Текст книги "Антони Адверс, том 2"

Автор книги: Герви Аллен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 27 страниц)

– Вы не отправите меня на берег подыхать, как собаку, сеньор? Я разгадал вашу игру! Спустить меня и капитана на берег с этими скотами. Dios, они нас прикончат! Я не пойду! Я буду служить вам! Я вам пригожусь! Я буду ваш человек...

Пришлось поручить Сольера брату Франсуа, который принялся отпаивать несчастного помощника водой. Того и впрямь чуть не доканало солнце. В любом случае для переговоров с командой он не годился. Предстояло вести дело либо с Полифемом, либо с капитаном. Антони предпочел последнего. После бесконечных уверений в безопасности (и, похоже, не без тычка в спину со стороны Полифема) капитана удалось вытащить на палубу.

События последних сорока восьми часов привели капитана в состояние нервного расстройства. Всю спесь как ветром сдуло. Однако природная заносчивость мигом вернулась, стоило сказать, что его и команду отправляют на берег. Антони видел: дон Рамон по-прежнему считает его дураком и еле-еле сдерживается, чтобs не наобещать страшных кар немедленно по сошествии на берег.

Антони притворился, что торгуется.

– Я рассчитываю, что взамен вы представите мое положение сеньору Гальего, ну... в наиболее благоприятном свете, – сказал Антони наконец.

– Конечно, сеньор, конечно, со всей сердечностью, не сомневайтесь. Будьте уверены, я расскажу ему о вашем благородном и ласковом обращении. Клянусь честью.

– В таком случае, вынужден вам довериться. Вы сами видите, капитан, мое положение таково, что я всецело в ваших руках. Надеюсь, вы понимаете, что у меня с сеньором Гальего могут возникнуть трения.

– Доверьтесь мне. – Капитан против воли ухмыльнулся. – Удивляюсь, что вы не подумали об этом прежде. Но я постараюсь, – поспешно добавил он, видя, что Антони оскалился.

– Тогда пусть матросы сложат оружие на палубе и по одному спускаются в шлюпки. Вы, как человек чести, можете оставить себе шпагу. – Последний выстрел был нацелен ниже ватерлинии, поскольку свою шпагу капитан потерял утром, когда удирал из трюма. Он скривился, собрался было ответить, потом передумал и спустился в кубрик.

Прошло какое-то время. Несколько раз из кубрика долетал сдерживаемый смех. Довольно скоро команда начала выбрасывать на палубу разнообразные орудия убийства. Их торопливо собирали и уносили. Довольно долго шли пререкания из-за ружья, которое так и не появилось на палубе. Наконец, с ругательствами выкинули и его.

– Теперь поодиночке, – сказал Антони. – При первой же попытке...

Оборванные матросы потянулись из кубрика. Их отправляли поочередно то в один, то в другой вельбот и приказывали садиться на банки. Те, у кого ноги были перевязаны и кровоточили после прогулки по Хуановым битым бутылкам, выглядели особенно угрюмыми и одураченными. И выходящих, и тех, кто уже сидел в шлюпках, держали под прицелом пистолетов и ружей. В кубрике было двадцать восемь человек, на их погрузку ушло полчаса, тридцать самых напряженных минут в жизни Антони. Глядя на вынужденных сидеть без движения матросов, он не сомневался, что обе шлюпки нагружены чистой ненавистью. Полифем и капитан вышли последними. Полифем по-прежнему волочил за собой ядро на цепи, зато капитан отыскал себе длинную, не по росту, абордажную саблю. Он поймал Антони на слове, но, перелезая через борт, зацепился клинком. Даже его люди рассмеялись.

Прилив за это время сменился отливом, и нос корабля развернулся вниз по течению. У обеих шлюпок (первой командовал капитан, второй – Полифем) по сигналу обрубили швартовы. Отлив быстро погнал шлюпки от корабля. Их пронесло ярдов пятьдесят, прежде чем ошалевшие, усталые люди поняли, что происходит и расхватали весла. Над шхуной пронесся шквал победных воплей, реку возле лодок вспенили пули – Антони не успел этому помешать. Полифем выхватил непонятно откуда взявшийся пистолет и выстрелил. Пуля пробила кормовое окно. Вопли, проклятия и угрозы летели со шлюпок, когда те, яростно рассекая воду, неслись к причалу у загонов.

