Текст книги "Антони Адверс, том 2"

Автор книги: Герви Аллен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц)

– Давай! – закричал Чибо. – Давай! – Он выбрался из повозки и вслед за Антони и Хуаном бросился во двор, где лежал упавший замертво брат Франсуа. Втроем они подхватили его и понесли, безжизненного, в экипаж.

– Трогай! – заорал Чибо. – Гони, дурень черномазый!

Хуан на ходу уцепился сзади за несущийся по улице экипаж. Вслед им неслись отчаянные вопли негритянок.

По дороге к Регле брат Франсуа открыл глаза. Они лили ему на лицо и на руки холодную воду. Всем было невыносимо грустно. Стыдясь себя, Антони заплакал, видя как разбитые губы, превозмогая боль, складываются в ответную улыбку. В душе его проносился как бы могучий шумящий поток. Он сидел и плакал. Даже Чибо замолк.

Но в Регле брат Франсуа сказал, что домой пойдет один. От провожатых он отказался наотрез. Они глядели, как он уходит по аллейке к домику отца Траяна, и возле угла забирает корзину с рыбой у негритенка, который еле-еле брел под непомерной ношей. Брат Франсуа понес ее в руке. Негр-гребец засопел.

– Боюсь, теперь с братом Франсуа покончено, – сказал Чибо, когда они шли домой. – Надеюсь, нас не узнали, когда мы вбегали во двор. Вам известно, что ждет человека, помешавшего публичной порке раба? Нет? Не знаете? Ваше счастье, – сказал он, распахивая калитку в зеленую прохладу патио, – аппетит не пропадет. Чича!

Глава XXXIII. Явление мантильи

Жаркие страны, как Антони заметил, действуют на него странно. Чувства в нем вскипают, потом испаряются, а он остается прежним, спокойным, и продолжает жить в свое удовольствие. Всплеск никак не влияет на норму, которая, собственно, есть Чибо в плетеном кресле на веранде, ром с лимонным соком. И табак. Антони стал курить много темного кубинского табака. Это приятно расслабляло и удерживало от порывистости, отучало от глупой северной привычки все время чем-то заниматься.

Хотя происшествие с братом Франсуа всего неделю назад глубоко его потрясло, сейчас, сидя на веранде с Чибо, он вспоминал его как нечто бесконечно далекое и несущественное. Они курили, ущербная луна висела над патио, внизу Хуан, дурачась, перебирал струны новой гитары. У него и впрямь оказался хороший голос. Шутливая песнь, несомненно, обращенная к Чиче, мешала свои нежные звуки с лунным сиянием и заставляла попугая сонно ерзать на жердочке. Прохладный вечер благоухал. Было довольно поздно, но нельзя же спать полдня и потом еще всю ночь! Кончик сигары тлел, освещая лицо Антони, чуть посветлевшее с приезда и погруженное в сонное довольство. Чибо улыбался про себя.

Да, в целом, как Чибо и говорил, он удачлив. Его визит в Гавану обещает стать началом успеха. С братом Франсуа все в полном порядке. Опять окучивает огород. Что за человек! Отец Траян – Антони рассмеялся, вспомнив, как людно в его церковке. Чибо явно повлиял на епископа. Конечно, окончательного утверждения из Сантьяго придется подождать. Да и Мейер что-то не торопится. Впрочем, не может же он подгонять генерал-губернатора. Здесь никого нельзя подгонять, даже самого себя. И "Ариостатика" задержана в порту.

Интересно, как продвигается у портных наряд, в котором он завтра пойдет на аудиенцию? Мозес обещал успеть. Почему Мейер не уладит все с губернатором сам? Занятный старый пес этот немец! Умный, и честный на свой лад. Действительно пытается сдвинуть трудное дело. А на правительственное жалованье в Гаване не проживешь, никто этого от человека и не ждет. Ах, хорошо бы Африка походила на Кубу!

– Доброй ночи, Карло. – Сигара полетела в патио, Антони пошел укладываться.

Завтра утром он везет миссис Джорхем смотреть надгробья. Зря он пообещал. Обещанья даешь в одном настроении, выполнять приходится совсем в другом. "Чертовы жуки!" Как они летят на свет. "Пф!" Свечи задуты, во тьме снова становишься собой. Никого на стене... нет, конечно... в сундучке. Оно и к лучшему... А-ах, простыни миссис Юдни...

