Текст книги "Антони Адверс, том 2"

Автор книги: Герви Аллен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 27 страниц)

На следующее утро Калпе и Альба, два бессмертных столпа, возникли впереди, возвышаясь над остальными горами. Шторм выдохся, но белые барашки волн бежали в пролив. Бригантина прошла мимо британского военного корабля, который без стеньг, под одними нижними прямыми парусами враскачку полз к Гибралтару. Волны пробегали вдоль его бортов, то обнажая медную обшивку, то дохлестывая до третьего ряда пушечных портов, время от времени окатывая корабль пеной. "Вампаноаг" проскочил у него за кормой в узкий пролив, ограниченный с обеих сторон горами. Ветер был по-прежнему попутный.

Они ворвались в Атлантику, и тут же их нагнал дождевой шквал, последний отголосок стихающего шторма. Редкое собрание радуг возникло и растаяло над горами Танжера. Сухопутные птицы прилетали и садились на мачты. Чайки сварливо кричали вслед кораблю, пока не прилетел сокол и не разогнал их.

– Голондрина, сеньор, – сказал, обращаясь к Антони, матрос-испанец, поднимая с палубы усталую птицу и согревая в ладонях. – Из моей страны, вон оттуда. – У матроса было молодое, пылкое лицо, чуткие пальцы подрагивали над птицей. Антони пожалел его. Матрос, опершись о фальшборт, глядел на белые горные деревушки. Вдруг он указал на маяк в окружении красных черепичных крыш, апельсиновых деревьев и голых холмов. Он снял красную, обшитую бахромой шляпу, глаза его засверкали.

– Мой город! – вскричал он. – Тарифа. Пардон, сеньор. Ах, девушки моего города. Вот где истинная gracia. Вы не видели андалузских женщин? Нет? Значит, вы не видели настоящей красоты! – Он склонился над птицей. – Видите, головка у нее маленькая, но мудрая, сеньор. Ей хватит ума улететь домой. El saber nunca ocupa lugar^[1].

Лети, голондрина, к маленькому домику у башни, – прошептал он. Дальше Антони не разобрал. Матрос улыбнулся и подбросил птицу в воздух. Она сделал круг и полетела к Испании.

– Последняя оконечность Европы! – вскричал матрос, простирая руки. – Мой город! Ты возвращаешься, ласточка, а я, я, Хуан Гарсиа, отправляюсь на Кубу, где нет graciosas. Аh, adios, hermosa, bendita sea la tierra que tu pisas^[2].

– Здесь и впрямь очень красиво, – сказал Антони, глядя вслед улетающей птице. – Европа, древняя и величественная.

– Si, si, senor, si, si! – Лицо молодого матроса засияло.

– Отбой, луковица, – сверкнув голубыми глазами из-под насупленных бровей, прикрикнул от штурвала Коллинз.

Матрос помрачнел. Он с величественным видом повернулся к Антони.

– Senor mio, le beso a usted la mano; y si hay algo en que le peudo servir tiene usted – aqui! ^[3]

– Отставить! – прогремел Коллинз, но юноша прошел вперед, не обращая внимания на старшину.

– Не позволяйте им себя дурить, мистер Адверс, – предостерег Коллинз. – Я вам говорю. От этого отребья так разит чесноком, копченая селедка домой улетит, не то что птичка. За песо он вонзит вам кинжал в спину.

– Прекрасное утро, не правда ли, Коллинз? – сказал вдруг Антони, глядя Коллинзу прямо в глаза. – В такой день я горд быть старшим офицером на корабле. Слышали когда-нибудь такое, Коллинз?

Бичуя гневным словом день и ночь

Народы, власть и жалкий труд людей.

Это о вас, Коллинз?

– Не совсем в точку, не день и ночь, сэр. – Коллинз переложил за щеку табачную жвачку. – И уж конечно, не старшего офицера на корабле в такое прекрасное утро.

Он потянул себя за вихор. Они переглянусь и рассмеялись.