Антони рассчитал, что сразу они не вернутся. Он надеялся, что весть о смерти Гальего повергнет команду в замешательство, более же всего полагался на раздор между капитаном и Полифемом. Раздор этот обещал многое. Сам Антони решил занять оборонительную позицию. Шхуна в его руках, он может ждать. Он сплотит сторонников и сумеет отбиться от врагов. "Завтра, – думал он, – а за ночь на берегу может произойти почти все что угодно – завтра, возможно, мне удастся довершить начатое".

Какое счастье, что прилив сопутствовал им до конца!

Без сомнения, они многим обязаны искусству Джоми. Если бы пришлось встать на якорь ниже по течению и всю ночь держать команду в кубрике, неизвестно, чем бы это кончилось. Равновесие было слишком хрупким. А так, можно сказать, они проскочили – на приливной волне.

Но ждать не значит расслабиться. Надо быть начеку, не спать. Антони чувствовал, что предстоит быть безжалостным к себе и другим. И прежде всего – вдохнуть бодрость в соратников, которые от жары и усталости уже клевали носом.

Антони разделся и вылил на себя несколько ведер воды. Выпил стопку коньяку и закурил сигару, чтобы прийти в себя. Разбудил своих людей, предложив им еды и по чарке рома на брата. Велел Джоми и остальным натягивать абордажные сетки, сам же вместе с Али-Бонго занялся карронадой. Они перенесли к пушке порох, ядра и картечь. Шел отлив, "Ариостатика" потащила маленький якорь и отошла чуть дальше от берега. Маленький якорь подняли, бросили большой носовой, бушприт корабля развернулся против течения. Якорный канат потравили совсем немного, чтобы можно было поднять якорь в несколько поворотов шпиля. Однако пока тяжелый якорь держал крепко.

К пяти часам корабль был в боевом порядке. Натянули абордажные сетки, разложили тесаки, заряженные ружья и пистолеты. Подготовили фонари и факелы, на камбузе кипел большой котел. Антони и Али-Бонго потратили много времени, наводя карронаду на разные предметы. У нее был очень простой прицел и ручной подъемный винт. Наконец они снова накрыли заряженную пушку парусиной, но привязывать края парусины не стали.

Пора было снова подумать о гарнизоне. Антони залез в корабельный сундук и роздал всем новую одежду. Неграм-кру он презентовал по отрезу красной материи, а фулахам – обещанное добро. В дополнение он преподнес магометанам слиток свинца и форму для пуль. Он подарил Али-Бонго оставленные капитаном серебряные часы, а лоцману, порывшись в ящике, отыскал часы с кукушкой. Потом снова раздали рис и вареное мясо.

Пока все сидели на палубе (сказать, что они были довольны, значит выразиться слишком слабо), Антони весьма доходчиво объяснил, сколько выгод сулит им победа и какими бедами чревато поражение. Его первая в жизни речь изобиловала похвалами и содержала несколько холодных угроз в адрес тех, кто уклонится от боя или уснет на вахте. Когда в самом ее конце из лоцманских часов внезапно высунулась кукушка и пошла куковать, все покатились от хохота. Антони разделил команду на две вахты одной командовал Джоми, другой Али-Бонго – и все бодро двинулись по местам.

С берега лишь изредка доносились крики и собачий лай. Лай становился все громче и теперь захлебывался от волнения.

Оставив Хуана сторожить палубу, Антони спустился в каюту за подзорной трубой. Он нашел там брата Франсуа – монах ухаживал за Сольером, который еще не вполне оправился от последствий солнечного удара. Даже влетевшая в кормовое окно пуля не смутила священника. Брат Франсуа вышел вместе с Антони на палубу. Он не проявил ни любопытства, ни удивления, просто сел на стул и принялся разглядывать воду. Солнце садилось за кронами деревьев, озаряя ее багрянцем. Брат Франсуа молчал.

Антони гадал, о чем он думает. Какой он с виду никчемный! Может быть, отсюда и внешнее безразличие. Мощное, звериное буйство тропического пейзажа, казалось, противостоит брату Франсуа. В масштабе джунглей он казался незначительным.

