Текст книги "Антони Адверс, том 2"

Автор книги: Герви Аллен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 27 страниц)

– Я твой светильник, – пробормотал он однажды. – Зри, как огонь пожирает во мне масло. Да будет он тебе угоден.

После этого он, похоже, перестал понимать, что с ним происходит. Целыми днями он бредил без остановки, лишь временами впадая во все более продолжительное забытье. Кризис наступил только на третью ночь.

За это озаренное преисподним и пренебесным отсветом время мало осталось в прошлом брата Франсуа уголков, куда бы не пришлось невольно заглянуть его слушателям-сиделкам. По фразам, которые бессвязно слетали с воспаленных губ, Антони сумел за эти три дня и три ночи воссоздать порядок событий и мест, которым пренебрегла лихорадка. Для человека, не знавшего родителей, детский лепет и разговоры с матерью, даже из уст взрослого, таили волнующую сладость.

В неведомом замке в Пикардии двое бродили по саду и говорили о птицах. На лугу мальчик собирал цветы для робкой маленькой девочки. "Засмейся, Адель, засмейся, – говорил брат Франсуа, приподымаясь на локте и вслушиваясь. – Я принес тебе маргаритки. Я не забыл тебя. Я знаю, ты на самом деле не умерла. Вот цветы. Смотри, они еще живые". – И он сжимал грязные простыни. Здесь был его веселый, но строгий отец, чьи шутки искрились ограненными алмазами. "Но я должен быть здесь, mon pere, среди нашего народа". Видимо, в эти дни брат Франсуа просил у Бога уверенности, что он не поврежден в рассудке. И ему было явлено, что он нормальнее окружающих. Этот крест, пожалуй, оказался для брата Франсуа самым тяжелым. Он всегда ходил среди "слепцов", всегда. В Версале было ужасно. Там все были слепы.

На вторую ночь посреди бессвязного бормотания брат Франсуа заговорил почти осмысленно. В потоке наполовину внятного красноречия он вновь сопровождал на гильотину повозки с осужденными. Немало тех, на чью слепоту он прежде сетовал, прозрели в последние минуты жизни. Немыслимое напряжение, яростное кипение смятенных душ, последние трогательные признания, слова, произнесенные теми, кто цеплялся за него, умоляя подарить хоть проблеск надежды – все это всколыхнулось с новой силой, стоило горячечному мозгу монаха вернуться во дни Террора. Антони казалось, что тени парижских домов пробегают по его лицу, когда он едет в повозках вместе с братом Франсуа и осужденными.

В тусклом свете корабельной лампы, в тишине, нарушаемой лишь металлическим голосом умирающего и слабым плеском волн, эти сцены приобретали для Антони невероятную живость. Он участвовал в них сполна и вместе с тем таинственно, как бы со стороны. Бесконечный спектакль одного актера разворачивался, и все поразительные подробности, которые никогда не забывает мозг, вновь пробуждались к жизни.

Сжатые руки, оружие, перекошенные лица проходили перед глазами монаха. Из моря улиц возникало нечто, давно само себя позабывшее. Вместе с братом Франсуа Антони видел долины, высоты и бездны, которые открывали священнику мужчины и женщины, обреченные умереть через несколько минут. Вместе с ним он слышал барабанный бой, молитвы, рыдания; гогот, насмешки из толпы и финальный вскрик. "Взойди на небо, сын Людовика Святого" – барабаны и шквал улюлюканий. Нужна была настоящая убежденность, чтобы верить после такого.

Впервые отчаянная человеческая потребность в надежде за гробом, невозможность отринуть ее вполне на самом пороге последней загадки, была брошена Антони в лицо.

От этих сцен душа брата Франсуа с отеческой нежностью обращалась – словно в гости к любимой дочери и ее детям – к людям и сельским окрестностям своего первого любимого прихода. Здесь, пастырем этих простых земледельцев, он на какое-то время обрел мир. Трогательным был даже его нарочито местный выговор. Его милые беседы были исполнены мудрого пафоса, смеха и слез. Эти беседы, близость физическая и духовная, отражавшаяся в лице и голосе, даже речи, которые теперь часами лились из него подобно разумным на первый взгляд словам сумасшедшего, все, казалось, шло из глубин некоего внеличностного "я".

