Мне ужасно жаль, что я причинил вам боль, – сказал Антони. – Мне не надо было говорить так сразу, но...

– В Божье время, не в мое, – отвечал священник. Лицо его постепенно обретало обычный цвет. – Давай не будем больше об этом. Куда ты сегодня собираешься? Может быть, я смогу тебе помочь. Во всяком случае, я немного знаю Геную. – Он улыбнулся, еще немного бледный.

Лишь много лет спустя Антони понял, что в то утро видел чудо – по крайней мере, чудо самообладания.

Они вкатились на холм и чуть было не проехали мимо харчевни, где вчера оставили капитана. Антони одновременно узнал фасад и услышал зычное: "Стой, мистер!". В дверях капитан Элиша махал салфеткой, одновременно утирая с усов яичный желток.

Что-то в его кряжистой фигуре, в мощных ногах напоминало дерево, которое цепляется за скалу и выдерживает бури, и это сразу понравилось отцу Ксавье; не ускользнуло от священника и озадаченное моргание синих глаз. Ему и раньше случалось видеть в людях это глубоко скрываемое, но неразрешимое беспокойство.

Капитан Элиша в свою очередь вскоре перестал смотреть на доброго священника как на "иностранца". Антони был рад больше всех. Он и вообразить не мог, на какой почве эти двое могли бы сойтись. Оказалось – просто как человек с человеком за накрытым к завтраку столом, вкруг которого все вскорости и расселись.

– Убей меня бог, мистер, – сказал капитан Джорхем, подливая немного кофе в ром, – всякие у меня служили помощники, но вы – первый, кто свою ночь на берегу проводит с попами. Прошу прощения, отец. Я ведь не против. Слыхал я и не про такие способы убивать времечко. Не знал, что мистер Адверс вашей веры. – Он говорил грубовато, чувствуя, что лезет в личные дела.

– Видите ли, мистер Адверс когда-то давно был моим учеником, – объяснил отец Ксавье. – Я преподавал ему географию и латынь.

– Ах вот оно что, – сказал капитан, радуясь такому простому объяснению близости своего помощника с духовенством. – Помнится, он говорил, вы его старый друг? Навроде как счастливая встреча после долгой разлуки?

– Вы совершенно правы, – подтвердил отец Ксавье.

– Встречал я одного священника в Кантоне, он целую школу открыл для китайчат, ну для сироток. Хороший был человек, что бы там у нас ни говорили. Слыхал, убили его потом. Медленная казнь, эти черти на такое горазды. Начинают с пальцев на руках и на ногах. – Для иллюстрации он принялся кромсать картофелину. – Удивительно, за какую малую часть тела еще держится душа. Видал я одного китаезу, обструганный был, чистое яйцо, а глазками все равно лупает. Факт!.. Конечно, детки – другое дело. Те сразу снимаются с якоря – и нет их. – Взгляд его стал беспокойным.

– Не припомните, как звали священника? – спросил отец Ксавье.

Капитан Элиша запамятовал, но помнил иезуит. Священник был из его ордена. – "Эта история есть в моей книге".

– Убей меня... гром, – сказал капитан. Он начал рассказывать про Кантон. Все чувствовали себя запросто. – Похоже, тот бедняга помер нарочно, чтоб нам поближе познакомиться, – подытожил он.

– Это одно из отдаленных последствий, – сказал отец Ксавье как бы самому себе. – Кто знает?

Антони видел, что капитану его "кофий" явно на пользу. Настроение вчерашнего вечера вернулось само собой. Посидев немного, они вышли на улицу и выкурили по трубочке, все, включая Антони. Он еще не пристрастился по-настоящему, но решил, что с этого дня будет курить. Стоит распробовать табак, как он уже распробовал вино. Когда он садился в повозку, колени немного подгибались. Капитан расплачивался с хозяйкой, и попросил Антони перевести.

– И спроси у нее, – сказал он, – есть ли в доме ребенок?

– Си, синьор, только учится ходить. Надеюсь, ее плач вас не беспокоил. Она у нас тихонькая.

Капитану явно полегчало.

– Дело не в плаче, – сказал он с видом, исключающим всякие расспросы.

Вскоре они отъехали. Антони казалось, что все веселы и довольны. Он взглянул на отца Ксавье. Вроде тот тоже в порядке. Однако хлеб, которого они вкусили сегодня, был мирским хлебом.