Но, поднявшись утром на "Вампаноаг", совсем нетрудно оказалось воскресить в памяти настроение недавних дней. Они уже не казались давно ушедшими. А капитан Элиша и миссис Джорхем искренно обрадовались ему. Коллинз держался по обыкновению сухо. Ишь, насупился!

– Значится, это вы, мистер Адверс, укрываете нашего дезертира.

Однако капитан Джорхем не стал высказывать недовольства из-за Хуана. За свои чудотворные статуи он получил поистине сказочные цены.

– Всех уже забрали, один Исус остался, – рассказал он. – Святого Лаврентия забрали вчера, вместе с огнем, увезли на телеге куда-то далеко. За Спасителя хочу выручить восемьсот долларов. Пока предлагают пятьсот тридцать, но на него положили глаз и епископ, и настоятель новой церкви в Сьенфуэгосе. – Он потер руки. – Как они это устроили со статуей Девы в Регле? Ловко, а? Есть какие-нибудь догадки, мистер?

– Ни малейших, капитан, – серьезно отвечал Антони.

– Ну! – сказал капитан, хлопая его по спине, пока он не закашлялся. – Ладно, хозяйка уже снарядилась смотреть загробья.

Миссис Джорхем действительно приоделась. Из-под индийской шали, заколотой на груди булавкой с гагатом, высовывались длинные черные перчатки без пальцев. Соломенная шляпка с голубком еще поблескивала крупинками камфоры. Маленький зонтик и веер из пальмовых листьев, уступка климату, возвещали, что она готова ехать развлекаться. В очертаниях шали было что-то вдовье, но лицо под шляпкой сияло. Сумочку оттягивали аккуратно переплетенная Библия и четыре серебряных доллара.

Антони церемонно помог миссис Джорхем спуститься в куттер. Она с опаской села на плетеное сиденье и закрылась от кубинского солнца кукольным зонтиком. С чисто женской точки зрения миссис Джорхем была самая загадочная особа, которая когда-либо ступала на гаванскую пристань. Чернокожие прачки сбились в кучу и обсуждали ее.

Антони подозвал одного из плотоядных пони. С такой, на взгляд миссис Джорхем, расточительной пышностью они поехали смотреть эпитафии. Но церкви разочаровали даму из Сичуэйта. Немногочисленные могилы отнюдь не выражали покорности року. Гладкая торжественность мрамора и базальта говорила об уверенности в загробном благополучии, даже об аристократическом презрении к нему. Миссис Джорхем была оскорблена. Ни одной слезинки в тоне эпитафий! "Я убивал час за часом; последний сразил меня. Я пал, не дрогнув". И перед этим горят свечи! Она отвернулась, мечтая найти камень с умильно-смиренным стихом, который протестантская женщина может спеть в благоговейном страхе. У этих церквей вид такой, словно их строили для людей высшие существа. Миссис Джорхем тосковала по беленьким деревянным часовням с окошком над дверью и холодным северным светом внутри. Часовни, которые человек строит для Бога! В таком месте можно определить свое отношение к религии. Здесь, осматривая одну церковь за другой, она видела, что религия давно определила свое отношение к миссис Джорхем. Оскорбленная женщина фыркала и обмахивалась веером.

Антони поглядывал на нее с живым интересом. Ему хотелось понять это протестантское возмущение. Они побывали у Санта-Каталины, Сан-Августина и Санта-Клары. Они видели удивительную масляную роспись на стенах Ла Мерсед. В голой серой известняковой церкви Санто-Доминго они сели на пол передохнуть. Здесь миссис Джорхем почему-то почувствовала себя уютнее.

"Что так ее возмущает? – думал Антони. – И почему она так мрачна?" Ему хотелось свозить ее в собор. Бедняжка, может быть, она так кручинится из-за своего странного представления о развлечениях? Он решил, что не пожалеет для нее времени. В Гаване с миссис Джорхем!

