Текст книги "Антони Адверс, том 2"

Автор книги: Герви Аллен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц)

– Ваше Превосходительство, – сказал Антони.

Генерал Лас-Касас обернулся немного раздраженно. Увидев, что это не лакей, он поспешно взял карточку с подноса, прочел и тут же изобразил улыбку. Антони с трудом сдерживал изумление – это был тот самый господин, который сопровождал Долорес в церкви.

– Проходите, дон Антонио, рад вас видеть. Я заставил вас дожидаться? Ах, вижу, это так. Что ж, вы не первый затрудняетесь отыскать меня в этом... аквариуме.

Он ответил на поклон с грациозной и чарующей любезностью, и указал Антони на стул рядом со своим секретером.

– Сделайте одолжение, не церемоньтесь, – продолжал генерал, подпирая голову рукой. Он глядел честно и проницательно. – Я ничего бы не сделал на Кубе, притворяясь, что мы в Эскуриале. Да, некоторых старых кастильцев возмущают новые порядки при вице-королевском дворе. Однако в наше время церемониал уже не главное в жизни. Вы знаете, что творится в Париже. На это нельзя больше закрывать глаза. "Новые времена, новые люди, новые веяния", как я люблю повторять. Вы, я вижу, не отстаете от времени хотя бы в одежде. Посему надеюсь, я не напугаю вас, если не позволю поцеловать мне руку?

– Благодарю вас за ваше искреннее радушие, сударь, – сказал Антони. – Признаюсь, я шел к вам не без трепета, вопреки уверениям ваших многочисленных гаванских друзей.

– Я и не знал, что у меня много друзей в Гаване, – сказал губернатор. – Однако мне приятно услышать об этом из ваших уст. Вы сами, дон Антонио, похоже, попали в хорошие руки. И герр Мейер, и наш добрый Карло Чибо говорили мне о вас. Мне дали понять, что мы с вами без труда придем к взаимовыгодному соглашению по вопросам, нам обоим не безразличным. Мне сказали, что вы уже высказали весьма дельное предложение.

– Не буду обманывать Ваше Превосходительство, моя роль тут очень невелика. Я всего лишь нечаянно обронил замечание, которое позволило герру Мейеру...

– Полноте! – воскликнул губернатор. – Не умаляйте своих заслуг. Но я вижу, вы честны даже в таких мелочах, а это на Кубе по крайней мере новость. Ваше случайное замечание пришлось как нельзя кстати. Продолжайте в том же роде. Однако, я полагаю, герр Мейер прислал с вами какие-то бумаги?

– Они здесь, – сказал Антони, кладя на стол опечатанный портфель.

– Вы яснее увидите ситуацию, – заметил генерал, вытаскивая и проглядывая документы, – если я скажу, что эти документы можно было доверить лишь человеку, кровно заинтересованному в их передаче по назначению. Сознаете ли вы, мой юный друг, – продолжал он, чуть шире открывая глаза, – что, проведай о содержании этого портфеля некие господа, ни вы, ни я здесь бы сейчас не сидели? Кстати, я уверен, что к вам уже присматриваются.

– Если Ваше Превосходительство мне доверяет, я готов пойти на неизбежный риск, – сказал Антони. – Верно, в деле замешаны и мои интересы, но мной движет не одна корысть, сударь. Я хотел бы, чтоб вы поняли. Нет, у меня есть иные побудительные причины. – Он заколебался.

– Говорите же, – сказал губернатор, – вы меня заинтриговали.

– Это дело как таковое, – выпалил Антони, – трудности, которые встают на пути, моя решимость их преодолеть. Я должен доказать себе, что справлюсь. Наверно, мне не следовало об этом говорить.

Губернатор сверкнул белозубой улыбкой. Он с минуту выстукивал пером по столу. Потом начал подписывать бумаги.

– Напротив, я рад, что вы это сказали, дон Антонио. Это значит, что мы не просто используем друг друга ради крупной суммы в звонкой монете. Мало того, я хочу сделать вам еще одно предложение именно потому, что вижу: вы – кабальеро, для которого деньги не составляют смысла существования. Все, что я скажу, останется между нами. Согласны?