Однако, наведя на берег подзорную трубу, Антони вскоре позабыл про сидящего рядом с ним человека. Расстояние от берега до корабля создавало драматическую перспективу. В подзорную трубу все, даже мелкие предметы, казалось четким, ясным и очень близким. Слышен был только собачий лай. Пес из-за чего-то ополоумел. Антони начал его искать, обводя подзорной трубой загоны на берегу и склоны холма. И он увидел.

И от этого зрелища у него перехватило дух.

.

Глава XXXVIII. Залп картечи

Пес – маленький, поджарый брехун – был привязан на веранде большого жилого дома в верхней половине склона. Он заливисто лаял и рвался с привязи. Причиной его ярости и возмущения был приближающийся отряд, который миновал загоны и теперь взбирался по холму к хозяйскому дому.

Дом был большой, крытый пальмовыми листьями. Выше на склоне суетились негры, мужчины и женщины – по-видимому, они выбежали с заднего крыльца, унося пожитки. Бегство было всеобщим и торопливым. На мгновение в дверях появился управляющий Фердинандо и тут же скрылся внутри дома. Потом вышел капитан и встал, скрестив руки на груди. Абордажная сабля по-прежнему болталась у него на боку. Передовые матросы сорвали с петель ворота и вся орава хлынула по дорожке к дому. Они остановились у самого крыльца. Пес захлебывался лаем.

Капитан, похоже, что-то говорил. Он отчаянно жестикулировал. По-видимому, слова его возымели действие. Он вытащил саблю. Между матросами разгорелась драка – на кулаках или на ножах, Антони не видел. Вдруг из толпы выступил Полифем. В руке у него был пистолет. Капитан выронил саблю и повернулся к двери. Антони увидел дымок, капитан упал. Через секунду до "Ариостатики" долетел звук выстрела. Нападающие, как осиный рой, устремились в дом. Пес окончательно взбесился. На дорожке перед крыльцом остались лежать два тела.

Звук выстрела заставил всю команду приникнуть к фальшборту. Через некоторое время из дома выскочили двое. Они бежали к загонам, следом гнались матросы. Антони не мог навести подзорную трубу, но, кажется, узнал в одной из бегущих фигур Фердинандо. Вторая, похоже, была женщина, молодая и очень проворная – она быстро оторвалась от преследователей и скрылась в прибрежных пальмах.

Мужчине повезло меньше. Он петлял между сараев возле невольничьих загонов, его с криками преследовали. Видимо, он спрятался, но его обнаружили, потому что крики зазвучали с новой силой. Потом все стихло. Кто-то из матросов еще бродил между лачугами, потом и они бросили поиски и побрели обратно к дому.

Отсутствие энтузиазма вскоре объяснилось. Из распахнутой двери сарая выкатили бочки. Их нагрузили на негров, и процессия двинулась вверх по склону к ставке Полифема и его банды. Сам главарь скоро появился на веранде, трупы оттащили с дороги, бочки вкатили в дом. Следующие несколько минут, судя по долетающим до корабля звукам, Полифем пинками забивал до смерти пса.

Удивительно, что визг несчастной собаки сильнее, чем все предшествующие события, объединил команду "Ариостатики" в ненависти к Полифему. Ни перипетии сражения на реке, ни вид крови и ран не шли в сравнение с тем, что они сейчас слышали. Антони вспомнил крики ребенка, которого затоптала французская кавалерия в Ливорно, и действие, которое они произвели на Туссена. Очевидно, именно звук, а не зрелище страдания сильнее всего трогает людей. Али-Бонго, который стоял рядом с Антони у фальшборта и вслушивался, сжал ванты так, что на руках у него вздулись вены. И это мусульманин, который считает собак нечистыми. Когда визг наконец прекратился, Антони почувствовал себя участником священной войны. Теперь и захват корабля, и намеченный на завтра штурм были оправданы морально. Хладнокровное убийство капитана казалось пустяком по сравнению с выматывающей душу смертью собаки. Для тех, кто смотрел с корабля, капитан умер беззвучно, и он был человек. Короче, Полифем недвусмысленно дал понять всем заинтересованным лицам, что порвал последние разумные связи с природой. Это касалось всех.

