Текст книги "Антони Адверс, том 2"

Автор книги: Герви Аллен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 27 страниц)

Это все вино, солнце и виноград. Солнце? Антони поднял голову и посмотрел на солнце сквозь виноградные листья. Свет и тень в виноградной беседке плавно колыхались, и Антони понял, где он на дне озера, воздушного озера. Конечно! Он вспомнил. Такой свет был под платаном, где он впервые очнулся к жизни. Никто не помнит первородный мрак. В памяти ожила та полная, простая, безусловная радость. Свет, тепло и радость вошли в его плоть и кровь, они и сейчас там. Они всегда будут с ним. Они – это он. Как лицо на миниатюре, его лицо! Он загукал по-младенчески, зашевелил руками, ногами, удивляясь и радуясь их движениям. Он думал; он грезил.

Это солнце производит из земли пищу, вино и радость. Оно дает свет на потребу глаз. В свете движутся тени, люди и вещи, которые для света суть тени как таковые, проекции иных реальностей. Когда ты трезв, ты не видишь, что отбрасывает эти тени. Ты забываешь об их источнике, и потому не видишь ни людей, ни вещей. Сейчас Антони по крайней мере приблизился к этим родственным существам и предметам. Он видит их, как они есть. Можно подойти совсем близко и познать их суть. Разделяющая тьма исчезла. В свете солнца все стало одной субстанцией. Все ликовало вместе с теплом и светом, льющимися на маленький дворик. Еда и вино – от света. Люди едят и пьют, и наполняются светом. Все – одна субстанция, люди и вещи. И все питается светом.

Все пьют и едят, всегда и везде. Антони рвался поведать об этом, но не мог. Это солнце каждодневно накрывает яствами стол, за которым собирается человечество. Или нечто, сотворившее солнце... Антони встал, потрясенный этой глубокой мыслью, спеша поделиться и не находя слов. С губ его сорвалось глухое мычание. Он не мог объясниться. Ему что-то кричали, он не понимал. Он огорчился. Куда-то побрел. Мир перед ним распахнулся. Свет стал ярче. Вспыхивал. Струился.

Огромный, накрытый сияющей скатертью стол уходил к горизонту белой дорогой, и по нему брели все народы человеческие. За горизонтом не было ничего, только выплывали из бездны облака. Он тоже мог приблизиться к столу и разделить трапезу. Он, шатаясь, двинулся вперед, и оказался вроде бы на самом столе. Он сел. Скатерть сверкала, как солнце на воде, слепя глаза.

Оказалось, он вовсе и не хотел есть. Голова кружилась. Он подпер ее рукой и к чему-то прислонился. Прошел час, другой. Потом в глазах прояснилось. Исполинский стол солнца исчез. Антони сидел на краю тротуара у входа в ресторацию и глядел на Страда-Балби, длинную, ослепительно-белую, тихую в послеполуденный зной.

Ах да, конечно! Это же Генуя! Он только что о чем-то думал. О чем? О причастии? О чем-то в этом роде. О древних трапезах любви? Ладно, неважно. Сколько он тут просидел? Где капитан? Они что-то собирались покупать. Какое сегодня число? А впрочем, не все ли равно! Он пошел во двор, стараясь собраться с мыслями. Он пил воду, много воды. Какая безвкусная! Женщина в красной юбке смеется над ним. Все вдруг прояснилось. Наверно, он спал долго. Осталось ощущение довольства и беспечности. Земля под ногами выровнялась. Хорошо!

Капитан Джорхем спал на стуле, привалясь боком к стене. По лысой макушке ползала муха.

Эти принцы, эти лучшие из друзей, где они? Исчезли. Однако они оставили по себе нечто ощутимое. Майор оплатил празднество. "Во славу французской армии", синьор, он сказал, – объяснила женщина, пряча в карман монетку, которую дал ей Антони. У того отлегло от сердца. С них только чаевые. Теперь он понял, что трезв.