– Даю слово молчать, о том, что сейчас услышу, но оставляю за собой право согласиться или не согласиться с вашим предложением после того, как его выслушаю.

– Само собой. Не думайте, что я тороплюсь поймать вас на слове. Напротив, вы увидите, что я до известной степени вручаю вам свою судьбу.

Он наклонился вперед и с минуту присыпал песком непросохшие чернила. Потом честно взглянул на Антони и продолжил.

– Сеньор, через несколько месяцев я возвращаюсь в Испанию. Я еду туда беднее, чем прибыл сюда шесть лет назад. Все было бы иначе, вступи я в игру, которую затеяли интендант и сеньор Санта-Мария. Мейер говорил вам о них? Тогда вам понятно, но, надо полагать, не вполне. "Игра" состоит в том, чтобы отделить Кубу от Испании. Времена тревожные, скорого улучшения не предвидится. В Европе назревает всеобщая война, и скоро мы будем на месяцы отрезаны от Мадрида. Здесь готовится мятеж. Мой преемник, маркиз де Сомеруэлос, вскоре останется один на один с так называемыми патриотами. Надо ли добавлять, что их патриотизм состоит в желании прибрать к рукам казенные доходы? Интендант имеет большие связи на родине. Лишь ценою огромных усилий мне удалось добиться, что моим преемником станет человек достойный, честный и умный, либерал, но преданный короне. Чтобы облегчить себе вступление в должность, он послал свою племянницу в Лос-Молинос. Для крупных кубинских землевладельцев очень важен общественный престиж. Я вдовец, и это создавало для меня известные сложности. Но теперь мы с сеньоритой завели вице-королевский двор. Когда мой преемник прибудет, он сможет опереться на преданных союзников. Конечно, сеньорите нелегко, ей пришлось отбросить многие устаревшие предрассудки. Но как вы, кажется, заметили сегодня утром в соборе, сеньорите нельзя отказать в редком обаянии.

Генерал наклонился вперед и рассмеялся, радуясь явному замешательству собеседника.

– Я вижу, вы до известной степени уже присоединились к нашему лагерю, – продолжал он. – И это прекрасно. Лунными ночами в садах Лос-Молиноса поют серенады. Голоса, впрочем, пока ужасные. Зато многие влиятельные молодые кабальеро перешли на нашу сторону, ибо, согласно декрету Долорес, ее служители должны хранить верность испанскому королю. У нас бывают обеды... и дуэли. Несколько особо рьяных патриотов были устранены – достойным путем. Теперь модно являться на званые вечера во дворец и целовать руку генерал-губернатору, а затем сеньорите. Когда ее дядюшка прибудет, то увидит, что уже снискал общую любовь. Патриотизм, представленный лишь интендантом и усатым сеньором Санта-Мария, скоро пойдет на убыль.

– Если вы хотите, чтобы я присоединился к хору воздыхателей под вашими окнами, – рассмеялся Антони, – то я приду.

– Приходите всенепременно, – со смехом отвечал Лас-Касас. – Я скажу часовым, чтобы они не стреляли. Излейте свою душу. Но мы удалились от сути.

...Кроме шуток, дон Антонио, как вы посмотрите на то, чтобы обеспечить независимый доход несколько стесненному в средствах генерал-губернатору Кубы? Вы могли бы, гм, до определенной степени разделить выгоды. Должен добавить, что вы вполне этого заслуживаете, так как поможете сохранить здесь интересы короны.

– Вы хотите, – отвечал Антони, быстро соображая, – чтобы, оказавшись в Африке, я на какое-то время остался там в качестве вашего доверенного лица.

– Ваша догадка очень близка к истине.

– Я никогда не предполагал всерьез заняться работорговлей, сударь. Мне нет в этом нужды, и к тому же я...

– Конечно, конечно, я и не предлагаю вам становиться работорговцем всерьез и надолго. Я предлагаю следующее: прибыв в Африку, вы обустроитесь в фактории Гальего и пробудете там столько, сколько потребуется, чтобы отправить мне и моему преемнику достаточно кораблей с невольниками.