– Ты удовлетворил свой голод, сын мой? – спросил отец Ксавье на ухо. Лицо оставалось прежним. Антони не ответил.

Капитан Джорхем, никогда не упускавший удачного случая, живо смекнул, что священник может помочь ему в закупке церковных статуй. По дороге к Генуе он без предисловий и без тени смущения поведал, как намерен способствовать благосостоянию Церкви на Кубе.

Неожиданно для Антони, отец Ксавье согласился на роль советника. Мало того, он выслушал этот неординарный план, пряча подобие улыбки к глубоких тенях под глазами; однако рот его оставался суровым.

Да, конечно, он поможет капитану закупить статуи.

– Думаю, вы найдете их на улице Ваятелей. Что до мраморных плит, не уверен, что смогу вам чем-нибудь быть полезен, но, полагаю, о них можно спросить у каменотесов или резчиков на той же улице. Хотите поехать прямо сейчас?

Капитан Джорхем этого и хотел. Чем быстрее, тем лучше. Отец Ксавье велел вознице ехать на улицу Ваятелей.

Перед самым въездом в город стояла часовня, и фреска на ее стене так поразила капитана Джорхема, что тот остановил повозку и вылез посмотреть. У двери стояла кружка для пожертвований за упокой душ в чистилище. Над и по обеим сторонам зарешеченного портала, за которым виднелся алтарь, были намалеваны адские сцены. Художник явно был на стороне чертей и разрешил им потешиться всласть. Младенец, повинный в том, что остался некрещеным, лишился больших пальцев на обеих руках, и за неимением другой пищи сосал горящую головню. Капитана приворожил именно этот младенец, хотя гвоздем программы была седоусая, аккуратно причесанная старческая душа, которую заталкивали вперед ногами в огненную печь. На заднем плане разыгрывались другие леденящие кровь сцены. Глядя на них, капитан Джорхем несколько раз повторил "убей меня гром". Он помедлил в задумчивости.

– Надеюсь, отче, – сказал Антони, пользуясь тем, что они остались в повозке одни, – план капитана отвезти святых на Кубу вас не шокировал. Я тут ни при чем.

Отец Ксавье улыбнулся.

– Отнюдь, – сказал он. – Я считаю капитана Джорхема и подобных ему людей достойными средствами достижения цели более высокой. Моряки, солдаты, купцы и другие в том же роде сами по себе обычно достойны похвал. Надо смотреть, кто их использует и зачем. В данном случае мне думается, что результат будет благой. Но не будем больше об этом, он возвращается.

Они услышали, как в кружку упала монета. Капитан садился в повозку, слегка ее раскачивая. В продолжение пути он поинтересовался взглядами священника на крещение младенцев. Они его не утешили.

– Э... насчет картины, – продолжал он, – как оно по-вашему будет потом?

Отец Ксавье отвечал уклончиво, хотя и не обнадеживающе.

– Я вам скажу: нашим бы пасторам на Тресковом мысе срисовать ее, и церковь в Труро была бы забита до отказа кажное воскресенье. Хотя она и так, надо думать, не пустует. Нет! Знаете, я думаю, вечность еще нас всех удивит. Я ведь один раз навроде как побывал совсем близко, даже заглянул. Было это возле Андаман, когда огненная молния ударила в море аккурат за правой раковиной. Я тогда на неделю ослеп. – Он замолчал и закрыл глаза, будто что-то припоминая.

– И что же вы увидели по другую сторону молнии, капитан Джорхем? – спросил отец Ксавье очень тихо.

Капитан открыл глаза и посмотрел на него. – Я не выбалтываю вечных секретов за здорово живешь. – Он помнил про монету, которую подал за упокой дочери. Ему было стыдно, что он откупился.

Они уже ехали людными городскими улочками. Сворачивая то направо, то налево, оказались перед аптекарской лавкой, задней стеной примыкающей к холму. Здесь они вышли и велели вознице подождать.

Тут же сидевшие у входа оборванцы вскочили и заспешили навстречу.

– Нам нужны только лекарства, – сказал отец Ксавье. Лекари – а это были они – разочаровано вернулись на свои стулья.

Антони с капитаном оставили солнечную улицу и двинулись за отцом Ксавье по уставленному склянками коридору, все более темному.