– Ну и отлично, – сказал Антони. – Отлично, – и пошел вниз. Коллинз тихонько присвистнул, но уже не из суеверия, согласно которому свистом можно вызвать ветер. Они в открытой Атлантике, и к единственному человеку, умеющему обращаться с секстаном, стоит проявить уважение. Чуть позже на палубу вышел капитан Джорхем и оглядел горизонт в подзорную трубу. Ноги его вели себя независимо, и это был плохой знак.

Другим дурным знаком были марсели английского конвоя, движущиеся по направлению к Кадису. Капитану Джорхему отнюдь не улыбалось подвергнуться досмотру. Он быстро оторвался от конвоя, сполна используя каждый квадратный ярд парусов.

Парус за парусом распускался над бригантиной. Лисель-спирты подняли и выстрелили. Отдали кливера. Над бом-брамселями подняли трюмсели и поставили любимое детище капитана – балун. Когда корабль кренился, большой парус немного трепетал. Шкипер сидел на фальшборте и приглядывал за парусом. "Выводи руль", и потом "Держи полнее", – говорил он рулевому. – "Так держать".

– Есть, – отвечал матрос, нервно перекладывая за щеку жвачку.

"Янки-шкипер вниз по реке", – мурлыкал капитан, машинально похлопывая фальшборт.

– Ну, старушка, вот ты и выползла, как блоха, на всемирное пузо. Между тем, где мы сейчас, и Бермудами только открытый океан. Развиднелось, мистер, так что смотрите сейчас, пока не поздно. На юге мыс Эспартель, а к северу от конвоя – Барбате. Мы на середине входа в пролив, и это аккурат тридцать шесть градусов северной широты, шесть градусов восточной долготы. Можете отметить на карте и считать исходной точкой своего плаванья. Проложите курс на запад от Азор, скажем, градусов тридцать два – сорок. Если увидите Корву, возьмите северо-западней. Примерно там в это время года вас должен подхватить пассат, а дальше любой болван дойдет до Вест-Индии. Идите с попутным ветром, удирайте от любого паруса и не лезьте на рожон. Я... мне хватает своей головной боли. Я ухожу вниз, и не зовите меня, разве что за вами будет погоня или задует основательно. С глаз долой из сердца вон – и оставьте меня с Богом!

Он с окончательным щелчком сложил подзорную трубу и, слегка пошатываясь, крабом сполз по трапу.

– Похоже, старый Штормяга подал в отставку, – сказал Коллинз, когда капитанские плечи исчезли в каюте, куда следом пробежал Филадельфия. – Мы с вами на кофие и "собачьем носе" мимо Азор не пройдем, если не хотим пристать к какому-нибудь пальмовому островку. Помню, как-то в Тихом океане нашла на шкипера та же напасть. Месяц нас мотало, что твой ковчег, и ни один голубь не вернулся. И шкипер хмель-Ной. – Коллинз хохотнул, мрачно прикрывая один глаз. – Ну так вот, что бы вы думали, под конец он протрезвел и провел нас вокруг мыса Горн.

...Мистер Адверс, я знаю шкипера, как облупленного, я плаваю с ним с восемьдесят второго, – продолжал Коллинз, немного смущаясь тем, что обсуждает капитана. – Он будет пить до самой Гаваны. Корабль остается на меня и на вас. – Он в раздумье прошелся по палубе.

– Ну... – Он еще походил и подтянул штаны.

– Ну, что если вы оставите мне палубу, а я вам навигацию, кроме бросания лага, отметок на курсовой доске и такого прочего? Я спрашиваю вас, потому что теперь вы первый помощник кроме шуток.

– Вы хотите, чтобы я приказал? – спросил Антони, любуясь на мудрого седого петушка в щеголеватом шелковом платке на загорелой шее и с серебряным свистком в кармане.

Коллинз кивнул.

– Ладно, командуйте палубой, – сказал Антони. – А я, надо надеяться, смогу определять координаты. Вы ведь знаете, секстан у меня свой.

– И то хлеб. – Коллинз потянул себя за вихор. – Я рад, что вы понимаете что к чему, мистер Адверс. Но вот вполне ли? Давайте-ка избавимся от лишних ушей и я расскажу начистоту.

Он подошел к штурвалу и, отослав матроса на бак, сам стал править кораблем, используя всякий порыв, всякое изменение ветра. Потом, уступив место Антони, стал учить его, не убирая одну руку со штурвала.