...Мы будем присылать вам корабли, временно изъятые у сеньора Санта-Марии. Таким образом, мы получим двоякую выгоду: подрежем крылья противнику и получим средства на содержание гарнизона и правительственных сил. Вероятно, на все это потребуется несколько лет, при условии, что вы будете исправно присылать рабов. Вопросами продажи займется герр Мейер через нашего доброго друга, богатого бакалейщика из Реглы. Любые ваши и Чибо разумные соглашения с Каса да Консолидасьон будут, полагаю, одобрены во дворце. – Генерал улыбнулся.

– Как видите, достоинство плана состоит в том, что интендант и его друзья поначалу не смогут вставлять нам палки в колеса. Все будет сделано тихо. Вас здесь не знают, и о причастности сеньора Чибо проведают не сразу, если вообще проведают. Рабов будем выгружать, скажем, в Сантьяго и, если потребуется, перегонять сушей. Они сейчас в цене. Я рассчитываю на шесть-семь рейсов в год.

Он помолчал, вопросительно глядя на Антони и выстукивая кончиком пера по столу.

– Дадите ли вы мне с собой людей? В Африке могут возникнуть сложности, – сказал Антони. – Положим, сеньор Гальего не захочет отдавать рабов.

– Ах. – Губернатор пожал плечами. – Должен признаться, это затруднительно. Говоря по чести, здесь я ничем не могу вам помочь. Я не властен назначать команду на шхуну, которая отправляется в Африку. Мои полномочия кончаются в трех милях от берега. Если я погружу на корабль вооруженных людей, наша тайна выйдет на свет. Первый шаг должен быть полностью законен и не вызывать подозрений. Я вооружу вас документами и больше ничем. Эти документы дадут вам право приказывать капитану и потребовать у Гальего рабов. Покончите с этим и постарайтесь обосноваться в Африке. Если первый шаг будет опротестован, я отвечу, что следую неофициальному правительственному указанию помогать иностранным купцам в получении долгов. Если вы сумеете закрепиться в Африке... гм, тогда... тогда я рискну арестовать еще корабли. А до того зачем? Я бы только скомпрометировал себя ради вас. В это никто не поверит.

...Пока об этом будем знать мы четверо и маркиз, когда прибудет, я не буду рисковать, втягивая кого-нибудь из кубинцев. Они все связаны между собой. Я хотел увидеть вас лично, прежде чем затевать всю авантюру. Я уверен, что вы добьетесь успеха, дон Антонио, и, если так, через три года вы станете богатым человеком. В любом случае вы рискуете не больше, чем если бы просто пытались получить свой долг.

– Это займет у меня несколько лет, – пробормотал Антони.

– Да, и эти годы могут оказаться весьма занятными, – продолжал генерал. – Но я не настаиваю. Либо вы решитесь сделать это, как сказали, ради дела как такового, либо откажетесь. Я все понимаю. Однако, по этим бумагам я вижу, что служим мы одному хозяину – я говорю о вашей присяге. Я честно служил своему королю, не ища особых выгод. Человек делает, что может – и возвращается на родину. Извините, что я перед вами расчувствовался. Меня окружают мошенники и бестолочи. Мне представилось, что в вас я нашел настоящего человека, и что наше сотрудничество будет взаимовыгодным во многих отношениях. Что ж, запечатаем эти бумаги и пойдем в сад. Сеньорита дает сегодня неофициальный прием. – Он печально поднял глаза и дернул шнурок.

В отдалении музыкально динькнул колокольчик. Дверь открылась.

– Свечи, Педро.

Внесли зажженные свечи.

– В этой процедуре есть что-то по-детски захватывающее, – сказал губернатор, плавя воск для печати в маленькой сковородочке. Он закашлялся от едкого воскового дыма.

Внезапно перед глазами Антони встала библиотека мистера Юдни в Ливорно. Он увидел себя оборванным, косноязычным подкидышем с монашеской шляпой в руке. Вот кем он был! Он вспомнил. Он искал своего места в мире. А сейчас... Сейчас он следит, как наместник испанского короля на Кубе запечатывает документы, касающиеся этого же самого подкидыша. Ради этого он обошел полсвета, он шел сюда одиннадцать лет из библиотеки мистера Юдни. Почему не собрать все и не запечатать воском? Вот он течет на бумагу из маленькой сковородочки. Скоро печати застынут, затвердеют раз и навсегда. Флоренс Юдни... Где те косички?.. Миссис Дэвид Париш, спасибо! Долорес, как ты хороша! Через три года, возможно... через три года, кто знает?