– Сеньор, – сказал Али-Бонго, – завтра мы заставим Одноглазого ответить за все перед Аллахом. Аллах слышит. – Он выразительно провел пальцем по горлу. Они с полным пониманием обменялись кивками.

– Ну, сын мой, как продвигается ваш замысел? – спросил брат Франсуа у Антони минуты две спустя.

– Отлично! – буркнул Антони. Он по-прежнему стоял, опершись о борт, и глядел на берег. Легкая ирония в голосе монаха пробудила в нем множество вопросов, которые он полагал дремлющими. Он уже собирался спросить брата Франсуа, не думает ли тот, что справился бы лучше, когда из-за сараев появились три человека и бегом устремились к пристани, возле которой покачивались оставленные без надзора вельботы.

Дикий вопль выше на холме возвестил, что они замечены.

От дома и от сараев до пристани бежать было почти одинаково, но трое беглецов получили хорошую фору. Однако на их беду вельботы были привязаны порознь. Беглецы еле успели прыгнуть в один и отвалить, когда преследователи высыпали из ворот в частоколе и кинулись ко второму.

Трое быстро гребли к кораблю. Их шлюпка уже далеко отошла от берега, когда Полифем и его банда, налегая на весла, бросились вдогонку.

Тем временем Антони и Али-Бонго сорвали с карронады парусину и судорожно пытались навести пушку на преследователей.

Это оказалось непросто. Они оставили дуло задранным слишком высоко. Ржавый подъемный винт не хотел поворачиваться. К тому времени, как они опустили пушку, преследователи почти настигли беглецов. Те неуклюже гребли тремя веслами. Похоже было, что их нагонят и возьмут в плен прямо на глазах у Антони и Али-Бонго. В ту минуту, когда пушка оказалась наведена на лодку Полифема, Антони сообразил, что у них нет зажженного фитиля. Он со стоном обернулся. Али-Бонго исчез.

С следующую секунду он появился из дверей камбуза, перебрасывая с ладони на ладонь горящий уголь.

– Держите наводку! – заорал он.

Антони снова взглянул в прицел. Лодка успела сместиться. Он наудачу повернул пушку. Али-Бонго бросил уголь в запальное отверстие.

Карронада с ужасающим грохотом откатилась назад.

Тучи водоплавающих птиц, крича, поднялись в воздух. Ядро взметнуло воду ярдах в десяти перед лодкой Полифема, едва не потопив команду в фонтане брызг, и рикошетом ударило в частокол. Громко затрещали ломающиеся колья. Несколько минут не было слышно ничего, только птичий гомон и женские вопли из разрушенного загона на берегу.

Антони не слышал вообще ничего. Он оглох. И тем не менее он смеялся. Все Полифемовы люди разом "поймали леща". Весла, казалось, цепляются за воду и рвутся из рук. Потом матросы вновь начали грести, на этот раз к берегу. Только бы успеть, пока на корабле не перезарядили ужасную пушку! Успели! Али-Бонго приплясывал от боли в обожженных ладонях. Антони был беспомощен. Как раз когда Полифем и его люди добрались до ворот в частоколе, первый вельбот зацепился за корабль. Трое измученных гребцов оказались метисом Фердинандо и двумя плечистыми неграми.

Антони приветствовал их, хотя и не услышал, что ответил Фердинандо. Тем не менее управляющий понравился ему с первого взгляда. Главный приказчик фактории Гальего держался с достоинством. Несмотря на желтоватый цвет кожи, невыразительные черты лица, женственные руки и ноги, он производил впечатление человека деятельного и разумного. Лицо у него было одновременно мужественное и утонченное, и он явно внимательно следил за своей внешностью.

Войдя в каюту, он первым делом умылся и пригладил темные кудри. Чистый белый костюм, который Антони одолжил ему взамен рваного, завоевал его сердце. Антони не понял этого тогда, но приказчика-метиса до глубины души растрогал ласковый прием со стороны белого человека, командующего на корабле. Это покорило его гордость.