Себя он не помнил, хотя временами ощущал присутствие Антони и Хуана. Они нагибались к нему, давали пить. Они тысячи раз поправляли его подушки и одеяло. Они предлагали ему еду, от которой он неизменно отказывался. Однажды он поймал Антони горящими ладонями, и, сжимая его щеки, воскликнул!

– Я видел вас прежде. Да, я знаю, кто вы. Я впервые видел вас в лице девушки – она приехала той ночью в карете. Вы ее помните? Ее муж убил молодого человека во дворе харчевни. Помните? Вы же должны помнить, что с вами было! Испанец, заматерелый во зле, он прискакал той ночью – он еще мчится в карете, знаю. Мчится! Такие люди не останавливаются. Они мчатся по огромному кругу. Берегитесь, он вернется! Помните! Скажите ему, я похоронил молодого человека. Тот выглядел благородным даже в могиле. Только его конь и вспоминал о нем. Никто не пришел. Ах, знаете ли вы, что за этим скрыто больше, чем вам представляется! Я уверен.

Он вновь и вновь пересказывал эту сцену на память. Дуэль в позабытом гостиничном дворе. Шпаги сверкают в воздухе, женщина, застыв, глядит из окна. Брат Франсуа свидетельствует перед святыми об убийстве. "Неужто вы не помните? – вновь и вновь вопрошал он Антони. – Неужели вы не помните?"

Но Антони не помнил. Таблички прошлого были для него стерты. Даже брат Франсуа не мог вызвать из тьмы скрытое за вратами рождения. Может быть, это явит смерть.

Наверху временами мягко тренькала гитара дона Рамона. Неумолчно кипела вода под пером руля за кормой. После нескончаемого слепящего дня длинные закатные лучи обагрили маленькую каюту. Все, что было в ней банального и пошлого, казалось, исчезло. Антони видел лишь уходящие к горизонту синие лиги и жгучие глаза брата Франсуа под переборкой.

Больной теперь стряхнул с себя все воспоминания и говорил с кем-то, кого явственно видел в каюте. Так сильно было его убеждение, что два других человека не могли не поддаться. Они больше не решались пересечь последнее пятно света, постепенно тающее на ковре. В присутствии этого светлого квадрата умирающий обретал бесконечное утешении и поддержку. Ему получшало даже телесно. Он больше не стонал и говорил шепотом, но спокойнее. Когда Антони принес ему воды, он впервые охотно попил.

– Смелее! – прошептал он. – Смелее! Теперь я могу принять чашу. Да! Я выпью ее всю. – Он в полном изнеможении рухнул на подушку и не произнес больше ни слова. Хуан объяснил: будет он жив или умрет, они узнают не раньше, чем через несколько часов.

После этого говорило только тело больного. Казалось, оно оставлено бороться в одиночку. Звуки, издаваемые им, свидетельства внешних и внутренних боев, были ужасны. Черная гортань и язык блеяли. Сведенные мышцы горла превращали свистящее дыхание в натужный, нестихающий стон. Заострившийся нос и дрожащие безвольные ноздри грозили превратиться в зловещий выпускной клапан, если рот не раскроется еще шире. В желудке бурлили и урчали адские газы, со свистом вырываясь наружу. Двое невольных, перепуганных свидетелей вынуждены были то и дело подбегать к окну, чтобы спастись от адского, трупного зловония. И это был еще только воздух.

К полуночи лишь оболочка брата Франсуа держала последнюю оборону. От нее дышало нестерпимым жаром. Потом из каждого отверстия тела хлынула зараженная жидкость – сперва водянистая, потом черная рвота, мутная дымящая моча в невероятных количествах, жидкий кровавый стул, слизистые струи из носа.