– Ваше Превосходительство, я с вами, – тихо сказал Антони.

– Хорошо! – сказал Лас-Касас. – И даже лучше, вы не сразу заглотили золотой крючок.

Губернатор улыбнулся и придавил последнюю печать.

– Ну, – сказал он, – раз вы со мною, вы, вероятно, не откажетесь побыть и с обществом в саду. Я угадал? – Он рассмеялся и положил запечатанные копии в портфель. – Два другие экземпляра останутся у меня и герра Мейера. К своему я приложу конфиденциальный меморандум для маркиза, чтобы тот был в курсе дела. Теперь идемте в сад, дон Антонио... – Он пристально взглянул на Антони.

– Ваше Превосходительство?

– Поздравляю вас. Позвольте представить вас друзьям короля.

Они вместе прошли через комнату. Сердце у Антони колотилось. Однако, к его удивлению, они прошли мимо двери.

– Как я вам в качестве политика? – спросил губернатор. – Мне пришлось учиться этому здесь. – Он скривился. – Однако я не первый испанский наместник, который оказывается на Кубе в одиночестве. Взгляните сюда! – Они остановились перед картиной прямо напротив губернаторского секретера, но в противоположном конце покоя. Это был портрет дона Филипа IV.

– Можно назвать эту картину портретом ушедших лет. Копия Веласкеса. Один из моих предшественников повесил ее здесь почти столетие назад.

Из глубоких складок черного бархатного занавеса бледный и скучающий дон Филип смотрел на них так, словно их нет. Золотые колечки волос над бледным суровым лбом сверкали не теплее голубых рыбьих глаз под ними. С видом бесконечного отвращения и с улыбкой, в которой затаенная жестокость была единственным подобием человечности, дон Филип натягивал длинные тонкие перчатки.

– Видите? – сказал Лас-Касас. – Это король, который приказал казнить солдата, подхватившего его, когда он падал с лестницы. Государственная измена! Воспрепятствовать монарху! – По лицу губернатора пробежала печальная усмешка. – Королям не обязательно быть политиками, – продолжал он. – Иное дело наместники. Иногда они предпочитали иметь лестницу, по которой можно скатиться вдали от посторонних глаз. Даже столетие назад...

Он потянул картину на себя. Она отворилась, как дверь. За ней уходили в стену узкие ступеньки. Они спустились по двум пролетам и неожиданно оказались в тропическом саду.

Сад за давностью лет успел позабыть, что был когда-то патио. Гладкие серые стволы исполинских пальм взмывали к далеким стрельчатым окнам, к сияющему готическому своду, который скорее покачивался, чем покоился на изящно изогнутых капителях своих естественных опор. Взор терялся в перистых лиственных арках или устремлялся в дымку живых колонн, чтобы наткнуться на потемневшую от времени дворцовую стену. Это был древний двор Лос-Молиноса, гением безвестного архитектора превращенный в официальный рай испанских вице-королей.

Череда низких террас, обрамленный каменными парапетами, на которых росла трава и гигантские кактусы в зеленых каменных кадках, ровными ступенями спускалась к центру сада. Там, посреди ровной травянистой лужайки, был устроен фонтан. Бьющая под сильным напором вода рассыпалась мелкими брызгами. Она-то и придавала саду главное очарование. Она жалобно журчала в скрытых под землею трубах, словно поток, отклоненный от своего русла, дабы освежать сад, все еще немного сетовал на судьбу. Трудно сказать, что именно не смолкало: голос ветра в пальмовых кронах или ток невидимой воды. Это был монотонный гул, присущий саду и столь же естественный, как прохладная тень исполинских пальм.

– Когда-то здесь обитало древнее племя павлинов, – сказал Лас-Касас, когда они стояли на верхних ступенях ведущей к фонтану лестницы. – Мне напомнили о них платья гуляющих между деревьями дам. Жаль, что фижмы и парча выходят из моды. Скоро мы не будем знать, что делать в таких садах. Что до павлинов – от них пришлось отказаться. Они невыносимо кричали по утрам – словно режут стекло. Но идемте, я вижу, нас ждут.