Солнце село. Тьма, словно занавес, накрыла обступившие реку джунгли. В темноте на тысячи голосов кричали таинственные птицы и обезьяны, временами сквозь окна каюты проникал низкий рык. В каюте за вечерней трапезой сидели Антони, брат Франсуа и Фердинандо. За мысом ниже по течению Антони видел в небе дрожащий отблеск деревенских костров, и, когда к нему начал возвращаться слух, различил монотонный, но яростный барабанный бой.

Хуан нес на палубе неусыпный дозор и повторял, что на берегу все спокойно, только горят огни и временами из дома доносятся крики.

Фердинандо искренно присоединился к короткой застольной молитве брата Франсуа. Свое присутствие за этим столом он расценивал почти как чудо. Когда он вкратце пересказал, что произошло на берегу, остальные двое вынуждены были с ним согласиться.

Высадившись на берег, капитан оставил команду возле сараев, а сам поднялся к хозяйскому дому. Невозможно описать его разочарование, гнев и досаду при вести, что Гальего имел глупость скончаться два месяца назад. Управляющий сказал, что не видел ничего подобного.

– Странное это было зрелище, сеньор. Вообразите и мое состояние – внизу дожидаются одноглазый пес и его головорезы, в любую минуту они могут узнать, что Гальего мертв. Мы оба без слов понимали, что произойдет. Признаюсь, в ваш адрес было сказано немало резких слов. По вашей милости мы оказались в западне. Я предложил вооружить рабов и велел домашним слугам выносить ценности. Сеньор Гальего держал серебряные талеры в большом сундуке. Мы начали вытаскивать их с заднего крыльца.

...Тут мы и услышали, что они идут, сеньор. То ли кто-то сказал им про Гальего, то ли они увидели сундук. Не понимаю дона Рамона. Что за человек? Когда мы услышали крики и собачий лай, капитан от страха позеленел. "Это смерть!" – воскликнул он. Он начал блевать и заблевал полкомнаты. Он только перед этим выпил бутылку красного вина. Он упал. Потом встал и вытащил саблю. "Я не утратил честь!" – орал он. Я рассмеялся ему в лицо, прости меня, Господи. Он вышел на крыльцо и сложил руки на груди. Сеньор, он сказал матросам настоящую речь. Некоторые сражались на его стороне. Он погиб, как смелый человек. – Управляющий перекрестился.

– Что до меня, я не стал ждать. Услышав выстрел, я позвал из комнаты сестру, и мы побежали к ручью за пальмами. Дело в том, что после смерти сеньора Гальего у нас были определенные сложности. Многие из наших людей по ночам удирали в деревню. Поэтому я приказал отвести все лодки и каноэ в ручей и сторожить. Вот почему вас не встречали. Видите ли, я опасался возвращения "Ариостатики". Но все оказалось еще хуже, чем я предполагал! – Он тонкими пальцами пригладил кудри. – Гораздо хуже. Один дьявол знает, что за вакханалия будет сегодня ночью на берегу. Они выкатили ром, приготовленный на обмен – самый низкосортный. Много бочонков. Madre!

– Где сейчас ваша сестра?

– Полагаю, надежно спряталась, сеньор. Она умная девушка, не беспокойтесь, ее голыми руками не возьмешь. Кроме того, в загонах достаточно женщин. Пожар, вот чего я боюсь! Если загорится солома! – Он, задумавшись, поставил бокал. – Но кто вы такой, сеньор? И как здесь очутились? – Он опасливо взглянул на Антони.

Осторожно выбирая слова, понимая, как важно заполучить такого ценного союзника, Антони разъяснил свою позицию и происшествия в пути. Фердинандо весь обратился в слух. В глазах брата Франсуа Антони порой замечал чуть насмешливый огонек. Объяснять пришлось долго.

– Значит вы рассчитываете взять на себя руководство факторией? – спросил наконец Фердинандо.

– Поскольку сеньор Гальего умер, мне ничего другого не остается. К тому же, я уже в некотором роде принял на себя ответственность, разве не так? – сказал Антони.

Управляющий издал суховатый смешок.

– Разумеется. – Потом, немного бледный, но решительный, поднял глаза.

– А я? – сказал он.