За всем этим не поспевали даже две верные сиделки. Они положили источник этих зловонных жидкостей на пол, на простыни, и время от времени меняли простыни и грязные выбрасывали за борт. Не последним испытанием этой ночи было то, что акула подплыла ближе и заглатывала одни омерзительный комок за другим. Испуганный до тошноты, Антони наблюдал неразборчивость природы.

Ему пришло в голову, что жизнь в акуле и в теле брата Франсуа – одна. Он точно знал, что самого брата Франсуа в каюте нет. Он не мог глядеть на комок живого вещества на грязном полу и называть его именем человека, которого знал. Что-то отлетело от этой плоти. Осталась жизнь телесной машины, которая продолжала функционировать. В теле на полу эта животная жизнь еле теплилась; в теле рыбы она была до жути мощна. Однако она была едина. Одна жизнь питала другую. Обоим телам был на пользу этот неописуемый обмен.

К утру тело на полу истощило запасы жидкости и обмякло. Стадия лихорадки миновала. Они влили в запекшиеся губы немного вина. Они завернули расслабленное тело в одеяло, потому что оно начинало холодеть, и положили обратно в постель. Больше они ничего сделать не могли. Кожа у тела разгладилась, стала сухая и желтая, глаза были закрыты. Они валились с ног от усталости, оба были близки к тошноте. Они опустились на стулья и уснули. Когда они проснулись в сырой теплоте каюты, брат Франсуа вернулся.

– Воды, друзья мои, – сказал он. – Я еще на некоторое время с вами.

Антони поглядел на него и заплакал. То, что заключало в себе брата Франсуа, казалось пергаментным фонарем с дрожащей свечой. Однако дни шли за днями, и свеча разгоралась ярче.

Антони и Хуану нелегко было поддерживать себя в эти дни. Если бы не Али-Бонго и не сундуки Чибо, они бы умерли с голоду. Али-Бонго, единственный, кто решался передать им что-нибудь в люк, приносил воду и временами теплую похлебку от кока. Из сундуков Чибо извлекалось вино, лакомства и кое-какая снедь, что, вероятно, и спасло брату Франсуа жизнь. Чибо не зря был модный бакалейщик. Антони, спускаясь в трюмный отсек под самой каютой, где стояли сундуки, и разбираясь в них, дивился, сколько же туда наложено разнообразных и полезных припасов.

В этом же темном трюме, пока монах выздоравливал, Антони начал встречаться с Али-Бонго. Темнокожий великан обожал маринованные огурцы до такой степени, что готов был ради них рисковать жизнью. Здесь, в пропитанной трюмной водой затхлости, при единственной свече, в темноте корабельных недр, где неясными ребрами выступали палубные бимсы и шпангоуты, Антони с темнокожим мусульманином обсуждали дальнейшую судьбу "Ариостатики" и через неделю пришли к определенному взаимопониманию.

Али-Бонго был натура простая, но сильная. В предложении Антони он увидел некоторые выгоды для себя и своих соплеменников, выгоды, которые они не сумеют заполучить, сохраняя верность мнимому капитану. Сделку скрепил окованный серебром пистолет, один из подаренных Чибо – он перекочевал из рук в руки, донельзя польстив дикарскому тщеславию Али-Бонго. Сеньор не такой, как другие, он понимает. Он не обращается с побывавшим в Мекке, как с рабом. Аллах свидетель, он скоро снова будет здесь за главного! Фулах спрятал пистолет в складки широкого кушака и, улыбаясь, вернулся на палубу. Единственный глаз, который приметил выпуклость у него на животе и сделал отсюда свои выводы, был одинокий глаз Полифема. Сия достойная личность рассудила, что в трюме под каютой можно позаимствовать кое-что ценное.

Шканцы были несколько опечалены, чтобы не сказать обескуражены новым поворотом событий. Не только Антони и Хуан раздумали облагодетельствовать их своей смертью, но и брат Франсуа неуклонно поправляется. Он и двое его сиделок теперь выходили на палубу вместе. Первое их появление вызвало гневное возмущение капитана и помощника. Команда с интересом поглядывала с безопасного расстояния и не преминула заметить, что, несмотря на все вопли капитана, Антони настоял на своем. Капитан воззвал к стоящему у штурвала Али-Бонго, но обнаружил, что темнокожий великан сугубо нейтрален. После этого брата Франсуа ежедневно выносили наверх и ставили ему мягкое кресло на корме. Антони и Хуан ходили, куда хотели, хотя капитан и помощник, не унявшие своей санитарной истерии, постоянно напоминали им держаться подветренной стороны.