У подножия лестницы их поджидал глубокий старик в наряде, который уместно смотрелся бы в Эскуриале лет двадцать-тридцать назад. Дон Алонсо де Гусман служил в Лос-Молиносе церемониймейстером при четырех предыдущих наместниках, и, хотя ему близилось к восьмидесяти, ухитрялся даже в атмосферу неофициального собрания привнести дух застывшего этикета, позабытый уже и в Испании. Ему Лас-Касас и вручил Антони. Началась череда официальных представлений.

Антони подвели к донье Мерседес, матушке генерал-губернатора. Она сидела в кресле-каталке, обернутая тяжелыми кружевными складками. Мармозетка с личиком бородатого грошика пряталась на увядшей груди. Сухой кашель старухи и верещание обезьянки временами прорывались сквозь приглушенный людской говор, журчание воды и шуршание листьев. Однако из молодежи еще никто не появлялся. Похоже, все чего-то ждали.

Тем временем дряхлый дон Алонсо ударил высоким, украшенным лентами жезлом перед епископом, желчным темнолицым господином в тугом клерикальном парике и с массивным кольцом, знаком своего сана, на пальце; перед команданте полиции, доном Хесусом Блехо; перед сеньором Гомесом Кальдероном, богатым плантатором, и мистером Джеймсом Дрейком, влиятельным английским купцом. Представляя Антони, старый придворный кланялся каждому с точно выверенной мерой подобострастия.

Начали появляться гарнизонные офицеры в широкополых соломенных шляпах с тяжелым серебряным позументом. В их внешности не было ровным счетом ничего воинственного. Прибыли два-три иностранных консула с женами. Когда Антони с доном Алонсо обошли всех, у общества сложилось мнение, что еще один богатый молодой англичанин проездом оказался на Кубе и привез генерал-губернатору какие-то письма. Объяснение возникло само собой, Антони оставалось только кивать.

– Я так страдаю от влажного климата, – сказала донья Мерседес, растроганная тем, что молодой господин посочувствовал ее кашлю. – Одна Пресвятая Дева ведает, как я переживу обратный путь с доном Луисом. Его Преподобие обещал дать мне в дорогу волос святой Терезы в бутылочке. Ах, он так добр. Я говорила, как вы добры, Ваше Преподобие, – окликнула она проходящего мимо епископа. Тот подошел, угрюмый и утомленный. – Вы не забудете прислать бутылочку? – спросила старуха.

– Вы получите ее завтра же, – сказал епископ, делая пометку в черной записной книжке с золотым крестом. Донья Мерседес глядела на него со старческим обожанием, беззубыми деснами покусывая ухо своей мармозетки.

– Дон Антонио англичанин и едва ли понимает, как много значит для меня ваша доброта.

– Дон Антонио, как меня известили, добрый католик, – отвечал епископ. – Это он привез в Реглу чудотворное изображение Мадонны.

– Не совсем так, сударь, – поправил Антони. – Я всего лишь прибыл с тем же кораблем.

Старуха теперь глядела на обоих с живым интересом. Она заговорила о происшествии в Регле. Очевидно, в городе только его и обсуждали. В промежутках между восторженно-благочестивыми и удивленными восклицаниями доньи Мерседес епископ пытался прощупать Антони. Он, словно кот, кружил вокруг темы чуда, но, к своему разочарованию, не услышал ничего нового.

– Видите ли, сеньор, – сказал он, когда они с Антони, поклонившись, отошли от доньи Мерседес, – положа руку на сердце, я рад, что повстречался с вами. Давайте на минутку присядем. Мне уже упоминали о вас – ваш друг сеньор Чибо, мы говорили с ним только сегодня. Все, что вы рассказали о чуде в Регле, подтверждает его слова. – Епископ ласково улыбнулся. – Я вам признателен. Однако надеюсь, что более ни одна из столь благоразумно доставленных сюда статуй не окажется чудотворной. Нежелательно, чтоб эпоха чудес возвращалась во всей своей полноте. Нынешнее маловерное поколение не готово к этому. Надеюсь, вы понимаете мой консерватизм, сеньор? Как по-вашему? – Он наклонился вперед, держа двумя руками трость, положил верхнюю губу на массивный золотой набалдашник и устремил взор в сад.