– Тут надобно чутье, и оно приходит не враз. Ровнее, сэр. Надо постоянно уравновешивать давление. Если вас развернет к ветру под всеми парусами, как щас, пишите пропало. Все реи оторвет. Да, и за шквалами присматривайте. Маленькое облачко на горизонте и вода пенится под ним – жди беды. Вот ужо, шкипер уединится со Всевышним, как обещался, я парусов поубавлю. Тише едешь – дальше будешь, особенно когда матросов наперечет. А вобще-то старушка у нас ходкая!

Чувствуя корабль, словно держал его между ладоней, Антони стоял, зачарованный, обратившись в зрение, слух и осязание, глядя, как несется назад серое море, внимая плеску и журчанию за кормой. Море говорило о своем в лад тихому голосу, который продолжал:

– Значится, я говорил, когда отослал матроса на бак – а у каждого матроса, да будет вам известно, глаза и уши на затылке, я говорил, нам в общем-то не до шуток. Дело такое. Шкипер запил. Он будет пить, пока не допьется до горюцинаций. Никаких зеленых чертиков. К нему приходит мертвая дочка. Он ее слышит. Так вот, матросам про это знать не след, а то они начнут ее видеть. Я-то знаю. Это наш надцатый рейс со шкипером.

...Он занятный человек. Лучшего шкипера свет не видывал. Сделал состояние, а то и два на рейсах в Кантон. Взял жену, построил домик в Сичуэйте – с башенкой и все такое. Думал осесть на суше. Ну так вот, они потеряли единственную дочку, три годика ей было. С той поры он начал закладывать за воротник. Говорят, душа девочки осталась в доме. Вобщем, жить там никто не живет. Ну, не знаю. Суть в том, что они с женой подняли якорь. Раз он оставил ее и ушел в море, и вот после того я и услышал, как он говорил ей, что, дескать, слышит дочкины шаги. Так или иначе, миссус не захотела оставаться дома, а он пропил свои денежки, или потерял на каких-то спекуляциях. "Вампаноаг" – все, что у него осталось, потому как дом ни продать, ни сдать. Многие шкипера смеются, что он таскает за собой свою хозяйку, но верьте мне, без нее ему совсем худо, и заботится она о нем, дай Бог каждому. И хоть она и не говорит, но я думаю, страшно ей оставаться одной.

...Ну вот, теперь вы все знаете. Я сказал вам заниматься солнцем и картами, но вам придется приглядывать и за каютой, мистер Адверс. Это будет тяжеленько. Старик должен оставаться внизу! Поите его, ублажайте. Если он выйдет на палубу, начнется катавасия. Подождите, пока он начнет слышать малышку. Топоток по палубе, мистер Адверс. Дальше уже забота миссис Джорхем. Она знает, что делать, когда самое худшее останется позади. С каждым днем все меньше выпивки, за этим она проследит. Что до меня, я доведу корабль до Гаваны, если вы пособите с широтой и долготой. Ну, а теперь уступите-ка мне место.

Он встал к штурвалу и расправил плечи, словно чувствуя на них тяжелую мантию ответственности.

– Сверни этот трос, увалень, – заорал он на англичанина, который устроился возле камбуза на перевернутой бадье. – И вали на бак! Шагай веселее! Ты мертвый от щиколоток до макушки и пятки твои спят! Думаешь, можно садиться задницей на бадью и притягивать к днищу ракушки? Пошли своего приятеля к рулю.

Матрос поплелся на бак, шаркая босыми ступнями. Антони спустился вниз. Теперь, когда он знал, чего в каюте ждут, она показалась ему еще более зловещей.

Когда он через несколько часов вышел на палубу замерить высоту солнца, то увидел, что Коллинз убрал часть парусов. Не было ни трюмселей, ни бом-брамселей, исчез балун. День был ясный, замер Антони взял легко.

– Забыл сказать вам, что черномазый в курсе, – сказал Коллинз, проглядывая цифры. – Он у них десять лет. Они его купили. Не поймите неправильно, мистер Адверс, что я рассказал вам про шкипера. Я не сплетник. – Он взглянул на Антони немного встревоженно.