Он вышел и нанял двухместный экипаж, у которого только одно колесо было совсем овальное. Держа за спиной грибок зонтика, словно маленький круглый щит отступающего бойца, они проехали вдоль моря по аллее и дальше по Пасео-де-Такон к Эль-Принсипе.

– Ах ты! – почти с одобрением произнесла миссис Джорхем, когда перед ней распахнулись несравненные сады Лос-Молиноса.

Хорошо, она оттаивает!

Сам Антони чувствовал себя святым Лаврентием, хотя было всего десять часов. Под навесом в старом Парке-де-ля-Индиа они выпили лимонаду. Он повел миссис Джорхем в роскошный магазин на улице Сан-Рафаэль и купил ей дорогой веер. Он повез ее вокруг монастыря Белен по улицам Лус и Компостела и, подгоняя неторопливого возницу, добрался до О'Рейли, где купил ей кружевную мантилью и уговорил надеть. Почему он все это делал, объяснить невозможно. Миссис Джорхем разбудила в нем какой-то задор. Миссис Джорхем в мантилье была чем-то настолько несусветным, что он чуть в нее не влюбился. Под конец он купил ей хамелеона на цепочке.

– Они живут на кладбищах, миссис Джорхем, и меняют цвет, – объяснил он. Она не поверила. Она убрала хамелеона в сумочку к четырем серебряным долларам и Библии. Антони искренно пожалел хамелеона. Сидеть в сумочке в такую жару! О Господи! Он разъезжает по Гаване со старушкой. Он не знает ни одной другой женщины в городе. Ах да, Чича! Он купил хамелеона для Чичи.

– Миссис Джорхем, миссис Джорхем, – повторял он, наклонясь к самому ее уху.

– Что на вас нашло, молодой человек? – сказала миссис Джорхем из-за черного кружева. Он посмотрел на нее. А ведь ей весело! Хорошо бы выпустить на спину возницы Чичиного хамелеона. Может быть, лошади понесут. Нет! Лучше он отвезет миссис Джорхем в собор и покажет ей могилу Колумба.

Миссис Джорхем сморщила нос, когда Антони опустил пальцы в святую воду, над которой роились москиты. Внутри собора еще стояли леса. Внимание ее привлекли незаконченные фрески. Она никогда прежде не видела, как работает художник. Она смотрела, пока не закружилась голова. Они отошли и сели на неубранные каменные плиты перед новой могилой адмирала. Здесь было гораздо прохладнее и покойнее, чем в пышущей жаром улице. Миссис Джорхем обмахивалась веером. В церковь начали заходить группы богато разодетых людей. Потом вышел служка и снял покрывало с купели.

– Я всегда думала, Колумб, вот кто был самый смелый. Первому пересечь океан! Это и сейчас-то не сахар, особенно если твой муж не знает навигации. Колумб, ясное дело, верил, что он знает, да, сдается мне, нелегко ему было убедить людей сделать что-то настолько новое.

Ее прервал далекий детский крик. Миссис Джорхем судорожно прижала к груди веер, словно у нее перехватило дыхание. Заиграл орган. Антони поднял глаза.

Он удивился, сколько собралось народа. К дверям подъезжали еще экипажи.

– Будут крестины, миссис Джорхем, полагаю, очень торжественные. Вот и епископ. Если мы отойдем в уголок, то увидим все и никому не помешаем. Сюда, за большую колонну.

– Ах ты! И впрямь, есть на что поглядеть! Драгоценностей-то сколько, что за кружева, что за мундиры! – произнесла она вполголоса.

Они отошли в угол и ждали, пока семейство встанет вокруг купели. Началась служба, такая длинная и полная, что сразу видно – ее заказали люди богатые и влиятельные. Миссис Джорхем наблюдала, как орущий кружевной сверточек передают из рук в руки, поднимают, опускают, кропят, воспевают по-латыни. Такая суета вокруг ребенка почти примирила ее с католической церковью. Но Антони на ребенка не смотрел.

Между ответами хора священнику он безнадежно влюбился.

Прямо напротив него стояла девушка. Из таких ведьминских хитросплетений состоит рок, что не шагни он в сторону от колонны, он мог бы никогда ее не увидеть. Или увидел бы в другом месте и не влюбился, только восхитился бы или испытал легкое влечение. Или не увидел бы по-настоящему, скользнул по ней глазами, не замечая. Но он шагнул.