– Уверен, Ваше Преподобие может не опасаться чего-либо непредвиденного, – сказал Антони. – Статуи, которые распродает сейчас капитан Джорхем, замечательны разве что своей ценой. Конечно, я не претендую на пророческое наитие, просто на некое предчувствие.

– Ах, вы сняли с моих плеч огромную тяжесть, – сказал епископ, отрывая губу от набалдашника. – В том, что касается чудес, церковные власти предпочитают умеренность. На Кубе и так происходит вспышка несанкционированного религиозного возбуждения. Как бдительный пастырь, я чувствую, что ее надо бы остудить. Кстати, сеньор, мне сообщили, что вы присутствовали при том, как известный вам французский монах помешал публичной порке раба. Очень, очень прискорбное происшествие!

– Ваше Преподобие весьма осведомлены о том, что происходит в Гаване.

– Весьма, – отвечал епископ. – Сегодня же меня под большим секретом уведомили, что вы в самом скором времени отбываете в Африку при довольно благоприятных обстоятельствах.

– Карло не должен был об этом говорить, – отвечал Антони с досадой.

– Ах, дон Антонио, не говорите так. Он знал, с кем откровенничает! В конце концов, мы все здесь союзники. – Он обвел тростью сад. – Я даже склонен понять вашу привязанность к брату Франсуа. Вы еще очень молоды. Но вы должны понять наше долготерпение и ту затруднительную ситуацию, в которой я оказался. Светские власти требуют, чтобы я ограничил опасные действия брата Франсуа. – Епископ многозначительно помолчал.

– Сын мой, мне представляется, что если бы в предстоящем путешествии вы взяли на себя попечение о брате Франсуа, вы оказали бы ему большую услугу. Собственно, я уже распорядился, чтобы его, э, перевели в Африку. Мы только что беседовали об этом с генерал-губернатором. Он все понимает и посоветовал мне обратиться к вам лично, ибо для доброго монаха переезд окажется несколько неожиданным. Насколько я понимаю, вы отплываете в самом скором времени. Кстати, Его Превосходительство хотел бы побеседовать с вами до того, как вы покинете дворец. – Он встал. – Я очень доволен нашей беседой, дон Антонио, и буду молиться за благополучный исход вашего плаванья. – Не ожидая ответа, он с улыбкой зашагал прочь.

"Сегодня же вечером предупрежу брата Франсуа", – подумал Антони, вставая навстречу мистеру Дрейку, который под руку с женой проходил мимо. Они немного поговорили.

– Вы ведь из Данди, мистер Адверс? – спросил англичанин. – Я угадываю это по вашему выговору.

Ответить Антони не успел. Гости начали стекаться к лужайке. Гулявшие под деревьями внезапно выступили вперед. Старая донья Мерседес, чтобы привлечь к себе внимание, разразилась приступом кашля, но никто к ней даже не обернулся.

Резкое щелканье открываемых вееров возвестило о появлении нескольких женщин на тропке меж густых травянистых зарослей и пальм. Они выскользнули из зеленых глубин и теперь стояли у фонтана, обмахиваясь, смеясь и перебрасываясь шутками с поспешившими им навстречу молодыми господами.

Пять или шесть кабальеро вынырнули из дальних уголков сада, где укрывались, куря, чтоб избежать нудного обмена любезностями с доньей Мерседес и епископом. Голубые табачные дымки между кустов выдавали их недавнее укрытие. Но все это Антони видел лишь краем глаза. Ибо, окруженная сеньоритами, у фонтана стояла Долорес.

Он, не мешкая, зашагал к ней. Добрый Лас-Касас спас его из официальных объятий дона Алонсо и сам подвел к Долорес.

– Вот, сеньорита, – сказал он, – молодой господин, которого, я полагаю, вам уже случилось видеть. – Он явно развлекался очевидным смущением обоих молодых людей. – Дон Антонио привез нам письма от влиятельных друзей. – Это уже предназначалось молодым кубинцам, с явным нетерпением ожидавшим свой очереди подойти.

