Текст книги "Антони Адверс, том 2"

Автор книги: Герви Аллен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 27 страниц)

– Товар, что надо, – сказал капитан Джорхем. – И потресканный кое-где. За это надо будет сбавить. Ну, давайте, мистер. Почему бы не все скопом?

Оптовые замашки покупателя удивили и немного обидели Стефано. Видя это, Антони начал прицениваться к глиняной фигуре Богоматери, которую они видели на другой стороне улицы. Стефано немного оттаял. По крайней мере молодой господин понимает, что такое гордость художника.

– За копию мы дадим на десять крон меньше, чем вы просите, – сказал Антони. – И это, вы сами знаете, больше, чем вы рассчитывали получить. Поэтому, и потому, что забираем все старье, вы должны назначить, за поврежденные статуи по крайней мере, более разумную цену.

Через полтора часа – к этому времени капитанская шляпа окончательно съехала на затылок, а руки глубоко ушли в карманы – впереди замаячило согласие. Еще через полчаса сошлись на том, что Стефано подправит и подкрасит, где необходимо. Все "плохонькие святые" должны засиять, как новые. Два дня краска и позолота будут сохнуть. Потом Антони заедет за статуями и отвезет их на "Вампаноаг". Договорились и о том, что статуи поедут в экипажах. "С ними надо обходиться почтительно", – объяснил Стефано. Вывоз такого большого количества святынь непременно вызовет на улицах волнение. Капитан Джорхем нехотя согласился на экипажи. Он как-то видел религиозный бунт в Лиссабоне.

– Скажите ему, что я даже уложу их на корабле в постель, – пообещал он. – Кстати, так я и сделаю. Не хватало, чтоб эта публика носилась у меня по трюму. Да и раздавить может грузом, если тот поползет. Теперь как насчет мраморных блоков для балласту?

Но это оказалось невозможным. На сверление дыр ушли бы недели.

– Надо же, вот чего не думал, – сказал капитан Элиша. – Спросите его про обычные плиты. Думаю, как-нибудь я их принайтовлю. Мне нужен вес, вес! Без толку брать для балласту воду. Команда всю выпивает.

О плитах удалось договориться. Капитан Элиша был очень доволен. Общий итог оказался не так велик, а статуй он приобрел больше, чем смел надеяться. Они поужинали у Стефано и скрепили сделку бутылкой плохого вина. К закату Антони и капитан вернулись на корабль.

– Пару дней нам так и так нужно, чтоб загрузить масло, воду, провиант и подлатать у ватерлинии, где нас протаранили португальские маркитанты, – говорил капитан, жуя принесенный Филадельфией ужин, – и затариться несколькими бочонками вина, добавил он, глядя жене в глаза. – Ну, Джейн, не смотри так грустно. Погоди, увидишь, какая у тебя будет компания. Со вторничного утра. – Он помолчал, держа нож и вилку стоймя.

– Прямо на патнамском комоде поставим языческого идола – с младенцем. Вот что бывает, когда покупаешь оптом. Поедет в Гавану в каюте! – Он одним махом отхватил шмат солонины. – А остальных уложим в кубрике на пустые койки. Пусть только английские вербовщики к нам сунутся. Посмотрю, как они докажут, что Исус Христос родился в Сассексе. Однако, – он постучал по деревяшке, – ихние капитаны и не на такое горазды. Только Всемогущий Господь может их остановить. – Он подлил в ром горячей воды.

– Мистер, вы – помощник-белоручка, вы не умеете отдавать паруса, брать рифы и держать штурвал. Зато у вас будет целая правая вахта с венчиками вокруг головы и груз могильных плит для балласту. Только одно я должен вам сказать как капитан этого святого судна. Чтоб никаких чудес, пока я внизу. Слышали? Так-то! – Он шмякнул вилкой об стол и она осталась лежать, дрожа. – Теперь доставайте карты и проложим курс.

После того, как капитан Джорхем потребил очередную порцию "собачьего носа", складки вокруг его рта пролегли глубже. Он становился все мрачнее и молчаливее по мере того, как время шло, а его жена все вязала и вязала.