И так случилось, что когда он выходил из-за колонны, в эту секунду зрачки его вели прямиком к невероятно сложной и загадочной живой субстанции позади. Заглянув в себя, Антони узрел дивный образ. Он не мог выдумать его, такой чарующий и такой живой! Этот образ стремился стать реальным и обладал собственной, независимой мощью, хотя и зародился в нем. Глядя во внешний мир, Антони увидел испанскую девушку в мантилье, с иссиня-черными глазами и светло-золотистыми волосами. Она глядела на него поверх веера. Внешний и внутренний образы слились. В следующее мгновение их глаза встретились.

Что именно было потом, он бы сказать не мог. Без сомнения, некий воздушный ток пронесся между ними. Антони твердо знал: то, что происходит в его глазах, происходит и в ее. Тело его как бы зависло, бездыханное и бездвижное. Не отдавая себе отчета, он прислонился к колонне и закрыл глаза. Когда он их открыл, то увидел, что девушка все еще его разглядывает. Потом плечи ее и шея зарделись, она спряталась за веером.

О небо, неужели же она никогда больше не выглянет! Возле купели восприемники давали от имени орущего младенца неисполнимые обещания. Прошло несколько тысячелетий. Веер немного раскрылся и опустился до подбородка.

Краса ангельская! Он уже и забыл, как она хороша. Это не возможно представить, когда не видишь. Он должен видеть ее всегда. Всегда! Ах, она ему улыбается! Ему! Вот у них уже появился общий секрет. Антони выпрямился и немного подался вперед. Она покачала головой, чуть-чуть. Ах! Она его видит. Кто этот важный господин рядом с ней? Отец или дядюшка, без сомнения! Чтоб ему провалиться! Не может же он быть... Но будем осторожны. Он всего лишь ответит на ее улыбку. Веер коснулся ее губ. Нет? Трудно сказать. Теперь он раскрылся и грациозно опустился к груди. А если она просто обмахивается? Антони сунул руку за отворот сюртука и поглядел на нее... Потом исхитрился обратить этот страстный жест в самый обыденный, вытащив из левого нагрудного кармана носовой платок. "Дядюшка" холодно следил за ним.

Все, что можно было сделать для младенца, сделали. Безгрешный кандидат в сообщество святых отбыл вместе с родственниками и друзьями. Антони остался безутешно стоять у колонны. Вдруг он понял, что брошен в неведении. Он выбежал наружу в ту секунду, когда ее экипаж уже отъезжал.

– Сеньорита Долорес де ла Фуэнте, – сказал служка. Антони дал ему золотую монету и сам того не заметил. Потом вспомнил про миссис Джорхем и побежал обратно. Он нашел ее возле могилы Колумба.

– Миссис Джорхем, миссис Джорхем! – закричал Антони, хватая ее за руки и стаскивая с мраморной плиты. – Миссис Джорхем, я влюбился!

– Успокойтесь, молодой человек, успокойтесь, – сказала она, подхватывая ридикюль. – Ведите себя прилично. А вы кроме шуток влюблены? – спросила она, заглядывая из-под шляпки ему в лицо. – Убей меня гром, а ведь правда!

Оскорбленный в лучших чувствах служка посмотрел на них и пошел прочь. Податели золотых монет, если они не поджигают храм, могут делать все, что им заблагорассудится.

– Вы никому не расскажете, миссис Джорхем? – спросил Антони, выходя на отрезвляющий утренний свет.

– Мы умеем держать язык за зубами, мистер, – сказала она. – Я вообще не болтаю, только про шитье, – добавила она, кладя руку в перчатке ему на локоть. – Ну, – вздохнула она, – пора домой. А то наслушалась я детского крику и забеспокоилась об Элише. Думаю, вы знаете наш секрет.

Шлюпка с "Вампаноага" ждала у пристани. Матросы натянули бушлаты на весла для защиты от полуденного солнца. Гребцам Чибо Антони велел еще подождать.