Была эта истерия искренней или напускной, Антони до поры до времени разобраться не мог. Явно и капитан и помощник опасались желтой лихорадки. Но вскоре стало очевидно: болезнью брата Франсуа воспользовались как предлогом изолировать незваных гостей в целях отнюдь не медицинских. Кубрик, само собой, желал свободы. Причину же, по которой капитан держался с обитателями каюты, как с зачумленными, странным образом открыли звезды.

Антони теперь мог выходить на палубу и проводить свои наблюдения. Ему тут же стало ясно, что положение корабля, отмеченное Сольером на карте, не соответствует действительности. По Сольеру "Ариостатика" была примерно в ста лигах от побережья Сьерра-Леоне на широте Фритауна. Антони, проверив долготу по наблюдениям луны, получил координаты 20о северной широты, 30о западной долготы. Следующие день-два окончательно убедили его, что корабль направляется к островам Зеленого Мыса.

Без сомнения, дон Рамон собирался зайти в Праю, поднять сигнал бедствия и сдать выздоравливающих портовому начальству. В Прае наверняка есть лазарет. Кто будут эти "выздоравливающие", Антони не сомневался. Возможно, шхуне придется пробыть на рейде несколько дней, зато дон Рамон избавится от нежеланных пассажиров. Португальцы не станут вникать в испанские бумаги Антони. Все его радужные надежды окажутся похоронены в чумном бараке при какой-нибудь грязной тюрьме или унылом монастыре. Действовать надо немедленно.

Заручившись поддержкой Али-Бонго и его соплеменников, чьи ожидания, сойди Антони с корабля на островах Зеленого Мыса, оказались бы обмануты, он на следующий день приблизился к капитану настолько, насколько подпустил его этот нервный господин. Дон Рамон и Сольер по обыкновению играли в карты. Пошумев, они согласились отвлечься от игры и выслушать. Тут-то Антони и сообщил им о досадном расхождении между истинным положением корабля и картой.

У Антони было время изучить капитана. Он пришел к выводу, что почти в любой ситуации дон Рамон предпочтет путь, требующий от него наименьших усилий. Это вытекало из его трусости и вялости. Раз его военная хитрость разгадана, он просто попытается придумать другую. "Что угодно, лишь бы не выяснять отношения" мог быть девиз капитана. Понимая это, Антони заранее подготовил ему легкий путь к отступлению.

Он просто предположил, что Сольер ошибся в расчетах. Он поспешил обелить и помощника, сказав, что даже опытного навигатора частенько вводит в заблуждение неисправный прибор. Такой математик, как сеньор Сольер, да и опытный карточный игрок в придачу, не мог просчитаться на семь градусов в широте. Явно виной инструмент. Может, лучше в дальнейшем пользоваться только секстаном Антони? В любом случае, он намерен поступать именно так!

Капитан и помощник немного позеленели, услышав, что их маленький план раскрыт. Помощник даже пытался спорить. Однако, вооруженный цифрами, Антони стоял на своем. Он указал, что, идя этим курсом, они рискуют напороться на прибрежные рифы. Он заверил, что этого не допустит, и проложил новый курс.

– Капитан, – добавил он, помолчав, – любезно отдаст распоряжение матросу у штурвала.

Воцарилась напряженная тишина. Рука дона Рамона немного дрожала над картой, с которой он после получасового раздумья решился-таки пойти. Антони, улыбаясь, не сводил с него глаз.

– Дон Рамон вспомнит, что согласно врученным ему бумагам право указывать курс принадлежит мне. Через капитана, буде возможно. Сожалею, но иначе мне придется взять командование на себя. – Он наклонился вперед и положил руку на пистолет. Капитан поднял глаза и увидел ухмыляющегося Али-Бонго. Рядом с негром стоял Хуан.