Под черепом, по которому ползала муха, мозг не спал, просто раскрутил шестеренки времени на двадцать лет назад и перенес своего обладателя в прошлое. Капитан сидел на скамье перед домом в Сичуэйте, штат Масачусетс. Перед ним был залив и впадающая в него речка, а за ними – дом Эбнера Линкольна и водяная мельница. Мельница крутилась. Ласточки задевали воду, оставляя на ней круги. Солнце садилось. Наверху Джейн укладывала спать дочку. До капитана доносилось ее пение и шлепанье детских ножек. Вот жена замурлыкала колыбельную, укачивая малышку. Голос ее звучит все тревожнее. Мельница за ручьем начала молоть, выговаривая букву "Р". Она что-то мелет! Его ребенка! Бежать туда, спасти! Он не может двинуться с места. "Р-р-р-р-р" Он дернул рукой и смахнул муху, заползшую в ушную раковину.

Лучше! Мельница остановилась. Сон? Зачем просыпаться? Как счастливы они с Джейн были, пока... услышать бы опять детские шажки... Умерла! Ах да, он забыл! Он же боится, что услышит их, особенно ночью. Нет, нет, не умерла! Да, умерла! Господи. "Не плачь, Джейн. Завтра мы пойдем на кладбище". Но уже завтра. "Идем, возьмешь свое вязание". Он идет на кладбище, и просыпается оттого, что поскользнулся. Через несколько минут он вспоминает. Ребенок умер много лет назад. Бедная крошка. Надо забыть, не слышать этих шагов, хотя бы на корабле. Упрятать подальше, запечатать семью печатями, жить сейчас. "Помни, Элиша, здесь хорошо, сейчас лучше, сейчас лучше, – твердило сознание. – Надо только выпить, и настанет сейчас. Надо выпить, надо выпить!" Капитан Джорхем вскочил и потребовал вина.

– Вот так я обуваю своей дочке мягкие шлепанцы, мистер, – сказал он, опрокинув стакан. – Не могу слышать ее шагов.

Антони был уверен, что капитан все еще очень пьян. Хотя выглядит трезвым.

Они просидели в кафе святого мученика Лаврентия до вечера. Пошел дождь, они еще подремали. Стало лучше. Время, похоже, ушло на вылазку. Антони успокоился, видя капитана утешенным и умадеротворенным.

В шесть часов упомянутого июньского вечера город Генуя уже начал неспешно готовиться к предстоящей лунной ночи. После дождя прояснилось и похолодало. В улочках пролегли длинные тени. Небо залилось румянцем вечерней зари. Воздух посинел и приятно овевал разгоряченные вином лица. Ответственность достойно опочила.

Они бесцельно брели в лабиринте улиц, таких узких, что по ним не мог проехать экипаж. Поздно было думать о мраморных плитах. Капитан Джорхем готов был идти куда угодно и охотно согласился на предложение Антони заглянуть к отцу Ксавье в пригород. Там можно будет поужинать, выпить вина, на корабль вернуться поздно, а то и заночевать в городе. Да, мрамор и статуи подождут до завтра. Утро вечера мудренее. Сейчас они двумя ленивыми невесомыми рыбами плыли, куда неведомо, в жидком золотистом воздухе.

Звенели колокольчики возвращающихся домой мулов, носильщики с наемными портшезами и пестрыми паланкинами знати сновали туда-сюда в темных туннелях улиц, освещая путь фонарями на длинных шестах словно на праздничном гулянье. Высокие узкие дома, расписанные поблекшими святыми, богами и ангелами, вставали вокруг, их балконы нависали до середины улиц. Внизу струилась разноликая толпа, причудливые кричащие наряды мешались с громкими певучими голосами и уличными криками, сливаясь в единое зрелище жизни, которая толпилась и текла, собиралась и рассыпалась, размахивала руками и поспешала вперед.

Антони с трудом уговорил капитана не нанимать пышный, но грязный портшез, чьи носильщики предлагали свои услуги на каждом шагу. Бог весть, куда в таком доберешься. Придерживая карманы, они пошли дальше. Внезапно безвременный сумрак узких улочек остался позади – они по чистой случайности вышли на Страда-Нуова, в пышное умирание дня.

Бесконечная улица взбиралась на холм, узкая, чистая, отчеркнутая рядами мраморных фасадов. На балконах уже мерцали редкие огни. Длинные лучи света пролегли вдоль улицы, как ущелья. Здесь должен обитать цвет общества. Нищие тут неуместны.