– Вы останетесь управляющим, – отвечал Антони. – Я решил это уже некоторое время назад. Я вижу, что вы – джентльмен.

– Вы первый, кто мне это говорит! – воскликнул метис, наклоняясь вперед и глядя Антони в лицо. – Я этого не забуду!

Антони вышел на палубу, оставив Фердинандо беседовать с братом Франсуа. Он мысленно похвалил Хуана, который щедро накормил двух молодых негров, прибывших вместе с управляющим. Они сидели на корточках возле камбуза и ели рис из котла собственным роговыми ложками, которые обычно носили в волосах. Они улыбнулись Антони, он кивнул. Неплохое подкрепление! Теперь соотношение с противником – один к двум.

Ночь прошла относительно спокойно. Али-Бонго сменил Хуана на вахте. Управляющий рассказал много полезного. Он и впрямь оказался ценным человеком. Да, он родился здесь, в Бангаланге. Его отец был капитаном у старого сеньора Гальего. "Он был дворянин, сеньор, кастилец". О матери Фердинандо не упоминал, о сестре тоже. Антони дивился, что тот ничуть не встревожен. Будь это сестра Антони, например... или метису просто все равно? Луна встала очень поздно, красная и воспаленная за окутавшим деревья маревом. Стаи обезьян выли и ревели всю ночь. В Бангаланге неутомимые тамтамщики снова сменили ритм. Ах, эти барабаны! На берегу по-прежнему ничего не происходило, только светились окна в хозяйском доме, да временами слышались пьяные выкрики. Загоны оставались темными и молчаливыми.

Антони сходил вниз, принес Фердинандо плащ и одеяло. От реки тянуло промозглой сыростью, она проникала в легкие. Фердинандо упомянул малярию. "Вы вероятно, умрете от нее, сеньор. Все приезжие умирают, рано или поздно. Чувствуете запах леса? Я чувствую, только когда вспоминаю. Эти испарения проникают в кости. Очень странный год: дождей все нет и нет. Обычно льет по неделе кряду.

– Но вы-то выжили, – пробормотал Антони.

– Ах, я иное дело. Примесь... – Фердинандо скусил кончик новой сигары. Ему очень нравился свежий гаванский табак.

Антони тоже медленно затянулся. Табак не давал заснуть, и в то же время успокаивал. Откинувшись на стуле и закуривая четвертую сигару, он понял, как пристрастился к табаку. Здесь, похоже, это пристрастие станет еще сильнее. Здесь нельзя не курить. Немного коньяка тоже помогает – в такую ночь. Один-два глотка, разумеется, не больше. Он передал фляжку Фердинандо. Тот отхлебнул.

Брат Франсуа вышел на палубу с фонарем и полез в кубрик. Он пробыл там довольно долго. Потом опять прошел на корму.

– Идем, – сказал он, освещая фонарем задремавших Антони и Фердинандо. – Я хочу кое-что вам показать. – Нет, вам, сын мой.

Он жестом показал Фердинандо оставаться на месте. Антони пошел за братом Франсуа в кубрик. Монах нес фонарь.

Кто-то лежал на койке. Кровь на простынях была странная, фиолетово-багровая, почти черная, и отсвечивала. Еще страннее было, что волосы на голове по-прежнему темные, курчавые. Они как бы жили сами по себе. Лицо было такое мертвое повернутое к стене, пепельно-серое. Это был один из старейших матросов, однако сейчас на лице его было выражение почти детское. И при этом какое-то обезьянье. Нужна была жизнь, чтобы сделать его переносимым. Замерзший и не вполне проснувшийся, Антони испытал внезапный страх, отвращение перед бренностью.

– Кто это сделал? – спрашивал голос. – На самом деле это вы – такой, как вы. То же может случиться с вами. Бегите! Вас настигнет его судьба. Страшитесь! – и все время Антони знал, как ни пытался себя разубедить, что виноват. Мозг поспешил на выручку и стал показывать ему карту, нарисованную вытекшей кровью. Вот острова Зеленого Мыса, чуть восточнее большого фиолетового пятна. Пожалуй, слишком сердцеобразно для Африки, не совсем, природа редко... Фонарь качнулся, и тень закрыла спящего. Антони увидел, что брат Франсуа на него смотрит.