Дон Рамон с раздражением бросил карты и отдал Али-Бонго приказ. Описав бушпритом почти четверть окружности, "Ариостатика" двинулась на юг.

Остаток утра шкипер и его помощник вполголоса переговаривались, делая вид, будто пытаются восстановить прерванную игру. Возможно, они этим и занимались. К каким заключениям они пришли, Антони не знал, да и не особо интересовался. Из первого столкновения он вышел победителем. Кончалась девятая неделя. До Рио-Понго, если ветер подержится, оставалось несколько дней. За эти дни он должен завладеть кораблем. И в этом ему неожиданно помогли ветер и одноглазый Полифем.

Через несколько часов после упомянутого разговора на шканцах Полифем попался с поличным за кражей из сундуков в трюме под каютой. Первые подозрения возникли у Али-Бонго, когда тот увидел, что в кубрике пьют вино с сухим печеньем. Торопливый осмотр показал, что почти половина вина из драгоценных припасов Чибо пропала. Антони и Хуан стали по очереди караулить. Переборки на корабле были довольно хлипкие. На возвратном пути их убирали и весь трюм забивали рабами. Там было жарко, пахло застоявшейся водой, неграми, серой и уксусом – серой окуривали и уксусом мыли в Гаване после выгрузки рабов. Просидеть здесь три часа кряду было серьезным испытанием. Как рабы выдерживают это неделями, Антони не мог и вообразить. Однако его терпение было вознаграждено.

Во время второй своей вахты он услышал осторожную поступь босых ног за переборкой. Шаги приближались. Кто-то завозился и отодвинулась неприбитая доска. В дыру пролез человек, достал кремень, огниво, зажег свечу – и увидел наведенный на себя пистолет сеньора Адверса. Надо отдать Полифему должное – он даже не изменился в лице.

Антони велел ему лезть через люк в каюту. Это, как он вскорости понял, была ошибка. Надо было позвать Хуана. Не спуская дуло с Полифема, он сам полез в люк, но в ту же секунду француз метнулся, как ящерица, и бросил нож. Он метил в сердце – нож прошел под мышкой и пришпилил рукав к комингсу люка. Увидев, что промахнулся и что пистолет по-прежнему наведен на него, вор повалился на колени и начал молить. В глазах Антони он видел свою близкую смерть. И не очень ошибался. Сделай он движение бежать, и палец спустил бы курок. Полифем вращал единственным глазом и выл.

Антони запер Полифема в пустой каюте и подождал, пока Хуан наденет на него кандалы из числа предназначенных для рабов благо, их было в достатке. Это происходило в полном молчании. Все оказалось на редкость просто. Полуденный отдых капитана и помощника потревожен не был. Предупредив Полифема, что, если тот зашумит, сюда придет Али-Бонго с бичом, Антони сунул ключ в карман и вышел на палубу.

Он был доволен собой по многим причинам. Во-первых, ему невероятно повезло, что Полифем так постыдно попался. Еще важнее, что он обнаружил – в минуту большой опасности он не трусит; злость только прибавляет ему силы. Что еще лучше – он не растерялся! Он унаследовал крепкие нервы. Какой неоценимый дар! Он настолько владел собой, что не выстрелил, когда в него полетел нож.

Как странно, что такое случилось с ним. В него бросили нож! Он посмотрел на брата Франсуа – монах, бессильно откинувшись в кресле, сидел на корме. Блуждает в ином мире, бедняга! Но Антони – Антони живет настоящей жизнью. Он понял, что не может себе позволить много разговаривать с братом Франсуа. Нет, Антони занятый человек, он проворачивает большие дела. Что ж, надо доводить их до конца! Он вдруг почувствовал уверенность в себе. Он подчинит окружающих своим целям. Вид дона Рамона, который дремал, свернувшись в тени шлюпки, наполнил Антони презрением. Конечно, он сумеет перехитрить такое ничтожество! Он повернулся к Али-Бонго, который как раз окликнул его от штурвала. Тот указывал за корму. На них быстро надвигался шквал, гоня перед собой белые гребни волн.