– Опять детские одежки? – спросил капитан в десять часов по хронометру, когда они собрались ложиться. Она кивнула и задвинула перегородку. Капитан снял тяжелые башмаки.

– Мистер, – сказал он, – вы займетесь навигацией? Справитесь? – вид у него был встревоженный.

Антони не сомневался. Он вынул новенький секстан, подарок мистера Бонифедера. Последняя лондонская модель. Градус за градусом предстоит им теперь спускаться к новым широтам. Антони ненадолго вышел на палубу и поглядел на город.

В своей комнате в Палаццо Бриньоле отец Ксавье, ища в кармане трубку, нашел цветок, тот самый, что сорвал утром в пересохшем водоеме. Держа его на ладони, он думал: вот и этот цветок увял по моей вине. Но что делать с полевыми цветами? Предоставить их ветрам Господним? Печальный довод о предопределении не утешал. Сон его был невесел.

Следующим утром на "Вампаноаге" начали сшивать новый комплект парусов.

Глава XXVII. Геркулесовы столпы

Капитан Джорхем ошибся. Почти неделя миновала, прежде чем «Вампаноаг» смог выйти в море. Из-за нехватки матросов пришлось, скрепя сердце, взять «испанских дармоедов» и несколько «избранных» английских дезертиров из числа ошивавшихся в доке. Последние, протрезвев, оказались вполне сносными матросами, к тому же можно было не сомневаться – эти не проморгают приближение королевского корабля. А капитан Элиша намеревался в первую голову держаться подальше от британских судов.

Наконец загрузились водой, провиантом и товаром. Пятерых святых принайтовили к деревянным койкам в носовом кубрике, а обиженным матросам велели повесить гамаки. После полудня весело подняли якорь, и через несколько часов Лигурийские Аппенины затонули на горизонте.

Под полным комплектом новехоньких парусов, "Вампаноаг" резво бежал вперед. Филадельфия, довольный, что может свободно расходовать масличные дрова, излюбленное свое топливо, пел у дверей маленького камбуза, вокруг которого стояли теперь клетки с курами. Ближе к баку две свиньи, дойная коза, козлята, утки и гуси вторили пасторальному хору, певшему о будущей сытости.

Капитан установил для разношерстной команды распорядок наподобие военного, который усвоил в бытность свою капером. Некоего Джеба Коллинза, пожилого уроженца Новой Англии, седого, с хриплым голосом, он назначил "старшиной-рулевым", определив ему обязанности, но не жалованье второго помощника. Корабль нес все паруса, и обе вахты находились на палубе почти постоянно. Антони капитан Джорхем не назначил ни в одну. Первой он командовал сам, вторую поручил Коллинзу. Ветер крепчал с каждым часом, но капитан не убавлял парусов, и ванты пели все пронзительнее.

Миссис Джорхем единственная из всего экипажа неотлучно пребывала внизу. Она сидела в каюте и с возмущением, которое ни одна другая женщина не смогла бы долго скрывать, созерцала большую терракотовую статую Девы Марии на патнамском комоде, там, где прежде красовался медный кофейник. Казалось, статуя нарочно потеснила главную гордость миссис Джорхем. Капитанской жене мерещилось, что Дева подбирает складки просторного одеяния с видом спокойной отчужденности, в которой сквозит оскорбительное пренебрежение.

Каково же было ей узнать, что в глубоких складках у правого плеча статуи прячется младенец! Кроме сектантской неприязни к "идолам", у нее были личные причины невзлюбить женщину с ребенком, которая уютно расположилась на комоде в ее собственной каюте. К тому же, чем дольше миссис Джорхем в своих одиноких раздумьях глядела на статую – а куда еще ей было глядеть! – тем более та приобретала черты живой личности. Временами миссис Джорхем ловила себя на том, что делает ей язвительные замечания.

То, что муж навязал ей это напоминание, казалось сознательной жестокостью и даже укором. Конечно, утешала себя миссис Джорхем, он бы не сделал этого, если бы не пил. Однако в том непрошибаемом состоянии, в котором капитан сейчас находился и которое упорно усугублял с каждым днем, упрекать его было бессмысленно. В ответ он бы только смешал лишнюю порцию "собачьего носа". Мало того, первопричина капитанского пьянства была ей близка и до определенной степени понятна. Она на библейский лад корила во всем себя.