Лишь через несколько секунд Антони привык к темноте и понял, что это за пятна света впереди. В коридоре было сыро и зябко. Они поднялись по каменным ступенькам, мимо белых поганок, и внезапно снова вышли на солнечный свет.

– Это, – сказал отец Ксавье, – улица Ваятелей. Без меня, сын мой, ты, я полагаю, не добрался бы и досюда.

– Убей меня гром, если мы не прошли через гору в старую каменоломню, – воскликнул капитан, сдвигая шляпу на затылок. – Гляньте-ка, небо.

Так оно и было. Прямо перед ними улица Ваятелей спускалась в огромное каменное углубление бывшей каменоломни. Дома на высоких каменных обрывах повернулись к ней глухими задними стенами, на головокружительных уступах паслись козы и снисходительно поглядывали вниз. Туннель, через которые они вошли, единственная связь улицы с внешним миром, был пробит в древности. Там, где он кончался, начиналась улица – расщелина в скальной породе, продолжение туннеля под открытым небом, похожее на русло высохшего канала.

В стенах этой мраморной призмы были вырублены дома и мастерские с фасадами, сообразными вкусу владельцев. Перед некоторыми выстроились аркады, поддерживаемые ионическими колоннами, высеченные из цельного камня. Другие были украшены античными фризами, напоминающими о каменных усыпальницах. У третьих были только окна и двери, но и вкруг этих отверстий умелые резцы изобразили цветочные венки и виноградные лозы. Дальше улица расширялась и спускалась в сердце заброшенной каменоломни, где в перспективе сияющих стен искрился и синел пруд.

Изъятая из шума и потной толчеи улиц, эта маленькая обитель казалась могильной областью, чуждой житейским заботам и с головой погруженной в свои дела, как если бы настроения ее пещерных жителей отразились в циклопическом оке пруда, завершающего необычную мраморную улицу.

– Здесь изготовляется большая часть священных статуй, алтарей и церковной резьбы для этой части Италии, – сказал отец Ксавье. – А вон там кузня. – Он указал на отверстие в скале, из которого торчала маленькая труба. Из трубы вырывались пламя и дым. – Есть здесь и несколько гончарных мастерских. Скульпторы работают и с камнем, и с деревом. Те, кто наносит краску, живут дальше по улице – это отдельное братство. Я бы не удивился, узнав, что изображения богов делали здесь еще во времена римлян. Некоторые из этих домов, судя по тому, как обветшала резьба, уходят корнями вглубь веков.

Пока он говорил, они подошли к мастерским с аркадами. Изнутри доносился приглушенный стук. Заглянув внутрь, они увидели мастеровых, которые стучали по замше деревянными молотками. Подойдя к первому окну, отец Ксавье громко позвал: "Маэстро Стефано!" В дверях появился ремесленник в кожаном фартуке. Высокий, худой и очень смуглый, он чем-то походил на египтянина сощуренные орлиные глаза, маленькие золотые серьги в ушах, короткий кожаный фартук.

– Стефано, я привел тебе покупателей, – сказал отец Ксавье. Ремесленник пошел положить инструменты.

– Это повелитель всей улицы, – прошептал священник на ухо Антони. – Замечательная в своем роде личность. Торговаться будешь с ним. Постарайся ему угодить. Он не без оснований считает себя художником и философом.

Стук в мастерской умолк, только в кузне что-то по-прежнему лязгало. Когда отец Ксавье объяснял маэстро Стефано цель их прихода, казалось, не только хозяин, но и весь дом слушает, затаив дыхание.

– Продолжайте, – сказал Стефано наконец. Мастеровые, выделывавшие сусальное золото, снова застучали молотками.

– Поскольку капитан говорит только по-английски, – продолжал отец Ксавье, – вам придется вести переговоры через синьора Адверсо. Он человек понимающий, достойный и разумный, бывший мой ученик. – Ремесленник легонько поклонился.

– А теперь, – отец Ксавье внезапно обернулся к Антони с улыбкой почти трепетной. – Я проводил вас, докуда мог. Пора прощаться.

– Где и когда мы увидимся, отче?

Отец Ксавье вырвался из рук Антони и торопливо зашагал по улице. У входа в туннель он остановился. Антони помахал на прощанье. Священник в ответ благословил его и пропал в темноте туннеля.

– Если синьоры желают, я покажу им улицу, – сказал голос Стефано, вкрадчивый, но не раболепный. Они вошли в дом.