– Спасибо, я прекрасно провела время, – сказала миссис Джорхем, усаживаясь на кормовое сиденье. Она весело помахала рукой в черной перчатке. Коллинз улыбнулся Антони и приказал отваливать. Ветер колыхал складки шали, делая их более естественными. Вдалеке миссис Джорхем казалась маленькой, даже хрупкой. Вдруг Антони почти увидел ее совсем юной, такой, какой полюбил ее когда-то капитан Джорхем. Да, теперь Антони понял. Миссис Джорхем едет домой. Ее дом – там, где сейчас "Вампаноаг"! Дом! На земле ли, на море ли...

Долорес! Я разыщу тебя!

Он опять взбежал по ступеням и запрыгнул в экипаж. Как он будет ее искать? Он не знает даже, где она живет!

– Куда, сеньор?

И впрямь, куда? Может быть, кучер знает? Но Антони не отваживался назвать ее имя вслух. Ее имя! К глазам его подступали слезы.

– Сеньор?

Куда ехать? К портному? Костюм еще наверняка не дошит. Однако последняя примерка перед тем, как идти к генерал-губернатору...

– К Мозесу из Синтры на Калле-Обиспо.

– Си, си. El judio^[31]. – Кучер взмахнул бичом, лошади тронулись.

Глава XXXIV. Через копию Веласкеса

Если бы Карло не порекомендовал Антони внимательно прислушиваться к советам маленького портного, тот, наверно не решился бы надеть сшитый ему наряд – темный, но вычурный, в стиле «инкруаяблей»: ловкий старый еврей только что выписал этот фасон из Парижа. Антони в жизни не видел таких воротников.

– Уступая местным вкусам, я внес кое-какие изменения, – сказал Мозес. – Отправляясь на аудиенцию во дворец, следует помнить, что Его Превосходительство гордится своими передовыми взглядами. Он поклонник французских новшеств не только в одежде, но и, до определенной степени, в политике. "Новые времена, новые моды, новые веяния" – его любимое высказывание. Позвольте заколоть на груди потуже. Сейчас в моде богатырский торс – он особенно хорошо смотрится у оратора, когда тот говорит с помоста, прижимая руку к груди. Ах! Вечно я ломаю мелок. Еще булавок, Сабатьо. Однако не советую вам ораторствовать перед губернатором. Пусть говорит сам.

– Великие люди всегда великие говоруны, – продолжал Мозес, не смущаясь тем, что изо рта у него торчат булавки. – Постоянно разочаровываясь в собеседниках, они убеждаются, что другим людям, как правило, нечего сказать. Вы не замечали этого, сеньор? Пардон, я вас уколол. А здесь у нас многие приходят в выводу, что дон Луис де Лас-Касас действительно великий человек. За несколько лет он произвел большие перемены. Говорят, что маркиз де Сомеруэлос, который вскоре сменит его на посту, тоже поборник нового. Нет, нельзя вам было бы явиться во дворец этаким старинным идальго. Вы бы пришлись не ко двору. А генерал будет к вам приглядываться. Он многое о вас узнает, вы и не заметите. Он взял за правило лично знакомиться со всяким, кому что-либо поручает. Все, кто ему служит, должны быть его друзьями. И в этом он далеко обогнал интенданта, собрав свою, как здесь это называют, хунту. В нее входят сеньор Чибо, герр Мейер, мистер Джеймс Дрейк – даже епископ и военные на его стороне. Мне самому доверена честь шить его наряды! Вы видите, вам повезло, вы попали в хорошие руки! Ну вот! Думаю, годится. Еще несколько стежков, и отгладить! Ах, горячий утюг! Куда без него портному? – Он улыбнулся и выплюнул оставшиеся булавки. – Опасный разговор, как видите. Мне не след глотать слова.

Пока костюм дошивали и отглаживали, они присели – Антони на стул, Мозес, скрестив ноги, на столе.

– Не случалось ли вам слышать о некой сеньорите Долорес де ла Фуэнте? – спросил Антони. – Я был бы благодарен, если бы вы что-нибудь о ней рассказали. – Он радовался, что сумел произнести ее имя как бы между прочим.