За ними увязался попрошайка с воспаленными веками, но они подозвали веселенькую повозку, запряженную двумя мулами в помпонах и бубенцах, взобрались в нее и оставили попрошайку браниться вслед. Толстый возница на украшенных бахромой козлах торопился ничуть не больше своих мулов, которые лениво трусили к Альбаро, с каждым шагом взбираясь все выше. Людный порт остался позади. Антони к своей радости вновь отыскал гордый город, подобный утреннему сновидению, виденный им с корабля. Днем этот город затерялся в зловонных портовых улочках, а теперь нашелся.

Они ехали по вьющимся лентам аллей, за которыми проглядывали длинные безмолвные виллы в потускневшей от морского воздуха росписи на темы священные, светские, непонятные, однако временами дорога взбиралась на холм, и тогда взгляду представали громады гор вверху и море внизу.

Уже смеркалось, когда мулы и возница, словно по уговору, остановились на одном таком перегибе. Дыхание животных, восстанавливающееся после трудного подъема, становилось ровнее, реже и наконец совсем затихло, слившись с вечерней тишиной. Возница и пассажиры нечувствительно прониклись этим умиротворяющим ритмом, и, оглядываясь по сторонам, проникались все глубже.

Над ними вставали высокие холмы с крепостями на скалистых вершинах, и над стенами уже трепетали знамена ночной мглы. Ниже по склонам догорали в лучах заката белые виллы, глубоко упрятанные в вечно-темнеющую зеленую камею садов и лужаек. Двунадесять миль городских укреплений перетекали с холма на холм, подобно Китайской Стене. В долинах Бсаньо и Полсеверы уже собирался млечный туман. Из-под него вытекали темные реки, вились под мостами и впадали в еще искрящийся залив.

Внизу распростерлась Генуя, нежными белыми руками обнимала она мерцающую огнями гавань, собирая корабли к своей груди от разрушенной церкви святого Иоанна Крестителя на каменистом берегу до Порта-Лантерна. Дальше, безграничные и гладкие на расстоянии, лиловели равнины открытого моря. На западе его озаряли подводные огни, небо их отражало; они остывали и гасли, забрызгивая горизонт алыми кляксами, которые тщились закрыть перистые облака, перечеркнутые лучами невидимого солнца. Но и те медленно таяли, и за ними проступали звезды. Казалось, все земное растворилось в небе. Оно – как плат Девы Марии, думал Антони. Даже холмы медленно росли и сливались с той же наползающей тьмой, которая поглотила море.

И в центре этого умирающего мира сидел Антони. Только мулы, да неясный силуэт возницы на козлах, да еще капитан оставались снаружи его сознания, как некая иная реальность. Сперва под ним были еще колеса, потом они исчезли, а он остался плыть в повозке по морю сумерек. Потом не стало и повозки. Он слился с внешним миром. Или вобрал его в себя, как медленно меркнущий образ. Грань между глазными яблоками и зримым миром исчезла. Он летел вне времени, вне пространства...

Еще секунду назад он не имел границ. Теперь тьма сгущалась, и он постепенно возвращался в пределы, отмеченные звездами, которые загорались одна за одной, все более яркие. Вскоре он сократится до размеров тела. Кое-что уже остается вне его.

Мулы зашевелились. Повозка проехала несколько дюймов. Антони поглядел вниз и увидел свою руку на колене. Он ощущал ее. Он оглянулся на капитана. Тот тоже затерялся. Антони это видел.

Лицо капитана разгладилось и светилось изнутри. Оно стало больше и спокойнее. Губы сложились в юношескую улыбку. Многое было забыто и ласково выброшено из памяти, словно Элиша Джорхем был некогда сопричастен великой радости, о которой напомни, и она вернется.

"Это Элиша, как он есть, – думал Антони. – Я надеюсь, что он тоже видит меня таким, как я есть". Он шевельнулся на сиденье. Они посмотрели друг на друга в темноте. Обоим было хорошо и уютно в безупречном и славном мире. С такого открытия начинается дружба. Внезапно капитан придал своему лицу выражение, приобретаемое с житейским опытом. Черты его посуровели.