– Я руковожу всеми здешними мастерскими, – продолжил Стефано не без гордости, – но сусальное золото – предмет моих особых забот. Хотите посмотреть?

Он приподнял замшу. Под ней был один сияющий, желтый металлический лист. Стефано показал, как его делают. – Видите, у хорошего мастера получается без дыр.

На капитана это произвело большое впечатление. – Ну, сэр, а я-то думал, что мой старикан ковал золотой лист тоньше, чем кто иной. Он бы обзавидовался. Хотя он был молодец. Помню, девять лет мне было, и он после успешной поездки в Нассау подарил мне пенни. Сэр, десять лет кряду я должен был показывать ему эту монетку каждый День Благодарения. Так чертовски долго она у меня была, что с нее я выучил свою единственную латинскую фразу. "Эспулсис пиратус, рести-ту-шиа комерциа" – гоните пиратов вон и открывайте склады, – перевел он, раскрасневшись от собственной образованности. – А монетка-то была медная, всего-навсего.

Стефано уловил латинскую фразу.

– Мы здесь не пираты, – сказал он обиженно. Антони вынужден был объяснить. Ремесленник хохотнул, отложил молоток и повел их на улицу.

– Вы увидите, синьоры, что в каждой мастерской занимаются своим, – объяснил он. – Последние сто лет торговля святыми изображениями идет плохо. Мой дед помнил лучшие времена. Теперь художникам приходит туго. Война, всегда война. Церквей и усыпальниц почти не строят. Никто не дает обетов. Теперь наши основные покупатели – женщины и антикварии. Мне пришлось взять дела в Генуе в свои руки. Я даже покупаю старые статуи и подновляю их. Только самые любимые в народе святые продаются, и то изредка. Здесь мы делаем только младенцев.

Он распахнул дверь. В мастерской несколько мальчиков и девочек разводили гипс и лили в формы. Из печи для просушки девочка вынула поднос с белыми куклами и поставила перед стариком, который сидел, разложив перед собой кисти и краски. Некоторое время посетители наблюдали за его работой.

– Не меняй улыбку, Пьетро, – сказал их провожатый. – Сколько раз тебе говорить? Я просил тебя повторять дивные черты Буонаротти. Что ты знаешь о вдохновении?

– Si, si, padrone, – сказал художник, подправляя ангельские губки. – Но память играет со мной злые шутки. У меня когда-то были свои дети. Лучше бы вы оставили меня придавать выражение покорности судьбе святым рукам. Это у меня получалось хорошо.

– Не так хорошо, как ты думаешь, – сказал Стефано, выходя. – Очень трудно заставить художника повторять самые совершенные творения, – продолжил он, ведя их дальше по улице. Почти у каждого свои собственные идеи. И это было бы неплохо, синьор, если бы мы на этой улице занимались светским искусством. Но в нашей области, в той, которой я занимаюсь, совершенные образцы и в жизни, и в искусстве уже даны. Посему нам остается лишь следовать.

...Да, я много думаю о том, чем будут эти статуи для купивших. Они должны порождать в сознании образ того святого, которого просишь о заступлении или которому замыслил подражать. Здесь, как и во всем, нужны определенные практические приемы. Вы когда-нибудь думали об этом, синьор? Без приемов, без телесной практики вера, мораль, сама религия исчезли бы. Без церкви, как единого бессмертного объединения, без практики, которую она насаждает и даже внедряет в привычку, сама память о божественном была бы утрачена. Или осталась бы женщинам, и те пересказывали бы ее детям. Да, верно, именно так память передается от поколения к поколению. Но наша религия не столь проста. Нужны образы, твердые формы, в которые она может быть отлита. – Он взволнованно всплеснул руками. – Но простите, я не хотел вас утомлять. Видите ли, эта маленькая улица – работа моей жизни, ее смысл. Я не просто живу с нее. Я живу ей. – Он остановился, немного смущенный.

– Расскажите мне, что вы думаете, – сказал Антони. – Люди так редко это делают. Я частенько думаю о том, что вы говорите. Скажите мне, вы же не хотите, чтоб они поклонялись образу?

– Я не стал бы им препятствовать, – сказал Стефано. – Что можно сделать для таких людей, кроме как дать им объект обожания вне их самих? Пусть играют в свой божественный кукольный дом. Пусть наряжают своих святых и будут счастливы. Те, кто пристает к таким людям с абстрактными идеями о Боге – глупцы. Не лучше ли оставить их с образом, который, возможно, поведет их дальше?