– ...и Сомеруэлос! Не забывайте! Сеньорита Долорес де ла Фуэнте и Сомеруэлос, племянница будущего генерал-губернатора! Ах, у сеньора отличное зрение, поздравляю. Конечно, вся Гавана ее знает. Она вместе с несколькими родственниками и домочадцами прибыла сюда, чтоб подготовить Лос-Молинос к приезду дядюшки. В ней воплотилась истинная gracia старой Кастильи.

...Когда нынешний губернатор разрешил ей поселиться во дворце, все поняли, куда дует политический ветер. Не будь и нынешний, и будущий правитель либералами, сеньорите пришлось бы подождать. Да, теперь дворец будет готов принять ее дядюшку. Всем слугам сошьют новые ливреи. – Мозес потер руки.

– Она во дворце! Через несколько часов я окажусь с ней под одной кровлей! – прошептал Антони.

– Извините, сеньор, но я не думаю, что вы увидите ее в Лос-Молиносе, – сказал Мозес. – Дон Луис прячет ее под своим орлиным крылом. Здесь не принято, чтобы юные девушки...

Антони поднял руку.

– Понимаю, – сказал он.

Однако, надевая новый костюм, он пылал надеждой. "Долорес в Лос-Молиносе!"

Расплачиваясь по счету, Антони обнаружил, что Мозес запросил не только за работу, но и за совет. Однако, едучи в контору Мейера сразу за площадью, Антони не жалел о потраченных деньгах. Жалко, Винцента здесь нет! Вот бы он подивился на новое платье Антони! Кстати, что сталось с Ливорно? Настоящее настолько ярко, что прошлое кажется чьим-то чужим. Старый наряд – чтобы вспомнить, каков он на ощупь, пришлось бы снова его надеть. Антони пнул сверток с одеждой, в которой приехал к портному. И тут вспомнил: он оставил в нем часы! Он уже опаздывает к герру Мейеру. Надо поторапливаться.

Герру Мейеру пришлось подготовить несколько документов: постановление об аресте "Ариостатики", назначение Антони правительственным агентом, поручение на изъятие рабов. Под каждым документом уже стояла печать "Каса да Консолидасьон", не хватало только подписи генерал-губернатора. К бумагам прилагался длинный правительственный отчет по делу "Черного Ангела", выписка из решения Государственного Совета по делам Вест-Индий и решение главного алькальда Кубы от вчерашнего числа, озаглавленное "Процессуальное подтверждение прецедента при закрытых дверях".

– Прошу заметить, дон Антонио, – сказал Мейер, – что все документы в трех экземплярах. Последний документ, так громко озаглавленный – самый важный. Он означает, что высший судебный орган Кубы признал дело "Черного Ангела" прецедентом, на основании которого правительство может действовать дальше. Понятно? "При закрытых дверях" значит, что рассмотрение было предпринято по личной просьбе генерал-губернатора и сохраняется в тайне. Оно не требует обнародования. Возможно, вы не вполне сознаете, какие богатые возможности дает римское гражданское право правительственному служащему. С этой минуты любому чиновнику, чтобы завладеть невольничьим судном, довольно... довольно захватить его и сослаться на прецедент с "Черным Ангелом". Соответствие прецеденту подтверждает вице-король своей подписью, и с этого момента оно становится законным фактом. Чтобы вернуть свою собственность, работорговец должен будет доказать, что правительство действовало неправильно, то есть, что это не прецедент. Докажет он это нескоро, если вообще докажет, а тем временем рабы будут проданы. Замечательно, не правда ли?

– Можно сказать, – герр Мейер встал и взволнованно заходил по комнате, – что мы обрели оружие, о котором давно мечтали. Работорговцы влиятельны, они – главная опора интенданта и сеньора Санта-Марии, так называемых "патриотов". Теперь они в наших руках. Хватит одного примера. Сеньору Гальего не повезло, что примером послужит он, но без этого не обойтись.

...Держите все это в голове, когда понесете бумаги на подпись генерал-губернатору. Он проницателен и дотошен. Я объяснил ему вашу роль и чуть приукрасил ее, сказав, что этим планом мы обязаны вам. – Он отмахнулся от возражений. – Само собой, детали разработал я, но пусть оно так и остается. Это придаст вам веса, а в выигрыше останемся мы все.

– А вы и впрямь уверены, что генерал-губернатор желает меня видеть? – спросил Антони.