– Ну, – сказал он, – и что же дальше, мистер? Я целиком положился на вас, понятно?

– Ничего особо существенного, сэр, как мне думается, – отвечал Антони, вытряхивая звезды из головы.

– Ну, тут лучше не зарекаться. Ладно, так и так пора поднимать паруса. Надо ж хоть куда-нибудь приехать.

Вскоре после того капитан начал клевать носом. Проехав четверть мили, они оказались у дверей небольшой харчевни.

– Зайду-ка я сюда, пока вы навещаете вашего друга, – сказал капитан Элиша. – Мне нужна постель, а не съестное. Но не забудьте заехать за мной с утреца, даже если заночуете в гостях. Это приказ, мистер. Не то я заплутаю, – озабоченно добавил он. – Не понимаю я по-ихнему, сами знаете.

Антони поспешил успокоить, что приедет с утра пораньше.

– Хорошо. Завтра у нас мрамор и статуи, может придется поторговать дольше. На кладбищах народ неторопливый. – Капитан зевнул. – Но так нельзя; надо делать дело.

Антони устроил его в спальне под кровлей, где через черепицу уже сочился лунный свет.

– Похоже на те лоскутные одеяла, что шьет Джейн, – бормотал капитан, сонно теребя покрывало. – Скажите, мистер...

Но Антони давно не было в комнате.

Глава XXV. Вилла Бриньоле 

От харчевни они долго, не меньше полумили, ехали сперва вниз, потом вверх вдоль бесконечной садовой изгороди Палаццо Бриньоле, летней иезуитской школы, ныне, с бегством членов запрещенного ордена в Россию и Польшу, совершенно заброшенной. Стук копыт эхом отдавался от облупившихся, залитых лунным светом служебных построек. Возница неохотно въехал в заржавленные ворота и, распрягши под навесом, устроился отдыхать в компании мулов и блох. Ужин явно отодвигался в неизвестность. Он пожелал синьору не задерживаться.

– Я на час-два, не больше, – пообещал Антони и двинулся по заросшей травой террасе, сжимая в кармане письмо к отцу Ксавье. Ему не верилось, что он найдет священника по указанному адресу, слишком очевидно было запустение вокруг – в лунном свете он то и дело спотыкался о груды мусора и полусгнившей соломы; несметные полчища котов, сверкая совиными глазищами, вопили ему вдогонку.

Даже в Генуе отец Ксавье не сумел бы сыскать приюта, который бы точнее воплотил былое величие и нынешний упадок ордена. Огромный непреклонный фасад Палаццо Бриньоле на возвышении подставил невидящий лик луне, которая, подобно ему, не желала замечать перемен. Нижние, забитые сором, арки, казались заткнутыми ртами. Треснувшие, мятые жалюзи на верхних окнах, словно серые катаракты на бессчетных глазах, говорили о зияющей пустоте скрытых за ними келий. От дома под прямым углом отходили две разрушенные аркады, цепочкой перекошенных арок спускались по исполинским ступеням террас, и, словно две дряблые руки, обнимали унылый пустырь, занявший место цветников и лужаек.

Антони глядел на темное, молчаливое здание и ему казалось: сад наступает на дом, ползет по аркадам плетьми ежевичника и змеящимися виноградными лозами. То было зловещее половодье темной растительной реки. Что еще хуже, за всем угадывался прежний замысел направить ее в рукотворное русло, сделать искусственной, как канал, аккуратной, как свежевыбритая тонзура. Антони не сразу набрался духу последовать за кошками в залитый луной лабиринт. В этот час тем, кто не видит в темноте, не следовало вступать в сад.

Он спотыкался о корни, пробившиеся через трещиноватые плиты. Иногда камни под ногами проседали чавкающим крошевом. Все заросло сорной травой, то пестрой, то темно-пламенеющей. Лягушки квакали в лужах стоячей воды. Антони поднимался по ступеням, шел по дорожке, опять поднимался, взбираясь все выше по исполинской лестнице террас. Ступени сыпались под ногами, из ниш, оплетенных виноградом, строили рожи замшелые статуи, другие лежали ничком, в белых пятнах проказы, словно мертвецы. Однажды ему померещился впереди свет фонаря, но то оказался одинокий светлячок, тщетно взывающий к подруге. Дом стоял все такой же темный, и, чем ближе Антони подходил, тем больше и бесприютнее он казался.