Антони закричал, чтоб убирали паруса. Хуан поволок брата Франсуа вниз. Антони встал к штурвалу, Али-Бонго и его люди мгновенно оголили грот-мачту. Антони хотел развернуть судно носом к ветру, однако помешала сумятица на баке. Вместо того, чтобы убрать передние прямые паруса, матросы заспорили и, наконец, взяв рифы на фоке, подняли его снова. Али-Бонго приплясывал от ярости. Несколько ошалелых матросов возились с ниралами фор-марселя, а дон Рамон проснулся и усугубил неразбериху, отменив все отданные прежде приказы. Без Полифема матросы безнадежно разругались. В вызывающем дезабилье "Ариостатика" была настигнута ревущим шквалом. По счастью, Антони уже не пытался привести к ее ветру, но оставил дрейфовать.

Даже под зарифленным фоком шхуна угрожающе накренилась. Вода доплескивала до комингсов. Кливера и фор-марсель бились несколько секунд, словно крылья ополоумевший птицы Рух, потом в буквальном смысле сорвались с места, чтобы исчезнуть в бушующей пене впереди. Такелаж визжал. Вся команда смотрела на Антони. "Отдать фока-шкот!" – заорал он. Трос запутался! Али-Бонго на четвереньках добрался до бака и ножом перерезал трос. Гик развернулся, стегнув наветренные ванты и сбив с ног четверых зазевавшихся матросов. Али-Бонго покатился в шпигат.

"Ариостатика" вздрогнула, потом медленно выровнялась, стряхивая с себя тонны чуть не потопившей ее воды. Посреди палубы плескалось озеро, в котором вместе с золой и обгоревшими дровами плавали кок и большой котел. Переборка лопнула, не выдержав напряжения, озеро схлынуло. Корабль понесся вперед, как подстегнутая лошадь.

Зарифленный фок чудом держался. Что еще удивительнее, Эль-Польо пробежал вперед и закрепил гик за ванты. Всем телом налегая на рукояти, Антони еле-еле удерживал корабль от желания выйти из ветра. Без марселя и кливеров сопротивление фока рулю было неимоверным. Двое фулахов сменили Антони у штурвала. Теперь он мог оглядеться.

Обернувшись, он увидел, что дон Рамон стоит, расставив ноги и сцепив руки за спиной, с таким видом, будто все это время спокойно отдавал Антони распоряжения. Так в глазах большинства матросов дон Рамон остался человеком, который спас корабль.

На мгновение Антони охватила ярость. Руки и ноги перестали слушаться. Желание пинками согнать маленького надутого лицемера с палубы чуть не взяло верх. Однако он решил, что сумеет обратить капитанскую хитрость себе на пользу.

Видя, что капитан на самом деле не знает, как поступить, Антони воспользовался его замешательством и чередуя тихие угрозы с громкими настойчивыми советами принудил и дальше следовать взятой на себя роли. Двух часов не прошло, а капитан Рамон Луль вопреки собственным намерениям вновь обнаружил себя во главе судна.

В этом Антони значительно помог Али-Бонго, который восстал из-под куриных клеток в шпигате, словно из мертвых, но с большим порезом на скуле. Окровавленное распухшее лицо было таким яростным, что одно могло творить чудеса. Пока было непонятно, смыло ли кого-нибудь за борт. Команда, во всяком случае, полагала, что такова участь Полифема. Без вожака матросы временно перешли в состояние упрямых, но растерянных баранов.

Под вдохновляющим фальцетом капитана, который по какой-то неясной им причине отдавал вполне разумные распоряжения, вытащили и закрепили новый кливер. Корабль немного успокоился и больше не порывался привестись к ветру. Извлекли топоры и расчистили бак от перепутанных тросов. Антони решился на это, невзирая на опасность, что орудия могут превратиться в оружие. С бака матросов погнали на ют. Даже помощник присоединился и руководил. "У приличного капитана из него мог бы выйти толк" – думал Антони. Подставили ветру небольшую часть грота, и гротовая команда без дальнейших возражений заняла места на шканцах. Буря, принеся с собой более насущные проблемы, вышибла из них страх перед заразой.