– Не знаю в точности, почему он на этом настаивает, но, кажется, догадываюсь. Дело очень важное. Оно может многое принести дворцу. Дон Луис хочет удостовериться, что вручает свою судьбу надежному человеку. От вас зависит его убедить. Если он решит, что это предприятие вам по силам, ваше вознаграждение, то есть долг от Гальего, не преминет воспоследовать. Но буду откровенен. Если вы ему не понравитесь, он найдет кого-нибудь другого, и у вас не останется иного выхода, кроме как передоверить свой иск сеньору Санта-Марии. Не буду скрывать, для вас это поручение связано с риском. Скажем, по пути в Африку избегайте... избегайте падать за борт. Но я думаю, что не ошибся, и вы действительно тот человек, которому нелегко помешать. Ради Бога, сеньор, внушите это генерал-губернатору! Будьте убедительны! Если вы в этом преуспеете, губернатор, возможно, сделает вам дальнейшие предложения. Если так, советую соглашаться. Если нет... – Он пожал плечами. – Остается еще один вопрос. Кто вы по национальности? Где вы родились?

– Не знаю, – сказал Антони, краснея до корней волос.

– Вот как? – сказал Мейер и смерил его с головы до пят. Потом рассмеялся.

– Дон Антонио Адверсо, гражданин Западного Полушария, белый, подданный Господа Бога? Нет, это не годится. Чтобы существовать, вы должны иметь законную видимость.

– Я думаю, что я англичанин, – сказал Антони.

– Почему вы так думаете, сеньор?

– Не могу ответить, герр Мейер, это вопрос чести.

– Teufel! Англичане редко скрывают, что они англичане. Но мы пререкаемся из-за пустяков. Готовы ли вы присягнуть испанскому королю с тем, чтобы закон был на вашей стороне?

Однако Антони колебался. К присяге он испытывал те же чувства, что и к причастию отца Ксавье. Взглянув на герра Мейера, он увидел, что тот удивлен и рассержен. Антони чувствовал, что теряет его расположение. И как быть с долгом? Продаться, чтоб получить эти сорок пять тысяч долларов? Но зачем так драматизировать? Это вполне земное дело, его и короля Испании. Тут можно и поторговаться.

– Я приму присягу, если вы не будете ее регистрировать, – сказал Антони.

– Вот и отлично! Я только заверю ее, чтобы предъявить при необходимости, – проворчал Мейер и послал за нотариусом. Так Антони присягнул своей подписью.

"Это, – сказал он себе, – компромисс".

Они уложили бумаги в один из портфелей Мейера и запечатали свинцовой пломбой.

– Himmel! – сказал герр Мейер, когда Антони уже сидел в экипаже. – Не давайте пустякам мешать вашему успеху, дон Антонио, даже гражданин Западного Полушария должен жить. Да! Нет? – Экипаж тронулся. Мейер улыбался и махал рукой, желая удачи.

Антони всегда выбивали из колеи такого рода происшествия, грозившие обнаружить, что он не знает обстоятельств своего рождения. Он расстроился. Шуточки Мейера глубоко его задели. Для Мейера присяга – это формальность. Герр Мейер – немец. Он знает, кто он. Он отлит в форму и вынут из формы. Он безусловен для себя и для окружающих. Он останется немцем, кому бы ни присягал. Но Антони – кто он? "Гражданин Западного Полушария, белый!". Не в бровь, а в глаз! Он не имеет части в наследственном служении людей. За столом солнца он не поднимает бокал ни за одного короля. Он не имеет видимого людям права присутствовать за этим столом. Может быть, Чибо прав, ему следует за что-то зацепиться. Однако наследство мистера Бонифедера делает ненужным и это. Ему не надо трудиться ради пропитания. Жизнь будет для него игрой, цель которой – выигрыш сам по себе, а средства обеспечены изначально. И какой выигрыш? Без сомнения, он должен что-то отыскать. Положим... положим, гражданин Западного Полушария предлагает руку и сердце сеньорите Долорес де ла Фуэнте и Сомеруэлос. Что он скажет, в частности, де ла Фуэнтам и Сомеруэлосам? Он знает, что скажет Долорес. То не будут логические доводы, но убедят ли они ее родственников? А он знал, что их не обойти. Все, что он может – прошептать ей в свете луны несколько слов и уйти прочь с дороги. Она выйдет за кого-нибудь вроде того младенца, чьего-то сына и крестника.