Пока капитан оставался на палубе, но задержка в Генуе заметно ускорила его питейный календарь, так что миссис Джорхем предчувствовала – скоро он затворится в каюте окончательно, и отнюдь не в радостном состоянии духа. Посему она молчала, вязала и время от времени смахивала слезу. Если бы новый помощник подольше бывал в каюте, ей было бы чуть повеселее и даже поспокойнее.

Однако Антони все дни проводил на палубе. Он торопился как можно скорее овладеть морским искусством. Он сознавал, что роль его на судне довольно жалкая. И для капитана, и для команды он был "помощник-белоручка". И капитан, и матросы поначалу не обращали на него особого внимания. Как сказал капитан Джорхем, помощником Антони был исключительно на бумаге. Он бы смирился с этим, если бы как-то во время собачьей вахты в Генуе Коллинз, старшина-рулевой, облокотившись рядом с ним о фальшборт и глядя, как гаснут один за другим городские огни, не поделился своими тревогами.

– Попомните мои слова, мистер Адверс, мы еще в область пассатов не войдем, а придется вам брать дело в свои руки, – говорил Коллинз. – Знаю я шкипера, он таким манером долго не протянет. По бумагам вы помощник, вот мы и посмотрим, что за помощник из вас получится. Я буду стараться, как могу, но и вы поимейте в виду.

Антони "поимел в виду". Заблудиться в Атлантике с кораблем и командой – затеряться без вести! Ему стали сниться кошмары. Оставалось только молить Бога, чтобы капитан Джорхем продержался. Но даже желать это вскоре стало смешным. Чудом было уже то, что капитан выходит на палубу.

– Он рассчитывает провести нас через пролив, – говорил Коллинз. – А там...

"А там!" – думал Антони. Он радовался, что отроческие годы его прошли в ливорнском доке, среди кораблей. Понятия и жаргон были ему знакомы. Он начал запоминать команды. Но главное, он старался освежить в памяти навигацию. Он даже жалел, что не вникал в теорию сумасшедшего мистера Уильямса насчет лунной долготы – корабельный хронометр был явно с придурью. Антони подружился кое с кем из старших матросов. Как только вышли в море, он стал вместе со всеми лазать на реи, отдавать и убирать паруса. Утешало то, что по крайней мере Коллинз на его стороне. А пока корабль загружался в Генуе, Антони изучил его от клотиков до кильсона. Спустя неделю матросы уважали его, хотя и посмеивались. Он смеялся вместе с ними, но с палубы не уходил. В первый же полдень после выхода в море он вынес секстан, но капитан наотрез запретил делать замеры.

– Спрячьте свою инструменцию и не доставайте, пока не скажу. Я и без нее знаю, где мы сейчас.

– Не любит старик приборов, – прошептал Коллинз на ухо Антони. – Постарается, пока может, вести нас по счислению пути.

Так что новенький секстан отправился обратно в каюту. Однако матросы его видели, и те, кто плавал с капитаном Джорхемом прежде, заметно ободрились.

Принципы навигации, которыми капитан Джорхем руководствовался с тех пор, как разочаровался в любимом секстане, и которых никому не открывал, были до безумия просты. В Средиземном море он ориентировался по очертаниям знакомых мысов. Безбрежные океаны он последнее время пересекал чудом, всякий раз, подобно Колумбу, не ведая, куда доберется. Одно его успокаивало. Идя на восток из Америки, непременно упрешься в Европу. Без сомнения, противоположное тоже может оказаться справедливым. По крайней мере, он решил проверить. Пока же в относительно тесном Средиземном море капитан Джорхем чувствовал себя как дома. Поставив двух бывших китобойцев впередсмотрящими, он немилосердно нахлестывал паруса.