Наконец Антони поднялся на последнюю террасу и заглянул в открытый портал, чьи двери, давно сорвавшиеся с петель, теперь пьяно прислонялись к пилястрам похожего на склеп вестибюля. Входить Антони не решался. Собственно, он готов был посчитать свою миссию законченной, если бы эту минуту до него не долетел звук, отличный от кваканья лягушек и стрекота кузнечиков.

Сперва он подумал, что это вода капает в заброшенный колодец, но, прислушавшись, уловил мелодию. Кто-то беспечно касался арфы. Звук крепчал. Казалось, он исходит от покинутого молчаливого дома. Так жутко было слышать эту нежную музыку из освещенного луной портала, что Антони замер. Но вот к арфе присоединился женский голос. Женщина пела что-то бравурное, и, беря высокую ноту, ужасно сфальшивила. Антони рассмеялся. Она была очень человеческой, эта фальшь. Он шагнул в вестибюль и почти сразу оказался в замусоренном дворике.

Из привратницкой в углу большого прямоугольника пробивался свет и доносились звуки арфы, хотя тяжелые ставни были закрыты. Настоящие крепкие ставни. Антони постучал в дверь, но никто не ответил. Музыка смолкла. Он услышал осторожные шаги за ставнями, свет погас. Антони хотел уже было рассердиться, но против воли улыбнулся. Постучал снова. Молчание.

Спустя некоторое время странный мягкий голос сказал: – Меня нет. Я давным-давно уехала. Оставьте меня в покое.

– Синьора, или донна, – сказал Антони. – Я не грабитель. Я не хочу вас тревожить. Я ищу священника, отца Ксавье. Вы знаете его?

Он с тревогой ждал, но ответа не было. Время шло. Он постучал снова, на сей раз нетерпеливо.

– Если он вам нужен, позовите его. Зовите громко, – сказал утомленный голос. – Мне кажется, он оглох. Он не хочет моей музыки.

Она смолкла. Через некоторое время зажегся свет, вновь зазвучала арфа.

Антони вышел на середину дворика. Высокие стены виллы хмуро смотрели заколоченными окнами. Луна выглядывала из-за крыши, немного ущербная. Раз сказали позвать, надо позвать.

– Отец Ксавье, отец Ксавье!

"Йе, йе, йе" – передразнило эхо и, сбившись на еле слышную невнятицу, затихло. Арфа тренькала, женский голос снова запел, ошибаясь на один-два такта. Где-то во тьме оскорбительно заорали коты. Антони разозлился. Во дворике было жарко и сыро. Он вспотел. Здесь так... ну одно слово, так!

– Отец Ксавье! – заорал он решительно.

– Что тебе, сын мой? – спросил знакомый голос так близко за спиной, что Антони помимо воли вздрогнул и повернулся кругом.

В проеме арки стоял худой изможденный человек в рясе, которая трепетала на ночном ветру. С пояса свисало небольшое распятие. Оно, да светлая тонзура на редких седых кудрях, лучились в лунном свете. Только лицо осталось прежним, знакомые черты на фоне темнеющего проема арки словно бы светились изнутри ровным тихим светом. При виде этого лица воспоминания о былой привязанности увлекли Антони в прошлое. Ему казалось. что он во дворике монастыря Иисуса-младенца. Юноша и старик пытливо разглядывали друг друга.

– Отче, неужели вы меня не узнаете? – спросил Антони.

– Антони, сын мой, сын мой! – вскричал отец Ксавье. – И архангелу я бы не обрадовался так, как тебе! Откуда ты свалился?

Он подошел, положил руки Антони на плечи, заглянул в лицо.

– Когда-то я смотрел на тебя сверху. Помнишь?

Антони чувствовал, как невесомы старческие руки. Жалость сжала ему горло. Женщина запела каденцию. Антони внезапно смутился.

– У меня к вам письмо от мистера Бонифедера, – сказал он неловко.

Отец Ксавье рассмеялся.