...Я не говорю о философах и ученых, друг мой. Эти поклоняются идеям. Они отринули и образ, и привычку. Потому их грезы должны обновляться в каждом поколении взрослых теми, кто способен читать и разуметь. Прости меня Господи, надеюсь, я не говорю ничего еретического, – он перекрестился, – но я часто думаю – не такая это и загадка, в конце концов, что Бог воплотился в человеческом теле. Иначе бы он остался для нас неведомым, безликим, голосом ветра, загадкой в пейзаже, учением философа или мечтой художника, овеществленной в идоле страшном или прекрасном, как смертный грех. В Христе он стал телом, путем и жизнью. Я верю. Я знаю это. – Он утер лоб рукавом.

– Что он говорит? – спросил капитан Джорхем, встревоженный, что его надолго забыли.

– Он говорит об образе Божьем, – с тайным весельем отвечал Антони.

– Фу-ты, ну-ты! Рести-ту-шиа комерциа, ближе к делу! – буркнул капитан.

– Вижу, ваш друг не вполне понимает, – сказал Стефано.

– Вот о чем я пытаюсь сказать вам, синьор, – торопливо продолжил он вполголоса, – что в моих образах, по причинам, которые вам теперь ясны, я старался воплотить лишь наиболее совершенные позы и жесты. Я изучал работы старых художников, живших во времена великой веры, и для каждого святого, младенца или мадонны, даже для самого Христа, выбрал черты, которые глубже всего трогают сердце. Каждый из этих образов – молчаливый проповедник, над которым не властно время. Идемте, я покажу вам нечто удивительное.

Он вынул ключ и отпер дверь, перед которой они стояли.

– Эти статуи столь драгоценны, что я не допускаю работать с ними без моего надзора. Образец чрезвычайно дорог. Это из трофеев, захваченных французами в Милане. Не Буонапарте, нет, но французскими монархами много поколений назад. – Он распахнул дверь.

– Здесь работаем только я и мой помощник, – сказал он. – Эти копии – моя работа. Вот, посмотрите оригинал. – Он сдернул тряпку со статуи, которая стояла посреди комнаты, освещенная проникающим через дверь светом.

Это была Богоматерь с Младенцем, высеченная в тонкозернистом камне, поясной портрет крестьянской женщины в просторном средневековом одеянье. Камень был раскрашен, позолочен, синие складки одеяния собирались на груди. В этих глубоких складках спал младенец, укутанный так, что разглядеть его можно было, только заглянув сверху. Лишь форма складок и положение женских рук указывали, что за ними скрыто нечто бесконечно дорогое.

Стефано указал на руки и в качестве высшей похвалы не сказал ничего. Потом повернулся к копиям.

– Не можем позволить себе воспроизводить в камне, – сказал он. – Это глиняные слепки. После обжига краски немного ярковаты, но, если поставить в тень, общее впечатление от фигуры просто поразительное. Я думаю, мы угадываем, о чем говорят эти руки... и складки... – Он удовлетворенно провел рукой по выпуклости синего одеяния.

– Воспроизведено прекрасно, маэстро Стефано, – сказал Антони, – но, полагаю, не так прочно, как оригинал.

– Да, синьор, но легко, пористо, и удобно в перевозке, – сказал Стефано, поднимая копию. – Смотрите!

– Вот это здоровская штуковина, – сказал капитан Джорхем. – С нее и начинайте, мистер. – Он заглянул в складки. – И младенчик при ей, как я и думал. Все честь по чести. Можно договариваться и ударять по рукам. Это то, что нам надо. Мелочь и дешевку пусть оставит себе. И как насчет статуев в человеческий рост?

Кое-что выпустив, Антони перевел.

– Если хотите посмотреть большие фигуры, – сказал Стефано, – идемте дальше.

Он повел их через улицу в маленькую пристройку, заднюю стену которой образовывала скала. Здесь мрачными рядами стояли двадцать-тридцать святых в полный рост и большой Христос в терновом венце, с натуралистически изображенным кровоточащим сердцем. Выражение страдания было столь сильно, что даже святой Лаврентий, простертый на решетке, из-под которой выбивалось терракотовое пламя, в сравнении выглядел даже добродушным.