Антони услышал певучий голос, заметивший, что Кубе делает честь посещение столь знатного путешественника. Она была в переливающемся зеленом платье, что-то алое ниспадало с ее плеч длинными складками. Свет, словно исходивший из ее одежд, скрадывал их очертания. Антони заглянул в ее темные глаза. Она улыбалась, играя веером. От нее волнами плыл едва уловимый аромат.

– Это мне выпала большая и незаслуженная честь, – отвечал он не вполне удачно. Оба улыбнулись напыщенной серьезности первых фраз – встреча в церкви продвинула их отношения куда дальше. Он видел, как уголки ее губ легонько ползут вверх.

– А та очаровательная дама, la inglesa^[32], которая сопровождала вас на крестинах, сейчас с вами, дон Антонио? – Она насмешливо взглянула на него поверх веера.

– Сожалею, сеньорита... – начал он.

– Ах, как обидно, – сказала она, – вы раздразнили наше любопытство. Мы и не знали, что молодых английских кабальеро сопровождают дуэньи. Просветите же нас, сеньор, кто она? Вероятно, вы убеждены, что вас нельзя отпускать одного! – Девушки у нее за спиной захихикали. Антони вспомнил, что некоторых видел в церкви. Они смотрели на него лукаво, ожидая разъяснений.

– Вы невысокого мнения о моей нравственной стойкости, сеньорита, но вы недооцениваете опасность, которой она здесь подвергается. Стоит ли винить меня за то, что я нуждаюсь в защите? К тому же это я оберегал даму от пылких кубинских кабальеро.

...Кстати, – поспешил он добавить, пользуясь тем, что из обороны перешел в нападение, – я всего лишь показывал жене американского капитана эпитафии на могилах. Она – большая почитательница кладбищ и навещает их по всему миру.

Объяснение вызвало общий интерес. Очевидно, миссис Джорхем и ее спутник вызвали немало толков. Видели даже, как они вместе пьют лимонад. Кубинцы и несколько молодых офицеров столпились вокруг. Разговор сделался общим и оживленным.

Очевидно, на приемы к Долорес собиралась главным образом молодежь. Долорес царила. Она прохаживалась туда-сюда в сопровождении толпы обожателей, принимая общее внимание и поклонение с достоинством и грацией. Видно было, что эта роль ей приятна; она властвовала, но не подавляла.

Даже дон Алонсо это признавал. Он тихо удалился за креслом доньи Мерседес, которое куда-то откатили, чтобы старушечий кашель не мешал легкой болтовне и смеху у фонтана. Престарелая дама и дон Алонсо обыкновенно пили кофе в одиночестве, часами обмениваясь придворными сплетнями времен прошедшего царствования.

Ординарцы андалузского полка принесли в сад кофе и сладости. Антони прихватил пирожных, каждое из которых изображало еврея на костре. Он устроил их вместе с кофе и салфеткой на каменной скамье и постарался встретиться с Долорес глазами. Она кивнула, он выступил вперед, кланяясь ее кавалеру. Тот, однако, не отставал.

– Не окажете ли честь? – спросил Антони, указывая ей на скамью. Он улыбнулся и ее спутнику. – Надеюсь, сеньор, вы не обидитесь на мое вторжение. Вам часто выпадает радость пить кофе в Лос-Молиносе, я же здесь всего на несколько дней. Я понимаю, что прошу о большой жертве, однако подумайте, какие вы мне подарите воспоминания.

– Если позволит сеньорита, – сказал офицер, все еще надеясь, что она откажется.

– Завтра, дон Эстебан, обещаю вам. Дон Антонио уезжает так скоро, – сказала она. – Не будьте жестоким! – Она похлопала молодого офицера веером.

Лейтенант поклонился скорее вежливо, чем охотно, и философски отошел закурить сигару. Долорес и Антони остались на скамье. Их разделял лишь еврейский мученик.

– Беру назад свои жестокие слова, сеньор, – сказала она. – Вы, без сомненья, не нуждаетесь в дуэньях. От дона Эстебана не так легко отделаться. Поверьте, уж я-то знаю.