– Один из матросов, – машинально произнес он. – Не знаю. Наверно, они его бросили. Похоже, он был еще жив. Они должны были... Ко всем чертям! Вы считаете, что я виноват? – дозрел он до ответа. Взгляд священника подтверждал догадку. Брат Франсуа молчал...

– Ладно, а что я мог? Вы знаете обстоятельства. Я что, должен был ждать, пока они нас перебьют? А? – Он разозлился и в то же время расстроился.

– Чего вы добиваетесь? – спросил брат Франсуа.

– Я должен получить долг, – буркнул Антони. – Три корабля с товаром были...

– Взгляните на вексель, – сказал священник. Он поднял фонарь, чтобы снова осветить койку. С минуту они стояли молча. Фонарь потрескивал.

– Что проку об этом говорить! – сказал Антони и двинулся на палубу. Брат Франсуа его раздражал. Пусть похоронит мертвеца! Немедленно! Зачем оставлять напоминание? Антони разбудил Али-Бонго и объяснил, что делать. "Два ядра, парусина... Пока не рассвело". – Он был рад снова оказаться на палубе.

С берега доносились крики. Антони повернулся туда.

– Наверно, все уже перепились, – сказал Фердинандо, подходя и облокачиваясь на поручень. С полчаса они курили. Наконец дверь хозяйского дома распахнулась, и из нее вывалила орущая ватага. Зажгли факелы и гурьбой хлынули вниз по склону. Тени зловеще плясали на воде. Карнавальная процессия с горящими ветками, пошатываясь, спускалась с холма. Потом остановилась. Послышались хриплые выкрики – похоже, люди на берегу спорили. Что-то происходило. Вроде бы они тащили телегу. В свете факелов поблескивал металл. На середине склона произошла заминка. За крышей сарая не было видно, что там такое. Взобравшись до середины вант, еле-еле удалось заглянуть за крышу сарайчика. Разглядеть, что там делается с такого расстояния и при дрожащем свете не было никакой возможности.

Вдруг в ночи вспыхнуло багровое зарево. Ядро с визгом пронеслось в такелаже. Пощечиной прогремел выстрел. На берегу клубился подсвеченный факелами серный дым. До корабля долетели торжествующие вопли.

– Madre de Dios, – выговорил Фердинандо. – Это пятифунтовая пушка для салюта. Гальего держал ее в сарае.

Теперь от загонов доносились яростные выкрики. Вновь зловеще громыхнула пушка. Над головой хлопали, разрываясь, тросы, с треском упала фок-мачта. На холме победно вопили. Выстрел был и впрямь удачный.

– Вниз! – заорал Антони.

Незачем подставлять людей под ядра.

– Скорее всего, в темноте они больше в нас не попадут, сказал он Фердинандо, когда они вместе спускались с вант.

– Да, но, с другой стороны, нам их не достать, – отвечал управляющий. – Вы же видели – они за сараем.

Антони, Фердинандо и Али-Бонго собрались вокруг карронады. Сарай полностью закрывал от них противника, видны были лишь отсветы факелов.

– Можно выстрелить поверх крыши, сеньор, – предложил Фердинандо.

– Нет, боюсь, ядро пролетит у них над головами. Видите – их ядро перелетает через крышу, а нам их без мортиры не достать. Длинные пушки не дают нужного угла.

Ядро отскочило от воды и рикошетом пронеслось над шхуной.

– Один на белегу, он тьезбый, – спокойно сказал Джоми, подходя к обескураженным артиллеристам.

Они сухо рассмеялись.

– Что будем делать, Джоми?

– Ждать утло. Утлом свет, – сказал немногословный лоцман, заворачиваясь в одеяло и садясь у фальшборта.

Совет представлялся разумным. На рассвете можно будет, если понадобится, встать на якорь ниже по течению. Неуютно было сидеть, сложа руки, но опасность наскочить на мель в темноте представлялась еще худшей.

Пальба некоторое время продолжалась, потом смолкла.

– Думаю, до рассвета еще полчаса, – сказал Антони.

– Побольше, сеньор, – отвечал Фердинандо.