Потеряв из виду изгиб Генуэзского побережья, он взял курс на юг, и шел им, пока не увидел гористые очертания Корсики. Днем позже рыбачьи лодки, направляющиеся в Аяччо, позволили ему отметить свои координаты как 42 N 8 E. Потом некоторое время все было просто. Восточный ветер, крепчавший с каждым днем, был ему на руку. В галфвинд бригантина шла лучше всего. Он только немного прошел на фордевинд, чтобы наверняка миновать Асинару, а дальше двинулся вдоль берегов Сардинии к Сан-Пьетро.

– Скажем, сейчас мы на тридцать девятом градусе северной широты. Гибралтар аккурат на тридцать шестом и все на запад.

Однако, глядя на карту, он хмурился. Его смущал выступ африканского побережья. Чтобы разминуться с английскими военными кораблями, он предпочитал обойти стороной Маон и Балеарские острова, хорошенько "взять к югу", прежде чем двинется на запад. Однако в таком случае путь ему преграждала Африка, а соседство с Алжиром тоже могло оказаться нездоровым. Меж двух огней, Алжиром и Миноркой, он час-другой размышлял над картой. После третьего стакана "собачьего носа" африканское побережье, к его удовлетворению, выровнялось. "Ладно, пойдем на юг" – решил он. И двинулся на юг.

На следующий день ветер опять усилился. Коллинз с трудом выпросил разрешение убавить парусов и поспешил убрать бом-брам и брам-стеньги. Не только кораблю, но и новому помощнику сразу полегчало. Глядя, как качаются в синем небе спускаемые реи, Антони впервые почувствовал тошноту. Однако убедить капитана, чтобы тот повернул на запад, как делали у них на глазах другие корабли, не удалось. Коллинза заметно тревожило это упрямство.

– Сделайте-ка замер сегодня, если удастся, мистер Адверс, – шепнул он, пока матросы укрепляли стеньги. – Похоже, перед бурей немного прояснится. Ради Бога, не упустите случай. В полдень я задержу шкипера в каюте. Сдается мне, запахло Африкой.

Когда несколько часов спустя Антони вышел на палубу с секстаном, и матросы, и горизонт на время просветлели. Пользуясь тем, что как раз к полудню ветер унес рваные облака, Антони сделал свое первое наблюдение в море.

Когда он вычислил координаты корабля, то понял: бригантина сдвинулась куда дальше к югу, чем это представляется капитану. Африка должна быть прямо за горизонтом. Он заикнулся об этом капитану, но слишком робко.

В нормальном состоянии капитан Элиша прислушался бы к совету и не стал рисковать репутацией. Однако влияние спиртного было куда сильнее, чем влияние новоиспеченного помощника, посему капитан уперся. Убедил его лишь отчаянный крик с мачты, когда на заре следующего дня впередсмотрящий внезапно узрел довольно близко по курсу берег, оскаленные клыки буруна и курящиеся на ветру дюны. На несколько часов капитан протрезвел. Он развернул корабль по ветру и двинулся на запад. Дальше берег изгибался, пришлось выбирать брасы по левому борту и поворачивать к северу. После этого все вздохнули свободнее.

– Пьяное везенье, что берег не сподветру, – пробормотал Коллинз. – К ночи еще шибче задует.

Происшествие значительно подняло Антони в глазах команды. Шутливая снисходительность, с какой его принимали вначале, сменилась уважением. Завидев помощника с секстаном, матросы, особенно старые, приветствовали его с тайным облегчением. Они достаточно натерпелись от вывертов капитанского судовождения, даже трезвого. Причину этих вывертов Антони вскорости обнаружил.

Первая же проверка капитанского секстана показала, что прибор чиненый, и что при починке сбили угол. Вероятно, его стукнули еще до Войны за Независимость. В результате, чем точнее был замер, тем непременнее ошибка. Всего на несколько секунд за один замер – но к концу путешествия!.. Для забавы Антони составил таблицу поправок.