– Рекомендации, я полагаю. "Любое содействие, оказанное вами сему достойному и многообещающему молодому джентльмену, будет воспринято как личная услуга вашему покорному слуге...", а? Итак, мы в официальных взрослых отношениях. Идем, сынок. Я приму тебя, как, я уверен, ты того заслуживаешь, с письмом или без письма.

Он взял Антони под руку и повел через двор к маленькой зарешеченной двери, такой узкой, что большая колонна совершенно ее заслоняла. Взяв из ниши оставленную там свечу и загородив ее ладонью от ветра, старик начал подниматься по длинной узкой лестнице.

Дом ветвился, как дерево. Тысячи закрытых дверей таинственно вырисовывались в сотне ведущих в никуда коридоров. Антони не мог отделаться от ощущения, что уже бывал здесь. Ему не верилось, что священник сумеет отыскать свою комнату. Тишина давила, но, чем выше они поднимались, тем менее враждебным становился дом. Теперь стало понятно: он не умер, но спит. Люди еще вернутся сюда и будут счастливы. Здесь не как в саду. В доме было тепло и сухо, пыльно.

Оба бессознательно сбились на прежний шаг, как будто прогуливались по коридорам монастыря. Отец Ксавье ступал медленнее, словно рядом ребенок, шаги Антони стали короче и чаще. Антони не заметил этого, но заметил священник. В трепещущем свете свечи расширенные синие вены на руках отца Ксавье выпирали узлами. Мягкий фарфоровый свет проникал через тонкие пальцы и освещал лицо, словно оно лучилось изнутри.

Они шли по бесконечным коридорам, поднимались по колодцам лестничных пролетов, и казалось – отец Ксавье никак не связан с этим домом, со всем, что в нем, с осыпавшимися фресками, которые возникают в свете свечи обрывками ласковых сновидений и тут же исчезают. Он один держал в руке свечу, которая освещала причудливые сцены природы и творения рук человеческих, он вызывал их из мрака и возвращал во мрак. Оставалось лишь его лицо, светящееся как бы изнутри. Антони гадал, что бы значило это впечатление.

Они остановились перед дверью, по внешности точно такой же, как сотни других, мимо которых они прошли, но ее-то отец Ксавье без колебаний открыл железным ключом.

Дверь открывалась в небольшую чердачную комнатку. Через слуховое окно лился лунный свет и заглядывали несколько тусклых звездочек. Несмотря на полумрак, Антони сразу почувствовал себя уютно. Отец Ксавье показал ему на стул и зажег еще несколько свечей. Антони увидел, что сидит на том самом стуле с бахромой, который так занимал его в детстве. Интересно, через сколько передряг прошел этот стул, прежде чем попасть сюда?

Удивительное дело – стоило запереть дверь, и самые воспоминания о запутанном лабиринте под ними и вокруг улетучились. Они оказались в удобно обставленном светящемся пузыре, который висел в пространстве, равно защищенный и независимый от внешнего мира. Хворост, на котором священник готовил себе ужин, еще дотлевал, и в комнате было слишком жарко. Отец Ксавье пошире распахнул окно, и сразу со двора донеслись звуки арфы.

Священник выразительно покрутил пальцем у виска.

– Сочиняет оперу, которая никогда не будет исполнена, – сказал он. – Пожилая родственница Бриньолей, они сдали ей привратницкую на десять лет. Иногда ее музыка немного утомляет. Давай закроем окно. Что ты сказал?

Он закрыл ставни и плеснул на угли воды. Когда шипение стихло, он оперся на каминную полку и посмотрел на Антони.

– Помнишь комнату в моем старом доме?

– Сейчас мне кажется, что я никогда и не покидал ее, отче.

– А это твои книги, те, что с картинками. – Отец Ксавье с улыбкой погладил кожаные корешки, не поворачиваясь к ним. – Ведь с них начался твой мир, разве не так? Ах, что ни говори, в монастыре было хорошо. Мы и не знали этого тогда. А теперь, только подумай, прошло десять лет, о которых предстоит друг другу рассказать. Да на это и жизни не хватило бы! Тебе так не кажется, Антони?