– Поверьте, я все понял правильно, – сказал Антони.

– Тогда не будем говорить об этом без нужды. Ну, что у вас сегодня получилось? – Они склонились над картой, вполне понимая друг друга.

Серьезность их работы, доверие и симпатия опытного моряка понуждали Антони несколько раз проверить и перепроверить выкладки. Впервые он делал нечто самоценное, нечто, содержащее в себе и промежуточный, и окончательный результат. Над столбиком цифр Антони забыл обо всем остальном. Нигде не вспыхивала даже маленькая радуга игры. На этой почве он сошелся с Коллинзом. На этой почве он сможет сойтись со многими достойными мужами. "Со многими другими достойными мужами", – поправил он себя.

Он – мужчина, муж. "Господи! – думал он. – Я повзрослел! Какая удача, что мистер Бонифедер подарил мне этот секстан! Какая забота с его стороны!" Впервые он увидел старого джентльмена с совершенно новой точки зрения, увидел неутомимого труженика. "Я – его наследник!" Антони преисполнился множеством похвальных намерений. На карте Атлантического океана он отметил точные координаты места, где достиг зрелости.

Глава XXVIII. Семя чуда

Течение времени в длительном путешествии, как Антони вскорости обнаружил, измеряется не корабельными склянками, не хронометром, ни даже сменой дня и ночи; его протяженность определяется как смена настроений под влиянием погоды и широты. Заметил Антони и другое: этим же настроениям подвержен корабль как личность, наделенная известной волей, личность, которой желательно потакать, а не указывать. Например, взбудоражено-озабоченное настроение, в котором отплывали из Генуи, улеглось и сменилось спокойно-привычным, длившимся до шторма. Потом от побережья Триполи до точки к юго-западу от Гибралтара их гнал шторм. Конечно, они быстро покрыли большое расстояние, но небеса нависали свинчаткой, корабль мотало из стороны в сторону, дождь, брызги, перехлестывающая через палубу вода затрудняла движения. Всем было сыро и неуютно. Все засучили рукава и преисполнились суровой решимости.

Однако стоило свернуть на север, как весь корабль преобразился. Ветер свистел негромко и весело. Бригантина неслась вперед, порой притормаживая станцевать и плеснуть, играючи, водой. Воздух был свеж, солнце сияло. Печаль растворилась. В корабельном журнале можно было бы отметить некоторую деловитую беспечность и счастливую самоуспокоенность. По мере продвижения на восток воздух теплел, становился вязким и навевал леность. Ветер спотыкался. Возле Азорских островов в конце июля человек движется подобно кораблю – с неохотой. А ведь они еще не добрались до бодрящих пассатов. Ласковые порывы южного ветра налетали с левой скулы.

Между тем – время и состоит главным образом из таких "между" – свободный от обязанностей по судну, кроме прокладки курса, Антони нашел время перерыть сундук и изобрести для себя времяпровождение столь приятное, что это даже его тревожило. Мадонну он оставил спеленутой. Под плащом, куда велел заглянуть мистер Бонифедер, обнаружился тугой парусиновый сверток со ста гинеями. Там же был деревянный ящичек с томами in-quarto, которые мистер Бонифедер специально для него отдал заново переплести в телячью кожу. Их Антони и начал поглощать, от Ариоста до Яна Гевелия.

Он мог читать, сколько заблагорассудится, и обдумывать, хоть полдня. Течение событий остановилось, не надо было знакомиться с новыми людьми, приноравливаться к ним, теперь у Антони было время думать о бытии вообще, сортировать и расставлять по полочкам, выяснять причины и следствия; оценивать.

Прошлое лежало перед ним в обозримой перспективе, из которой можно выбирать. Ему казалось, что там он видит себя, каков он есть. Он стал воссоздавать себя таким, каким бы хотел быть. Отсюда обещания и зароки, сердечная боль и томление, сожаления, надежды, порою слезы и чаще смех в тени шлюпки, под убаюкивающее движение корабля, под звуки воды и ветра, когда исчезает время. В ту пору Антони познал все печали и радости относительного одиночества.