Тут он вскочил. Дрожащее оранжевое пламя осветило берег.

– Они подожгли лодочный сарай! – закричал управляющий. – Порох!

Желтое пламя лизнуло солому, осветив воду и явив черный силуэт "Ариостатики". По ее палубе метались длинные тени. В сарае загорелась бочка со смолой, яростные языки пламени взметнулись еще выше. Отблески плясали по всему затону.

– Подымай якорь, Хуан! – орал Антони. Команда повскакала с мест. Как ни странно, с берега еще не стреляли.

– Они ждут, пока станет еще светлее, – сказал Фердинандо. В ответ грянула пушка.

Сперва никак не могли установить вымбовки на шпиле. Потом наконец над водой разнеслось "щелк-щелк" убираемого якорного каната. В ту же минуту над крышей сарая взвился столб пламени, фонтаном рассыпались искры. Вся набережная озарилась. Причал и невольничьи загоны виднелись ясно, как днем, окруженные синей темнотой.

Вдруг большие ворота на пристани распахнулись, несколько матросов выскочили и принялись палить по шхуне из ружей. Они целили в людей у шпиля. Пули ударяли вокруг. В сарае рухнула балка, искры взмыли снопом.

– Подсобите, сеньор! – закричал Али-Бонго.

Антони бросил шпиль и побежал помочь Али-Бонго с карронадой. На бегу он обернулся. Матросы выкатывали в ворота пушку.

– Аллах, Аллах! – кричал Али-Бонго. Он запихивал в карронаду всякую дребедень из менового сундука: медные кольца, пуговицы, ножи, музыкальную шкатулку. Она заиграла: "Richard, o mon roi".

– С дороги, тащи огонь! – Антони наводил карронаду на ворота. Матросы суетились вокруг пушки, черная, копошащаяся людская масса, освещенная роковым заревом. На этот раз фитиль был готов. Антони раздул его. "Richard, Richard, o mon..."

Пушка на берегу и пушка на корабле выстрели одновременно. Щепки полетели от фальшборта. Антони ощутил на щеке поднятый ядром ветер. Однако видел он лишь то, что происходило на берегу.

В воротах загона волна цепочек, безделушек, медяшек свистящей косой прошлась по толпе.

Ни звука, только треск огня. Все, остолбенев, смотрели на берег. Алая рука взметнулась в небо из сарая; громовой раскат, протяжный рев. Весь сарай с гудением взлетел на воздух.

В яростной пороховой вспышке Антони увидел всю факторию Гальего словно при свете молнии: длинные сараи и нависшие над ними темные пальмы, хозяйский дом с широким крыльцом, черные, заросшие джунглями холмы.

– Мое! – вскричал он.

Темнота сомкнулась: искры и шипящие головешки сыпались в затон. Воздух перед рассветом был прохладен. Антони задышал с обычной частотой. Она нарушилась лишь на время. Жизнь продолжается на новом месте. Что такое быстрые события? Всего лишь интерлюдия. Покуда легкие и сердце работают, человек живет. Продолжает жить. Теперь он, наконец, хозяин. Пусть новый день наступит быстрее! Он наклонился через борт, глядя на берег.

На баке "Ариостатики" брат Франсуа читал заупокойную службу. Раздался плеск. Антони повернулся и пошел вниз. Что бы ни происходило, человек должен спать. "Завтра, завтра"?

Глава XXXIX. Взгляд из фактории

С крыльца «хозяйского дома» фактории Гальего открывался прекрасный обзор. Дом стоял на холмах, выше самых высоких деревьев на прибрежной равнине. По вечерам солнце блестело на далеком серебре Атлантического океана, окаймлявшего западный горизонт. Сюда, на возвышенность, долетал с моря ночной бриз; именно это и делало факторию пригодной для белого человека.

Южнее примерно на милю раскинулась приливная заводь: здесь Рио-Понго разливалась, и, когда прилив сменялся отливом, на ее поверхности возникали медленные водовороты. Дальше глаз скользил – только не в полдень, когда блеск воды в затоне ослеплял – по мангровым зарослям низкого узкого мыса, в которых гнездились ястребы, к широким плесам и болотистым островкам вокруг Бангаланга.