Однако свое открытие он решил до поры до времени держать при себе. Капитану в его теперешнем состоянии оно бы не принесло пользы. А знание – сила. Каким бы отличным моряком ни был капитан Джорхем в обычном состоянии, Антони не знал и не мог узнать, сколько ответственности ляжет на плечи неопытного помощника, если "собачий нос" будет и далее смешиваться в таких количествах. По крайней мере, он решил не раскрывать секрет, который дает ему некое право на уважение. Миссис Джорхем и уже порядком встревоженный Коллинз одобрили его решение.

С того дня, когда перед ними внезапно возникло африканское побережье, Антони с помощью Коллинза ежедневно прокладывал курс. Капитан уже вращался в иных, не расчерченных параллелями сферах. Сама каюта, без какого-либо участия со стороны Антони, постепенно проникалась странным потусторонним духом, который нагнетали, похоже, равно капитан и его жена. Из этого царства домыслов Антони забрал карты в более трезвый и божеский кубрик.

"И впрямь, судьба сводит со странными попутчиками", – думал Антони, когда они с Коллинзом откладывали компасный курс в окружении христианских мучеников и святых. Лампа с ворванью покачивалась над головой, отчего по карте пробегали тени, словно облака по миниатюрной местности. Лицо святого Лаврентия, принайтовленного вместе с решеткой к переборке, то темнело, то светлело. Терракотовое пламя вспыхивало. Антони заметил, что на Христа кто-то надел дождевик. С колеса святой Екатерины свисали плащи.

– Жуть, что капитан по пьяни делает с кораблем, – сказал Коллинз, неодобрительно озираясь по сторонам. – Везет ему, не спорю, но я не стал бы на его месте испытывать судьбу и забивать христианский кубрик этой языческой публикой. К тому же оно как-то не по-корабельному. Я сам прикрыл это кошмарное кровавое сердце. Глаза бы мои на него не глядели. Еще подумаешь, что на корабле бунт и смертоубийство.

Он с явным облегчением повернулся к карте.

– Чуть севернее, мистер Адверс. Надо держаться подальше от африканских пиратов, но и к Минорке близко не соваться. Норд-вест-тень-норд – это будет самое оно, учитывая, что вы говорили о магнитном склонении. С этим бризом мы делам узлов по десять. Проверьте, куда это приведет нас завтра к полудню. Славно было бы, если вы смогли сделать замер. Думаете? Но я уж давно обещаю, что задует. А мы еще слишком близко к берегу.

Они снова вышли на палубу. За кормой между низкой серой тучей, нависшей, словно пещерный свод, и зыбким свинцовым ложем внизу возникла длинная, зеленая, яркая-преяркая полоса, и она явно нагоняла корабль. Стая чаек с криком пронеслась мимо. За светлой полосой Антони различил вроде бы землю. Длинная череда сумеречных гор, вылепленных с вольностью, ведомой лишь безжалостной природе, вздымала над горизонтом угрюмые истерзанные пики. Внезапно адское пламя заката блеснуло на вершинах. Словно в ответ мрачная твердыня зажглась, замерцала преисподним огнем. Башни начали таять. Из-за них вылетел бесконечный строй кавалеристов на взмыленных белогривых скакунах и устремился во след кораблю. Грохот далекой артиллерии прокатился по всему горизонту, по парусам и по палубе пулями застучал град.

– Земля! – завопил впередсмотрящий.

Словно по зову инстинкта, капитан Элиша в эту самую секунду очутился на палубе.

– По местам! К повороту оверштаг! – заорал он в рупор.

– По местам! – вопил Коллинз. – Зовите всех наверх, мистер Адверс, быстрее. Ах ты, стеньги уже не уберем. – Свисток его заливался.

– Руль на борт! – орал капитан.

"Вампаноаг" развернулся носом к ветру, паруса хлопали. Поднятые бранью Коллинза и шумом наверху матросы успели встать по местам до того, как налетел шквал. Словно могучий кулак ударил бригантину в лоб, прижимая паруса к мачтам, толкая судно кормой вперед.

– Пошли фоковые брасы! Гротовые брасы! – гремел рупор. Паруса развернулись и с оглушительным хлопком наполнились. Матросы обрасопили реи круто к ветру. – Шкоты, брасы отдать, гитовы подтянуть! – командовал рупор. Фока-реи развернулись, парусина надулась. Кливер-шкоты выбрали втугую. Подгоняемая штормовым ветром, бригантина неслась теперь в бейдевинд. Матросы, как ни в чем не бывало, сворачивали в бухты снасти.