Ладно, не будем сдаваться. Время покажет. Возможно, Западное полушарие тоже может быть литейной формой. Смутно ощущая себя англичанином из-за внешности, и не сомневаясь в самом факте своего рождения, он отольет себя в эту форму. Теперь, когда мадонна отлетела от него, пусть забирает с собой и колыбель монастырского фонтана. Она-то одна у него и была. Она – и лицо на миниатюре, о котором запрещено говорить.

Ну их ко всем чертям!

Вот он я. Я это знаю. Я занят сугубо земным делом. Сочтем его конечной целью и посмотрим, куда это приведет. Цель получить долг. Я его получу. Я обещаю это самому себе. Клятва королю Испании – лишь вспомогательное средство. Результат на данный момент: я обрел гражданство. Пусть долг будет "x". Можно рассчитать, во что он мне обойдется, исходя из того, что происходит со мной за время его получения.

y ("Вампаноаг" + Гавана + Африка) = x

Сейчас я запишу. А.А. на заметку. Он записал свое уравнение и добавил:

y = мое неизвестное "я"

Посмотрим, есть ли другие неизвестные? Везение? Ах, ладно, это не человеческое уравнение, не логическое. Чтобы вычислить степень везения, надо определить "y", а для этого надо загодя знать "x".

Он убрал записную книжку в карман, ужасно довольный своей причудой.

"Отсюда следует, – сказал он себе, – следует... что следует? Что две лошади везут меня в Лос-Молинос к генерал-губернатору Кубы, и что Долорес тоже там. Вот и отлично!

– Кучер, чуть побыстрее, пожалуйста. Я должен быть во дворце к четырем часам.

"Значит, вот для чего существуют экипажи. Как разумно!"

На самом деле, составляя "математические" памятные заметки, он наслаждался загадочной и легкой радостью движения. Экипаж катился по новой военной дороге к Лос-Молиносу. Впечатления быстро сменялись без каких-либо усилий с его стороны, и это давало Антони ощущение невероятной полноты жизни. Он наслаждался, как могло бы наслаждаться более сильное, высшее существо. Лошади ускоряли его судьбу и заставляли мир изменяться. Собрать долг, вычислить "x" – какие захватывающие приключения его ждут!

– Быстрее, кучер! Гони!

Они понеслись.

Сады Лос-Молиноса и летняя резиденция губернатора встали перед глазами, отблеск старой слоновой кости в колышущемся пальмовом море. В этой живой пучине ветер накатывал зеленые кроны на сверкающие белые островки, словно карибские волны на спрятанный риф. Из полосатой, красной с золотом будки вышел часовой и взял у Антони пропуск. Десятью минутами позже Антони провели в приемный покой генерал-губернатора Кубы.

Поначалу он не увидел никого. Низкое каменное помещение, серое, с разводами плесени на оштукатуренном лепном потолке походило больше на коридор, чем на комнату. Оно тянулось вдоль всей фронтальной части главного крыла. Длинные, глубокие оконные проемы шли от пола до потолка. Свет и тени от колышущихся пальм за окнами казались бликами на поверхности озера, они отражались от черного паркетного пола, пробегали по нему влажными волнами. Движущиеся пятна света и полусвета проплывали по серым стенам, так что даже воздух в комнате казался жидким.

Не странно, что взгляд терялся в этом помещении. Антони не удивился бы, увидь он, что в окно вплывает тропическая рыба. Высокие узкие стулья из тикового дерева стояли вдоль стен через равные промежутки; обитые выцветшей серебряной с красным парчой они таяли в дрожащей перспективе, словно те, кто когда-то сидел на них, давно умерли, и сам покой – каюта затонувшего галеона. Только привыкнув к молчаливо-призрачному движению теней, Антони различил в эркере между окон самого наместника.

Тот стоял спиной и глядел в окно; судя по тому, что карточка Антони все еще лежала на столе на серебряном подносе, губернатор не слышал, как секретарь объявил посетителя.