– Да, я помню дни, о которых пришлось бы рассказывать десять лет. Думаю, отче, сколько бы я ни прожил, я так и не узнаю, что на самом деле происходило в некоторые из них. А сейчас я гляжу на вас, и мне кажется, что они мне приснились. Я готов поверить, что не арфа там внизу звучит, а плещет под платаном наш старый фонтан. Это журчание часто вспоминается мне по ночам. Я его слышу.

– Значит, и с тобой так? Да, мы часто возвращаемся ночью к себе, или к тому, чем мы были. Расскажи мне о себе, сынок. Как давно мы с тобой не говорили по душам! Ну, давай.

Он взял с каминной полки длинную трубку.

– Куришь? Нет? Я вот курю. Это та маленькая плотская слабость, которой я все же поддался. – Он начал рыться в разных неожиданных местах, ища вторую трубку, привлекая внимание гостя то к одному, то к другому предмету и не давая ему шанса заговорить. – К табаку надо привыкнуть, и только тогда начинаешь им наслаждаться. Вот попробуй. Для начала затянись раз или два. Настоящий виргинский, слабый и очень ароматный. Давно у меня. Я держу его в горшочке с влажной губкой.

Он быстро поднял трубку и поднес горящий трут. Антони почувствовал во рту чубук и вдохнул ароматный дым раньше, чем успел что-либо толком сообразить.

– Я все-таки немного замерз, – сказал отец Ксавье, с сожалением глядя на камин. – Подожди секундочку, я оденусь теплее. – Голос его доносился из крохотной спальни. – Видишь, как я тут роскошествую, – добавил он, невидимо для Антони надевая под сутану епитрахиль.

Антони еще несколько раз затянулся. Ему понравилось, но больше не хотелось. Он немного плыл и не вполне ощущал пол под ногами. Это было не головокружение, скорее воспарение. Ничто больше не связывало его с окружающим миром – только голос отца Ксавье. Ничего не осталось – лишь этот голос и он сам.

– Ну, расскажи о себе, как обещал, – сказал отец Ксавье, выходя из спальни и садясь напротив с видом человека, готового выслушать захватывающую историю. Он плотнее запахнул сутану на груди. – Расскажи мне все. Что было в тот день, когда я привел тебя к мистеру Бонифедеру? У тебя ведь произошла стычка с козой? Мне припоминается что-то в этом роде.

– Ах да, коза! – Антони начал, и, не осознавая того, приступил к рассказу, который медленно, но верно стал разворачиваться в подробнейшее жизнеописание со дня, когда он покинул монастырь. Люди, дом, книги, спокойный и снисходительный мистер Бонифедер, Туссен, Вера и Анжела столпились в маленькой комнатке под крышей виллы Бриньоле перед отцом Ксавье, который сидел напротив, двумя пальцами придерживая на груди широкую сутану. От этих-то пальцев Антони, сам не зная почему, в продолжении всего рассказа не мог оторвать глаз.

Сперва ему просто приятно было говорить о себе такому доброму и надежному слушателю. Потом пришла окрыленность, и рассказ полетел, однако все время крутясь вокруг самого Антони, его глубинной сути. Он едва ли замечал междометия и редкие вопросы отца Ксавье. Голоса их слились, и Антони понял, что он сам должен задавать себе вопросы, а не отвечать на чужие. Он чувствовал смутную радость, бередя себя рассказом о сомнениях, о разноречивых книгах мистера Бонифедера, о странной философии Туссена, о происшествии с Арнольфо. Он сам удивился, что может говорить про все, даже про жгучую ночь с Верой. Ему стало легче. Теперь, когда он рассказал, это все представлялось не таким ужасным. Отец Ксавье ни словом его не осудил. Значит, можно рассказать о любви к Анжеле и о видении, которое было потом.

Он начал говорить о мадонне, о своей мадонне, и понял: все, что он сказал, история всей его дневной жизни и всех ночных грез становится яснее и понятнее через то, что он испытывает к ее образу, который носит в себе. Это трудно объяснить, но это так. Она – единственное, что не меняется. Как выразить словами? Не статуэтка, нет. Статуэтка просто знакомое ее изображение, одно из многих, наследие его детства. Во что она выросла? Как объяснить это отцу Ксавье?