Причиной всей этой суматохи был мыс Карфаген с подветренной стороны. За ночь маневр пришлось повторить несколько раз. Капитан оставался на палубе несколько часов, пока не увел корабль на безопасное расстояние от берега.

Подхлестываемый снаружи стихиями и подогреваемый изнутри горячим кофе, которым бесперебойно снабжал его Филадельфия, капитан в ту ночь превзошел обычные пределы человеческой личности. Он стоял за спиной у рулевого, широко расставив ноги в сапогах, казавшихся Антони семимильными. Пена стекала с его дождевика, который в редких диких проблесках луны смотрелся адскими лохмотьями. В продолжение ночи голос его становился все резче. Час за часом он вел корабль вдоль африканского побережья: короткий, отчаянный рывок по ветру, длинный встречный галс. Снасти визжали, нос "Вампаноага" с грохотом зарывался в пену. В несгибаемом человеке на шканцах, которому штормовое море – дом родной, Антони угадывал исполинскую эманацию того капитана Джорхема, который в Генуе слился с закатным миром. У этого человека было поразительное свойство вырастать по ночам вопреки своим страхам. Возможно, дело было в резком голосе рупора, которому повиновались все. Возможно. Когда рассвело, Антони с удивлением обнаружил, что капитан Джорхем вовсе не так высок. Довольно маленького роста, если приглядеться.

На рассвете бригантину опять развернули по ветру. Теперь ей был путь прямо на Гибралтар. За ночь убрали все паруса, оставив взятый в рифы фок, косой грот и кливер, чтобы не рыскала. Штурвал держали двое, поскольку быстрые волны порой ударяли в корму и вздымали ее над водой. В те минуты, когда корма оседала обратно, сопротивление руля возрастало во много раз, и четыре руки еле могли совладать со штурвалом. Отдали один риф на фоке. Отдали второй. Бригантина еще упрямее зарывалась носом.

– Не годится выходить из ветра! – крикнул капитан в самое ухо Антони, когда особо большая волна ударила в корму под самым гакабортом и с шипением опала.

– Время прибавить тягу спереди. Ясно, мистер? – заорал капитан, указывая на матросов, которые привязывали лось-штаги к фор-стеньге. – Мы поднимем взятый в два рифа марсель.

Послышался хлопок, словно выстрелила небольшая пушка, и клочья порванной парусины яростно заплясали по ветру, сгоняя матросов с рея. Коллинз велел им лезть обратно и обрезать клочья, которые тут же унесло ветром.

– Старая парусина, – сказал капитан. – Решил сперва попробовать ее. Ну, смотрите. Иногда приходится делать и такое.

Он прошел на бак, постучал по люку, зовя другую вахту. Новый парус втащили наверх и накрепко привязали к верхнему рею, затем, не прикрепляя к нижнему, отпустили, и он на мгновение вытянулся по ветру, трепеща, словно горизонтальное знамя. В эту секунду капитан приказал подтянуть его к нижнему рею, что и сделали, вытягивая разом оба угла.

Бригантина рванулась вперед. Рулевые удерживали штурвал. Сперва корабль описал плавную S-образную кривую, затем выровнялся. Волны вздымались, падали, но догнать его не могли. Капитан Джорхем вернулся на шканцы и сплюнул через борт, потом сложил руки рупором:

– Никогда не позволяйте парусу лупить сзади. Надо выбирать до места именно так. Если блоки запутаются, то вам крышка.

Они немного постояли вместе, наблюдая, как бригантина перемахивает через гребни волн и соскальзывает в провалы между ними, словно преследуя невидимую жертву. Однако корпус ее был теперь выше прежнего, и паруса раздувались, поднятые из влажных долин в полную силу ветра.