Кое-что он в себе осознал и не принимал больше как данность. Кое-что он хотел бы в себе изменить. Например, неумение разделить свое восприятие внешнего мира и сам мир. Может быть, это оттого, что чувства его так яростно и в то же время нежно набрасываются на вещи и переплавляют их образы во что-то иное? И если дело в этом, то как же воспринимаемый мир, как события в нем соотносятся с происходящим вовне? Что он может считать реальностью? Какой мир принять? Можно ли отыскать приемлемый компромисс?

До сих пор он знал лишь одно место, где эти миры соприкасаются. Это нечто, идеальное или действительно существующее, олицетворяла для него мадонна. Теперь он понимал, что лишь по стечению обстоятельств именно в ней, в конкретном ее изображении видит он образ существа, соединяющего в себе внешний и внутренний миры. Что-то должно управлять жизнью и реальностью, впечатлением и фактом, человеком и природой. Это что-то было ему родным, словно частью своей обитало в нем. И тем не менее он – часть природы, тем не менее вокруг – мир материальный. Его шатало не только от качки, когда он пытался это постичь.

Он больше не смущался, что его образ средоточия внешнего и внутреннего миров лежит в сундуке, замотанный тряпьем. Может быть, это нелепо, а может быть и нет. Удобно иметь некое зримое изображение того, в чем нуждаешься. Не надо воспринимать его слишком буквально, можно посчитать привычкой, опорой, к тому же, как говорил отец Ксавье, этот образ, возможно, несет в себе дальнейшее свое развитие.

Это очень древний образ, человечество вынашивало его тысячелетиями. Если попытаться создать новый, наверно, он будет математическим. Антони это пугало. Почему? Цифры выражают голую мысль. Жизнь – больше мысли, ибо есть еще чувства. Цифра цифр – ноль. Так что математическая мадонна была бы еще нелепей мадонны глиняной. К математическому образу нельзя подобрать даже местоимения. Слово?

Может ли он подобрать слово? Возможно. Это было словом. "В начале было Слово". Ах, он почти и забыл. Слово? Но об этом написал человек? Или Бог? Положим, Бог, но как в таком случае понимать написанное? Человек должен это понимать. И слово должно что-то означать. Итак, слово не имело образа. Оно, Слово, не имело Образа! Почему сказано так: "В начале было Слово, и Слово было свет"? При чем тут свет? В тени шлюпки Антони встал и молился, чтобы ему понять. Он искал наощупь, влекомый неодолимой потребностью знать все; все в одном.

Все в одном! Тут был какой-то проблеск надежды. Антони пытался выстроить все, уже продуманное. Он пытался свести это воедино и двинуться дальше. Чувства его так напряглись, что он вдруг перестал мыслить последовательно, логично. Все смялось, наложилось в бесцветном, беззвучном постижении, которое не надо было формулировать фразами. Антони понял, почему Слово не имеет образа. В нем встречаются предметы и то, что их отражает. "Оно есть" живо, и означает "Я есмь".

Это открытие сопровождалось напряженной экзальтацией, восторгом и разрядилось вспышкой. Антони стоял, опершись на шлюпку, обессиленный, с закрытыми глазами. Ослепительные огненные фигуры плыли перед глазными яблоками, словно он смотрел на солнце. "Должно быть во мне некое малое подобие силы, которая объединяет миры внутренний и внешний. Или я погиб". Огненные полосы на его сетчатке начали выстраиваться в узор, подобный небу над головой мадонны... "Опять этот образ, снова он!" Антони открыл глаза и, давая им роздых, поглядел на море.

– Если солнце слепит, надо носить козырек, – сказала миссис Джорхем, которая, оказывается, сидела рядом и наблюдала. Конечно, он глубоко ушел в себя, но и она, должно быть, вынесла свое кресло-качалку совсем неслышно. Наверно, она сидит здесь давно. Антони стало неприятно.

– Это не солнце, – сказал он.

– Ох. – Она перестала качаться и поглядела на него. – Привиделось что ли? Вот уж не думала, что и с вами эта напасть.

– И со мной, миссис Джорхем, – отвечал он немного вызывающе.

– Хм, – пробормотала она. Его раздражал этот допрос.

– Господи! – Обождите, еще слышать начнете, – сказала она, роняя вязанье.