Шквал улегся быстро. К сумеркам "Ариостатика" уже скользила с крепким попутным ветром. Восстановили вахты. С теми, кто отказывался подчиняться, разговор был короток. Ворча и ругаясь, команда встала по местам, и остаток ночи соблюдался порядок. На заре разбудили дона Рамона. Это была последняя проверка. Хуан с пистолетом стоял за мачтой. Капитану пришлось отдать приказ к уборке. Кое-кто из матросов, оскорбленные до глубины души, удалились в кубрик. Фулахи в тюрбанах и с кофель-нагелями бросились следом и принялись дубасить по головам. Этого хватило.

К восходу солнца палубы "Ариостатики" были выдраены, ходовые концы тросов свернуты в бухты, медный нактоуз сиял. Корабль приблизился к тому идеалу, который Антони позаимствовал у Коллинза. Была бы еще краска! Потемневшая от времени "Ариостатика" вновь сделалась похожа на прогулочную яхту. "Свиная кровь, – сказал прыщавый француз, суеверно сплевывая на палубу и успокоенно глядя на плевок. – И это невольничье судно!"

Антони все утро просидел в каюте, как нельзя более довольный собой. За несколько часов смекалка и немного удачи помогли ему разрушить навязанную капитаном изоляцию и руками своего противника восстановить порядок на судне. Уставший злиться дон Рамон сидел напротив за столом. Бегство Эль-Польо в кубрик огорчило его до слез. Его любезный теперь жил и столовался с остальными матросами. Команда едва ли могла понять расстроенные чувства нервного щуплого капитана. Его пронзительный голос срывался. Ужасный сеньор Адверсо угрожал положить его на кровать, которую прежде занимал брат Франсуа. Мысль эта заставляла капитана цепенеть. Он готов был на все, лишь бы этого избежать. Но он готов был на все и для того, чтобы вернуть Эль-Польо. По закону мальчик был его рабом, но в действительности дон Рамон был рабом Эль-Польо. Страсть владела им до такой степени, что он не заботился уже ни о чем другом. Он согласился вновь взять командование в свои руки только затем, чтобы вернуть Польо. Никто другой в каюте об этом не догадывался. Никто, за исключением брата Франсуа.

Долгий и печальный опыт приучил брата Франсуа к людским страстям, и ни одна больше не составляла для него тайны. Ни преизбыток добра, ни преизбыток зла его больше не удивляли. Он болезненно-ясно понимал положение дел на "Ариостатике". Между несгибаемым молодым человеком, который, очевидно, отбросил свои идеалы и намеревается "делать дела" – какие дела, он, конечно, не знает сам – и доном Рамоном, одержимым одним противоестественным влечением, корабль, и души всех находящихся на нем, в опасности. Многих удивило бы, что брат Франсуа не делал большого различия между губительным влиянием упрямых человеческих устремлений. То, которым страдал Антони, могло в конечном счете повредить большему числу людей, чем то, которое одолевало дона Рамона. Но сам брат Франсуа был совершенно бессилен. Он слишком ослабел после болезни. Неспособный даже самостоятельно встать с кресла, он мог только сидеть и думать. О том, что ждет впереди, он пока не смел и помышлять. Начни он об этом думать, его сердце остановилось бы. Он сидел, разглядывая плещущий по ветру испанский флаг, который подняли еще в Гаване. Золото и кровь на этом стяге – цвета Распятия. Для него, верящего в Провидение, эти цвета означали сплетение неразделимых противоречий; глядя на них, он сидел безгласный и недвижный. Только собственный путь был ему ясен. Но путь этот озарялся таким яростным светом, что он выдерживал его, только закрыв глаза. Тело еще должно было спать.

В тот день к нему подошли и Антони, и капитан – Антони, чтобы помочь выздоравливающему устроиться поудобнее, дон Рамон, чтобы получить помощь от священника.

– Сын мой, – поблагодарив за вино, сказал брат Франсуа. – Вам не приходило в голову, что вы продешевили?