Его руки дрожали, когда он наливал кофе.

– Неужели вы и впрямь так тронуты, дон Антонио? – Ее веер изящно сложился на коленях. Она немного откинулась и глядела на Антони, изучая его лицо.

– Ты видишь, сеньорита, – смело отвечал он, поднимая глаза. Кровь бросилась ему в лицо. Она дернула плечиком, затем потупилась и отпила кофе, пряча глаза. Он схватил чашку и отпил с той стороны, которой коснулись ее губы.

– Он горит, – сказала Долорес со смехом, беря маленькое пирожное.

– И вам не жаль несчастного, который горит в огне? – спросил Антони. – Верно, я должен уехать через несколько дней. Скажите мне, скажите по крайней мере, что вас это не радует. Я верю, что вам хорошо со мной, что мы и впрямь увидели друг друга сегодня днем. Всю жизнь я искал вас, и вот, тогда, стоя у колонны и глядя на вас, я подумал, я посмел подумать, что я больше не один. Найти вас, знать, что вы есть...

– Осторожнее, – прошептала она, – сюда идет интендант. – Они молчали, отхлебывая кофе, пока мимо проходил темноволосый пожилой господин с богато украшенной придворной шпагой. Поравнявшись с ними, он низко поклонился Долорес и пристально взглянул на Антони.

– Он знает, что ему здесь не рады, – сказала Долорес. – Продолжайте, дон Антонио, вы что-то говорили.

– Разве? Вам и впрямь интересно? – спросил он, потом вдруг наклонился вперед, набросил салфетку на тарелку с пирожными и под ее прикрытием взял Долорес за руку.

– Не стискивайте так, – сказала она наконец. Глаза ее расширились. – Да! Я возьму это пирожное. – Она взяла его с тарелки свободной рукой. – А теперь позвольте мне обмахиваться, сеньор. Помните, где мы находимся!

Он неохотно отпустил руку, пытаясь отогнать от глаз слепящее золотое сияние. В горле стоял комок.

– Могу ли я увидеть вас в другом месте? Всего на несколько минут, но наедине.

Она с сомнением покачала головой.

– Это почти невозможно.

– Почти? – повторил он.

Она рассмеялась – так очевидно было его разочарование.

– Мне сказали, сеньорита, что под вашим окном поют серенады. Ужели надо поддерживать только кубинцев, "друзей короля"? Ах! Печаль Пламени, Долорес де ла Фуэнте, как правильно вы наречены!

Он видел, что она против воли смягчилась. Она подняла веер так, что виден был только высокий лоб с золотыми колечками на нежных висках, да темные фиалковые глаза. Он запомнил ее такой; запомнил навсегда. Это был лоб, как на миниатюре.

– Долорес, – сказал он, – я не горю. Я люблю вас душой.

Она задохнулась. Они сидели с минуту, думая об одном. Через сад к ним шел генерал Лас-Касас и кто-то еще.

– Это будет очень трудно, – вдруг сказала она. – Многие приходят петь серенады во внешний парк, но мои окна выходят в сад. Никто не может перелезть через стену...

– Но если бы перелез... – сказал он.

– Quien sabe!^[33] – отвечала она. – Вот идет губернатор. – Дайте мне розу из ваших волос, сеньорита, пусть она останется мне на память. Молю вас...

– Ах, прошу прощения, дон Антонио, – сказал Лас-Касас. – Мне больно отвлекать вас от приятной беседы, – он поклонился Долорес, – но нам надо поговорить. Как вам англичане, сеньорита? – спросил он.

– Они очень милы, Ваше Превосходительство. И даже, – сказала она, закидывая руки за голову, словно поправляя прическу и глядя на него с очаровательным вызовом, – и даже я предпочла бы, чтоб они не оставляли Гавану так скоро.

– Вот как! – сказал Лас-Касас, беря понюшку табака. – Увы, сеньорита, боюсь, что должен вас разочаровать.

– Тогда adios, дон Антонио, – с преувеличенным сожалением сказала Долорес, продолжая поправлять прическу. Она протянула ему руку для поцелуя. Когда их пальцы встретились, он нащупал розовые лепестки.