Ах да, она же слышит. У этой женщины своя напасть. Антони вспомнил. Она подняла вязанье.

– Успокаивает. – Она показала большой носок на спицах. – Вроде как овец считать. Вы бы и правда попробовали считать. Мне очень жаль вас, мистер Адверс, честное слово.

– Спасибо, миссис Джорхем, – сказал Антони. Но она не отставала.

– Хотите подержать клубок? – спросила она. Он помотал головой.

– Так худо? Но я знаю кое-что получше вязания. Идемте вниз, я покажу вам свое рукоделие.

Сперва он не хотел идти, но миссис Джорхем смотрела выжидательно. Антони посмеялся над собой и пошел. В конце концов с чего бы ему, Антони Адверсу, заноситься? Не он ли видел вчера во сне, что ложится в постель с мисс Флоренс Юдни? Он видел ее, как живую. Флоренс! Он трогал ее бедра. Округлые и гладкие. Он и сейчас мог бы ощутить ее рядом. Такую мягкую... может быть, он действительно взглянет на рукоделие миссис Джорхем. Как бы там ни было, она уже распаковывала корзинку.

"Какие удивительные существа женщины!" Корзина была доверху забита изящными вещицами: лоскутное покрывало собрано из малюсеньких шелковых треугольников, простегано крохотными стежками, детские одежки, кусочек кружева на булавках – паучок на паутинке. Какой узор, тончайший, и впрямь паутинка! "Делается простыми брюссельскими стежками", – сказала миссис Джорхем. Еще детские одежки, чепчик, вышитый миниатюрными фиалками – должно быть, на куклу. Хотя, кто знает. Дети бывают такие маленькие. Салфетки с рдяными розами и желтовато-бурыми листьями. Кукольные платьица, и вправду кукольные, аккуратно подрубленные. Должно быть, их подрубали в Лилипутии. Сорочки капитана Джорхема с обметанными петлями и монограммой "Э.Дж" на воротнике.

– Чудесно! – (Какой прекрасный способ забыть Бога! "Вначале было Слово", – звучало в мозгу. Ладно, потом. Посмотрим на рукоделие).

Миссис Джорхем надела на палец истончившийся серебряный наперсток и начала рыться в прелестной маленькой корзинке с ленточками, из-под крышки которой выглядывали круглые глаза ножниц. Она выбрала несколько квадратных лоскутков и начала внутренний монолог об искусстве шитья, который Антони дозволено было подслушать. Это может быть даже занятно, если бы вникнуть...

"И Слово было Бог". Ах да, он совсем забыл. "Слово было Бог". Здесь появляется личность, образ Божий. Это Бог сказал: "Да будет свет". И стал свет. При чем тут свет? Ради всего святого, Антони, неужели ты не можешь выслушать бедную женщину? Она говорит. Слушай... слушай.

– Шить – это навроде как играть на клавикордах. Надо приноровиться. Вот иголка и вот нитка. Некоторые стежки похожи на ноты. Когда навостришься соединять их вместе, не думая, тогда начинаешь получать удовольствие. Тогда играешь мелодию. Похоже на музыку, правда? – Она показала наволочку. – Научилась этому в Кантоне. Бабочки одинаковые, что с лица, что с изнанки. Стебельки вышиты цветным мулине. Правда, похоже, что они растут? Я делала образчики, но это слишком просто. Тамбурный шов хорошо выглядит на шерстяной ткани. Но я люблю накладную вышивку с гладью. Контур шнурочком, внутри украшающие швы, а фон можно сделать с узором "за иголку". Некоторые ставят портновский утюг или швейку, но я просто держу руки вот так. Смотрите! – Иголка заплясала в ее руках, цветы начали распускаться.

"Но при чем тут свет? – не унимался голос. – Тысяча чертей, узнаешь со временем, – отвечал Антони себе. – Миссис Джорхем говорит".