Антони отошел от него раздосадованный. Он не хотел об этом думать. Брат Франсуа очень опечалился.

Дон Рамон, походив кругами, решил наконец рискнуть телесным здоровьем ради спасения души и приблизиться к монаху. Когда тот заверил его, что опасность заразиться миновала, капитан опустился рядом на колени в тени лодки, за которой их обоих не было видно, исповедался и просил отпустить ему грехи. Брат Франсуа обещал, при условии, что тот отстанет от юнца. На эту жертву дон Рамон оказался неспособен. Он сказал об этом и расплакался. Брат Франсуа снова очень опечалился.

"Ариостатика" приближалась к Африке. Антони рассчитывал увидеть берег через несколько часов. В полночь шхуна заштилела.

Штиль длился несколько ужасных дней. Ни маслянистая вода, ни воздух, ни корабль не шевелились. Смещались лишь небесные огни, да птицы облетали "Ариостатику" и уносились прочь. Лишь они да еще акула двигались. Акула никуда не делась. Она подплывала, трогала корабль мордой, терлась боками о наросшие на днище ракушки, отчего по кораблю пробегала легкая дрожь. Матросы клялись и божились, что она кого-то дожидается. Полушутливо они вновь принялись бросать кости и тянуть жребий. Других дел у них не было. Жара стояла нестерпимая. Акула составляла теперь главный интерес в жизни. Ее настойчивость их зачаровывала. В один день жребий пять раз подряд доставался Эль-Польо. Ночью он услышал вокруг себя перешептывания. В темноте он сбежал из кубрика к дону Рамону.

Эти дни мертвого штиля, когда казалось, что команда "Ариостатики" за грехи обречена до скончания вечности вариться в собственном адском соку, Антони всегда вспоминал как кошмарный сон. Все, что он выиграл в шторм и последующее короткое время, ускользало из его рук. На четвертый день штиля (барометр по-прежнему не обещал перемен) на корабле воцарилось полное безвластие. Матросы вновь затворились в кубрике и больше не обращали внимания на окрики со шканцев. Воды выдавали по полпинты в день, но даже это грозило истощить быстро убывающий запас. В ста милях за горизонтом лежала земля, но матросы этого не знали. Скажи им об этом, они могли бы спустить шлюпки. Что именно творилось в головах людей, заброшенных на неподвижное невольничье судно, Антони знать не мог. Неизменный цвет моря, бездыханность атмосферы, постоянное ожидание чего-то, что должно случиться и никак не случается, кромешная тишина и акула – все это медленно, но верно подготовляло взрыв.

В команде было немало метисов, и на каждого, белого или коричневого, глубокий отпечаток наложила Африка. Что за суеверные перешептывание ночь за ночью звучали в кубрике, могли бы рассказать лишь те, кто испуганно прислушивался к ним, сбившись в тесную кучу.

На восьмой день штиля угрюмая депутация явилась на корму с требованием, чтобы брат Франсуа помолился о ветре. Он помолился, но ничего не произошло. На девятый день сократили раздачу воды. И Антони, и помощник Сольер, которые раздавали воду и ром под охраной вооруженных фулахов, видели, что матросы о чем-то условились. На магометан Антони возлагал теперь главную надежду. Они происходили из племени, которое живет в глубине материка. Часто небольшие отряды под руководством вожака выходят на берег, нанимаются матросами, обычно на невольничье судно, и за несколько лет обеспечивают себя до конца жизни.

Антони расположил их к себе, подарив два ящика алой материи, посулил по прибытии добавить еще и скостить год морской службы. Он обещал, что через шесть месяцев отпустит их на родину, наградив ружьями и порохом. Между ними установилось взаимопонимание, и по большей части фулахи его поддерживали. Однако Антони чувствовался, что в загадочной возне они не участвуют. Все, чего ему удалось добиться от Али-Бонго, это заверения, что дело это доброго магометанина не касается, и вмешиваться он не будет. Заверение нимало Антони не обнадежило. На десятую ночь он удалился в каюту готовый к чему угодно, кроме сна.