– Понимаете, она живет во мне, и одновременно она – та, с кем я могу говорить, когда должен говорить с кем-то, кто вне меня, или остаться одному, или умереть, наверное. Может быть в ней я, и мир, и то, что она сама есть, встречаемся? У ее ног! Не так, но иначе словами не скажешь. Мне кажется теперь, я пришел сюда для того, чтобы вам это сказать. Я знаю! Я пришел с моря, через зловещий запутанный сад с мертвыми статуями, и в этот двор. И я слышал музыку безумной женщины, и звал вас, и вот, вы здесь. Мы не одни в этом заброшенном доме, ведь правда, отче? Скажите мне, что мы не одни. Есть что-то вне нас, и все же в нас и с нами. Я верю, вы знаете. Это не то, что длинные бессмысленные коридоры, по которым мы шли, отче. Знаешь ты?

Голос его оборвался, пламя свечей выпрямилось, только "тик-так" ходил маятник над каминной полкой.

И тут пальцы на груди отца Ксавье шевельнулись. Рука поднялась в воздух, губы произнесли слова отпущения. Сутана, не придерживаемая более на груди, разошлась, и стала видна епитрахиль. Некоторое время оба молчали. На них снизошел покой. Антони казалось, что он навсегда отрешился от прошлого. Но часы шли. Полночь миновала, наступило утро 14 июня 1796 года. Так говорили часы и календарь. Но души священника и юноши были вне времени.

Спустя несколько минут отец Ксавье встал, открыл буфет и достал графин с белым вином. Антони вспомнил, что не ужинал. Оба устали от долгого сидения. Затепленный в камине огонек, вино и хлеб вернули их в маленькую комнатку и в сегодняшний день.

Отец Ксавье постелил в углу матрац и настоял, чтоб Антони лег. Он придвинул стул к очагу и, вновь запахнув сутану, поставил ноги на решетку у огня. Опершись на локоть, Антони наблюдал, как отсветы огня пляшут на выразительном профиле. Он угадывал в этом профиле утонченность, мягкость, но и силу, даже суровость. Глаза у отца Ксавье были немного запавшие, а седые кудри вокруг тонзуры придавали ему вид знатного юноши.

– Я уверен, – сказал отец Ксавье наконец, – что мы не одни.

Казалось, часы нарочно перебивают его.

– Расскажите мне о себе, отче, – сказал Антони. – Я весь вечер занял, болтал о своих драгоценных делах.

Священник улыбнулся немного печально.

– Я занимался делами ордена. Сперва в Неаполе, потом в Сицилии. Голодное было время. Очень для нас печальное. Мы, иезуиты, больше не нашептываем на ухо королям. Трудно, когда весь мир тебя презирает и надо примирить непримиримое: буллу Святого Отца, которой он нас запретил, с послушанием ордену – и служением Иисусу Христу. Да, на практике это очень трудно. Я остался в Италии, но порой мне случалось спасаться бегством. Последнее время я болел, был скорбен плотью и духом. – Он опустил голову на руки.

– Я обучался в этом доме, до того, как отправиться Рим. Ты знаешь, Антони? В прежние дни тут была школа для послушников. Дай-то Бог, чтобы это вернулось!

Казалось, он что-то видит в догорающих угольях, когда продолжил тише:

– Много лет назад, во дни Колонна, это была вилла Бриньоле. Моя мать из этого рода. Теперь, после изгнания иезуитов, вилла вновь принадлежит нашей семье. У меня здесь родственники. Они разрешили мне пожить в доме до лучших дней, пока я окрепну. С приходом французов началась такая сумятица, что мне незачем больше таиться от людей. У меня есть еда, старый слуга, книги. Я пишу свою – о наших святых мучениках за веру. Твой приход сюда значит для меня гораздо больше, чем я могу выразить. Дело моей жизни рухнуло. Но, глядя на тебя, я ободряюсь.

– Я тоже, отче, – сказал Антони. – Вы первый меня ободрили. Без вас... – Он не мог продолжать.

Оба некоторое время молчали.

– Наверно, тебе стоит отдать мне письмо мистера Бонифедера, – сказал отец Ксавье с улыбкой.

– Совсем забыл! Извините. Я думал только о себе. Поверьте, это не всегда так.