– Вы когда-нибудь задумывались, сколько на свете швов? Смотрите, я вам покажу образцы. Вот шов "вперед иголку". Ему научаются все, даже дети. Теперь "за иголку". Отсчитываете шесть ниток, вытягиваете иголку, втыкаете на три нитки назад и протягиваете под следующими шестью. Быстро получается. Вот так! – (Иголка, казалось, пожирает ткань). – Справа налево, наоборот делают только дурные или китаезы. Вот подрубочный шов. Надо научиться сгибать ткань. Вот простой рубец, а вот узорный, который перехватывает через край, а вот петельный шов. Надо еще знать, как закрепить нитку. Этот лоскуток готов. Дайте мне те два.

...Вот косой старинный шов, вот прямой старинный, вот запошивочный. Теперь дайте мне большой лоскуток. Люблю делать сборки. – Она мелко сложила ткань и заскользила иголкой по крохотным волнам так быстро, что Антони видел лишь мелькающее острие да нить. – Теперь тянем. Ведь правда мило? Можно соединить сборочки по две или по четыре. Я делала так занавески в кукольный дом для... – Он замолкла. – Ах ты, сломала иголку. Дайте мне другую, потолще. Я покажу, как пришивается тесьма, но сперва придется пороть...

– Пороть? – Капитан Элиша проснулся и поднял голову от стола. – Порки как раз и не хватает! Это ты заманиваешь ее на корабль своими кукольными одежками. Я знаю. Если бы не ты, она бы от нас отстала. Она хочет к матери. Ты превращаешь каюту в детскую. Меня не проведешь. Я знаю, не Эбнеровым мальцам это шьется. Ты шьешь для нее. Где кукла?

Он встал и принялся затравленно озираться.

– Уймись, Элиша, без тебя худо. Ты сам умолял меня отправиться с тобой. И я предупреждала тебя, чем это кончится. Я говорила тебе. Разве нет?

– Да, женщина, я не виню тебя в ее смерти. Но зачем ты подманиваешь ее куклой-то?! Меня это доканывает. Дай выпить.

Он вдруг оцепенел.

– Господи! Что там на палубе?!

– Уронили конец троса, капитан Джорхем, – сказал Антони. Наверху происходила какая-то суматоха. На корме тянули шкоты.

– Ветер меняется, – сказал капитан Элиша. Он двинулся к двери, потом отпрянул назад. – Идите вы, мистер. Идите, командуйте. Вот вам и пассат. А моя главная беда здесь. – Он рухнул на стул. Миссис Джорхем торопливо принялась смешивать ему грог. Антони выбежал на палубу, радуясь, что жуткое наваждение осталось позади. Корабль уже развернулся и шел на запад с устойчивым ветром. Пассат, наконец-то пассат!

– Теперь на долгие-долгие дни у нас впереди лишь только открытый океан, – сказал заметно повеселевший Коллинз. – Ну, навроде как все в порядке. Удивительно, только задуло, и сразу чувствуешь себя другим человеком. Несколько минут назад рубаха липла к спине, а сейчас, гляньте! – Он повернулся лицом к корме, рубаха запарусила. – Старушка чуть не заштилела. Сперва захлопал кливер, потом и остальные паруса заплескали. Еле-еле хватило скорости увалиться. Шкипер-то был почитай прав. Мы встретили пассат лишь чуток южнее, чем он обещал. Я пока поведу на запад, а завтра вы сделаете замер и мы вместе проложим курс. Если ветер подержится, мистер Адверс, нам не придется касаться снастей до самого Барбадоса. – Он понизил голос. – Как в каюте?

Антони рассказал.

– Похоже, это случится раньше, чем я ожидал. Значит, сама наливает. Видать, совсем ему скверно. Со дня на день появится их дочка. Крепитесь. Прошлый раз я сам начал ее слышать. Около Андаман это было. Тогда и молния ударила. А, шкипер вам рассказывал? Ну, будем оставаться на палубе и приглядывать за люком. Счас, если она ему поднесла, он пока поутих. А я так поставлю все паруса. Самое времечко.

По команде Коллинза "Вампаноаг" вновь расцвел лиселями и бом-брамселями. Бурун под водорезом взлетал все выше с каждым новым парусом. Бригантина стремила свой бег на запад. Шумы слились в размеренное гудение. Воцарилось ровное настроение западного перехода.