Под прибавленными парусами "Вампаноаг" влекло вперед с поразительной быстротой. Антони всем телом ощущал желание корабля привестись к ветру, постоянно сдерживаемое усилиями рулевых. Он был уверен, что какой-нибудь трос или парус сейчас лопнут. В действительности в такелаже свистел обычный, добрый шторм, но Антони в своей неопытности мнил его ураганом. При каждом порыве он замирал в ожидании зловещего хлопка, не зная даже приблизительно, сколь прочны реи, такелаж, корабельная древесина. Так он стоял много часов, наблюдая, однако ничего не случалось. Он должен был признать, что корабли для того и строят.

Ударил колокол, мокрый от дождя и брызг. Рулевые и вахтенные постоянно сменялись. Коллинз бросил лаг. Ветер ревел в такелаже, волны бушевали за бортом. Солнце село, горизонт сузился до размеров корабля, в котором Антони больше не сомневался. Вскоре и корабль исчез, остались лишь несколько футов палубы да неясные тени вверху. Антони был один во вселенной. Всего в нескольких ярдах от него курил трубку бородатый матрос, но Антони видел лишь лицо, бестелесное, плывущее само по себе в тусклом свете нактоуза. Только при крене корабля можно было различить и торс, закрывающий несколько бледных звездочек. Слабый свет из кормового окна бежал вдогонку кораблю по бурной кильватерной струе. Ухо так притерпелось к шипению пены, что почти не замечало ее бесконечную, бессмысленную повесть, юродивое бормотание длинного жидкого языка. Монотонную речь можно было не слушать: насторожило бы внезапное молчание или резкая перемена тона. Тоже и с парусами. Они будут раздуваться, увлекая корабль по волнам – пока ветер не переменится. Антони повернулся и пошел вниз.

Стоило закрыть люк над головой и спуститься в каюту, как рев ветра и пение такелажа стихли, отдалились. Антони обрадовался – он успел от них устать. Тут на него взглянуло странное лицо из кормового конца каюты. Он помедлил на середине трапа, оглушенный непривычной тишиной, и постепенно в его уши начала входить внутренняя жизни корабля.

То было своего рода парение, сопровождаемое приглушенным потрескиванием, поскрипыванием, взвизгиванием, стонами и слабым свистом разрезаемой воды. Палуба в каюте наклонялась, замирала, снова наклонялась, уходила вниз, чтобы тут же пойти вверх. Вода в трюме журчала и булькала, затихая, как в тонущей флейте. Только что висящие на крюках плащи замерли над серединой палубы, через минуту их уже касается переборка. Сами они оставались неподвижны. И во всем этом был невыразимый ритм, повторение, которое нельзя было ни запомнить, ни угадать наперед. Но оно продолжалось.

Однако главным в освещенной дымным желтым светом каюте было ожидание чего-то неминуемого. Стоя на середине трапа, Антони внезапно это понял. Однако он сам был тут совершенно ни при чем. Он словно прислушивался через закрытую дверь к кому-то, кто затаился в комнате. Миссис Джорхем вязала. Она даже не подняла глаз. Филадельфия бесшумно накрывал на стол. Капитан Джорхем клевал носом, рот его был широко открыт. Однако все трое ждали – не Антони. Тени медленно скользили. Лампа пыхала, словно в нее залетела муха. Дева куталась в одеяние и заглядывала в складки. Антони медленно спустился, снял мокрый бушлат и сел на койку. В каюте было душновато. Антони устал, голова кружилась.

Вернулось ощущение, испытанное в Генуе. Он сам остается на месте. Море снаружи, тени, события в каюте движутся мимо него. Он, наблюдающий эту громадную панораму, остается недвижим. Да, длинные коридоры в доме отца Ксавье, расписанные фресками стены прошли мимо. Это как ходить в молотилке. Монастырь, дни в доме мистера Бонифедера, улицы Ливорно, Вера, Анжела, Винцент, Генуя, сегодняшняя каюта... События возникают перед глазами, выхваченные из тьмы, и уходят во тьму. Ты проходишь последний круг молотилки – и что потом? Странствие! Борт качнулся к Антони, придавил. Антони тихо засмеялся.