Коллинз рано успокоился. Капитан все никак не достигал кризиса. Он спал, просыпался, ворчал, делал вид, что листает большую Библию, снова пил, засыпал, уронив голову на руки. Тихий звук, будто пилят сучковатое дерево, постоянно доносился из каюты. Миссис Джорхем вязала шестую пару носков. Она знала: гостья появится раньше, чем будут вывязаны пятки следующей пары. Когда никто не видел, она отпирала ящик комода и вынимала прозрачную куколку, дополняла ее наряд искусными стежками, потом прятала под простыней и продолжала вязать.

Чтобы поменьше бывать в каюте, Антони теперь почти все время проводил на палубе. Он вынес матрац и спал у входа в каюту. Подолгу стоял у штурвала.

Как отрадно было вести корабль по морской глади к убегающей черной черте. Движение воды скрадывалось, и Антони угадывал его скорее как ритм, чем как видимое перетекание. Казалось, Земля дышит, и корабль мерно вздымается и опускается на ее груди. В миле по курсу колыхалось зеленое поле водорослей. Через несколько минут волна доходила до корабля, и огромный диск горизонта слегка накренялся. Много дней над ними бесшумно кружила большая белая птица, чьего имени Антони не знал; она парила на расправленных крыльях, будто ведала будущее и ждала, когда с кораблем произойдет нечто неминуемое. Как-то вечером она странно закричала и унеслась за край мира послушно далекому зову.

Чем дальше на запад, тем чаще попадались островки водорослей. Потом стали встречаться большие озера чистой, искрящейся синим кобальтом воды, в которых корабль, казалось, ускорялся. Из одного такого девственного озерца, словно соринка из ока вселенной, выскочила как-то поутру стайка дельфинов и принялась выписывать перед носом корабля бесчисленные дуги. Развеселые, с пестрыми пятнами на животе, они предшествовали кораблю герольдами счастливого царственного следования через пучину.

Когда Антони глядел на островки водорослей в маленькую подзорную трубу, он видел крабов и морских ежей, которые дергаными, как у скрипачей, взмахами оповещали о движении корабля через их неведомое королевство. Матросы с русленя вытащили тунца, пронзив его острогой, словно морское божество, и тот издох в судорогах радужных окрасок, словно, даже отлетая, морская душа должна выразить себя артистично. Днем Антони видел летучих рыбок, ночью слышал, как они плещут о воду или звонко шлепаются о палубу. Когда кто-то выудил багром древесную ветвь с орехами, она показалась инопланетным пришельцем. Такими далекими, такими недосягаемыми мнились сны о земле.

Но если Антони не мог вместить красу океана, то ведь оставалась и другая половина этих пределов Земли-звезды. Над ними высилась жидкая прозрачность с предписанными светилами; темнеющее, светлеющее, даже бегущее, оставаясь на месте, недосягаемое облачное лоно. Острова теней, сверкающие купы пронизанного радугами дождя возникали и таяли на расплавленной глади окрест. Как-то водяной смерч прошумел юбками до опасного близко, но потом унесся, крутясь, по ветру, словно космический дервиш, ввинчиваясь осиной талией в темный дымоход небес. Потом наступили дни режущей глаз сини, которая лишь на заре смягчалась облачными дымками. Тогда слышалось лишь шелестение парусов да шепот океана, размеченные резкими ударами судового колокола.

Матросы сидели на палубе, щипали пеньку, плели каболку или стирали одежду и развешивали на просушку, пели, порой кемарили, переговаривались ленивыми приглушенными голосами. Даже Коллинз не мог найти им достаточно работы. Все старые паруса залатали. Все шлюпки и переборки покрасили, все медяшки отдраили, очистили от ржавчины якоря. Стоячий такелаж просмолили. И все же они были только на середине пути.

Разрешили играть на скрипке в кубрике и даже на палубе. Однако через неделю замолкла и она – слишком не вязались ее звуки с величественной тишиной океана. С подветренного борта началась нескончаемая карточная игра. До Антони у штурвала порой долетал запах горящих масличных дров с камбуза, и тогда ему живо вспоминались утренние поездки с Анжелой. Порой, когда дым валил особенно густо, Антони почти видел долины Пизы. К этому дыму примешивались дымки матросских трубок. Теперь и Антони находил в табаке одинокую усладу. Куря, он полюбил праздность.