Миссис Джорхем позвала его за стол, но еда не лезла в горло. Голова кружилась от усталости. Если б только корабль ненадолго остановился! Все вокруг тошнотворно качалось. Антони тихо заговорил с миссис Джорхем, слыша за собственным бесцветным голосом громкое тиканье неисправного хронометра. Что ответила миссис Джорхем, он не запомнил. Через некоторое время он вышел на палубу. В темноте – хорошо, что в темноте – его стошнило.

Приступ прошел. Еще день-два голова кружилась, потом перестала. Качка больше не беспокоила. Антони с ней свыкся. Он не замечал ее, хотя ветер только усиливался. Капитан Джорхем велел поставить штормовой стаксель, бригантина пошла ровнее.

Антони часто гадал, чтобы с ними сталось, уйди капитан Джорхем в глухой запой еще до Гибралтарского пролива. Иногда по несколько дней не удавалось взять высоту солнца. Корабль несло на запад в пенной завесе под кровом быстро бегущих туч, которые временами провисали почти до мачт. Сквозь это буйство стихий капитан Элиша вел корабль, руководствуясь лишь счислением пути и моряцким чутьем. Путь ему указывали течения, приливы, даже цвет воды. Звезды проглядывали редко. Впередсмотрящие напряженно вглядывались, ища глазами землю.

Она нежданно-негаданно возникла на горизонте по правому борту. Как-то в полдень облачная завеса поредела, пробилось солнце. Ветер изорвал облака в клочья. Без всякого предупреждения, словно раздернули занавес, справа от корабля встал длинный строй увенчанных снежными шапками вершин. Дальше вглубь материка дикие горы Сьерра-Невады преградили дорогу ползущему с бурых равнин Гранады континентальному облачному фронту, и теперь он разбивался о них, клубился белой дымкой, вползал через перевалы, скатывался по западным склонам. Скольжение исполинских теней превращало длинное испанское побережье в адскую область, озаренную изнутри отблесками преисподних огней.

– Это мыс Гата, – сказал капитан Джорхем, указывая на берег и несколько белых домишек за яростной полосой прибоя, штурмующего маленькую каменную батарею. – И нам здорово повезло, если сподветру от него не стоит на якоре английский фрегат. – Он круто повернул "Вампаноаг" к югу. – Мы все-таки сильно взяли к северу. Алжир мы миновали, это точно, миль за двести, и еще тут есть одно гаденькое теченьице, оно выносит англичан аккурат к Маону. До Гибралтара отсюда идти день.

Он громко свистнул в два пальца.

– Дай Бог, чтоб ветер подержался. Мистер, знаете, что такое пройти пролив? Звучит просто, так ведь? Ну вот послушайте, сэр, в девяносто втором застрял я у Луфа в гостинице, в Гибралтаре, с пятью другими шкиперами, все больше англичанами. Сидим мы там шесть недель, а западный ветер все дует и дует. Надо вам сказать, что через пролив постоянно идет течение узлов пять-шесть, но когда долго дует западный ветер, начинается ужас что. Возникают водоверти, такие, что запросто заглатывают мелкие суденышки. Ну так вот, на седьмую неделю я говорю себе: "Элиша, у тебя штаны сзади обрастают ракушками", снимаюсь с якоря, и два дня меня мотает между Тарифой и Танжером, так что я уж думаю, износится баллер руля. При том я знаю, что пятеро шкиперов сидят в заведении О'Хары, потягивают винцо и хохочут до животиков. Воображаете? И вот, что-то происходит с течением, и к полудню я оказываюсь у Трафальгара. Это не все. Я беру груз в Кадисе и везу его в Лиссабон. Потом беру полный трюм вина и башмаков для гарнизона, и возвращаюсь с тем же западным ветром, а пять английских шкиперов все так сиднем сидят у Луфа. Я подхожу к окну, всовываю голову между гераней и говорю: "Офицер, подайте пенни на хлеб, офицер, подайте пенни на хлеб..." Ну, сэр, посуды в меня полетело, хватило бы обставить адмиральский камбуз. И это истинная правда, и это пролив. – Он еще раз заливисто свистнул, Коллинз хохотнул.