Текст книги "Антони Адверс, том 2"

Автор книги: Герви Аллен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 27 страниц)

Здесь проживали примерно семь тысяч арабов весьма смешанного происхождения, которым правили несколько более чистокровных семейств. Бесконечные и безжалостные набеги на темнокожих соседей-язычников сделали их властителями обширнейших территорий. Рабы для собственного использования и на обмен шли нарасхват. То была дурно пахнущая, ходкая валюта этой высокогорной страны.

Между Фута-Джаллоном и морем на три сотни миль простирались низменные, жаркие, лесистые неисследованные земли. То была ничейная территория, населенная темнокожими племенами, которые постоянно враждовали друг с другом и в свою очередь подвергались фулахским набегам.

Климат в Фута-Джаллоне был здоровый, земли – плодородны, как бывают плодородны межгорные долины вблизи экватора, где урожай зреет круглый год. Вдобавок здесь паслись стада черных местных овец, коров, бесчисленное количество полудиких коз и свиней. Дичь водилась в изобилии.

Поэтому неудивительно, что Антони жил в Фута-Джаллоне месяц за месяцем.

Его пошатнувшееся здоровье быстро поправилось, и спустя полгода он чувствовал себя сильным, как никогда. Эти месяцы в Фута-Джаллоне были для него чем-то вроде паузы, передышки. Здесь, казалось, остановилось время. Он жил одним днем, впервые в жизни бросив сожалеть о прошлом и тревожиться о будущем. После почти рокового изнеможения и схватки в ночном шатре на пути из фактории, он понял, что должен заняться своим здоровьем, а дела пусть идут как хотят. Существование, а не средства к нему, стало его конечной целью.

В этом Амах-де-Беллах оказался заботливым и понимающим другом. Не было предела хлебосольству и любезности властительного магометанина. Чужак, приехавший вроде бы по делам торговли, обрел под его кровом покой и заботу, которые не встречал еще нигде. Мать и сестры Амаха, никогда не приподнимавшие паранджу, оказались тем не менее искусными и ласковыми сиделками. Им не впервой было выхаживать больного тропической лихорадкой. Они поили его настоями трав, кормили и ободряли, словно родного.

Когда к Антони вернулись силы и желание говорить, Амах стал приходить и разговаривал с ним часами, сидя на корточках на низкой глиняной скамье, покрытой шкурами разнообразных животных. Он сидел в длинном белом одеянии, приличествующем его высокому рангу, у ног мелодично булькал кальян, ароматный дым струился из тонких, четко очерченных губ, приоткрытых в приветливой дружеской улыбке. В каждом слове, в каждом движении Амаха сквозили благородная учтивость и заразительное обаяние, тем более изумлявшее Антони, что, глядя в ястребиное лицо собеседника, он чувствовал: эти блестящие черные глаза так же легко и естественно загораются безжалостной яростью охотничьего сокола при виде добычи.

Крепкая дружба начинается с уважения, проходит через восхищение и завершается доверием и приязнью в сочетании с двумя первыми чувствами. Еще лучше, если оба друга готовы оказывать и принимать милости, не считая, что накладывают обязательства и что чаши весов нужно постоянно поддерживать в строгом равновесии. Истинная дружба не признает принципа "услуга за услугу", почитая ее уделом осторожного, своекорыстного знакомства. Ее равновесие в сознании, что обе стороны верят в обоюдную и неразрушимую связь. Тогда, какими бы разными путями они не приближались к общему центру, они понимают, что стоят на прочном взаимном основании.

Так было у Антони и Амаха. Поначалу они уважали и немного побаивались друг друга. Многочасовые беседы помогли им стать откровенными, и каждый был приятно удивлен и восхищен открывшимися в другом качествами. Когда исчезла стеснительность, каждый узнал, что и другой когда-то посчитал себя конченным человеком, а потом понял, что продолжает жить в силу некой благодати, а не собственных преходящих крепости и ума. Рядом с этим глубоким знанием разница в цвете кожи, вере и обычаях представлялась пустяшной.

Как и положено мусульманину, Амах был в некотором роде фаталист. Он может стремиться и желать; Аллах рассудит по-своему. Он был воин с детства, частенько видел смертельную опасность лицом к лицу, однако она всякий раз обходила его стороной. Стрелы и копья щадили его и поражали других, более сильных и мудрых. Так, сказал он, "Господь умерял мою гордость".

Антони научила покоряться высшей воле не ратная, но душевная брань. Видение о свете на берегу моря окончательно убедило его, что он – живой атом единого целого, и в то же время – атом, наделенный своей атомарной волей. Битва с собой в шатре на пути из фактории научила его, как эту волю использовать. Что это была еще и борьба со смертью, он не сомневался и одной минуты.

Однако ему дано было вернуться. Ему было дано даже больше: увидеть и понять, кто он такой; вернуть и сохранить себя. Эта удивительная сущность, о присутствии которой в себе многие из нас так никогда и не догадываются, которая порой возмущается настолько, что ополчается на нас, словно неведомый враг, или устает и отлетает – эта сущность явилась ему нагой. Ему свойственно было видеть – скорее видеть, чем слышать или выражать словами. Он ясно понимал, что выражало его возмущенное и отлетающее "я". Понимал и то, что значило отлетающее сияние в дымке, к которому он взывал, но которое больше не отвечало. Искушение стать бессердечным делателем ради дела прошло. Фактория миновала его, как те стрелы, о которых говорил Амах. Верно, она, как и они, пронзила сердца других; в этом есть и его вина. Он помогал целиться.

Однако та почти смертельная рана, которую он сам себе причинил, почти затянулась и обещала зарубцеваться совсем. Он так радовался, что почти не думал о чужих ранах. Как разделаться с прошлым, развязаться с факторией Гальего, он еще не решил. Время, события покажут.

Сперва он был слишком слаб после телесной лихорадки и сопутствовавшего ей лихорадочного состояния души, и потому не мог принимать никаких самостоятельных решений. Лежа в постели, он молился, чтобы решимость его окрепла и он сумел разорвать с факторией. Воля его обессилела, изнемогла после стольких лет постоянной борьбы с самим собой. В душе он признавался себе в этом бессилии. Он больше не был могучим, самодостаточным хозяином фактории Гальего. Сознавая это, видя себя гораздо более ясно, чем прежде, он понимал, что может сломаться. Однако он не видел немедленного выхода из тупика. Он ждал. До поры до времени он начисто выбросил из головы мечты и терзания.

Так в Фута-Джаллоне для него остановилось течение дней. Позже, оглядываясь назад, он вспоминал фулахскую столицу как передышку во времени, кусочек вечного покоя, место, где он вырвался из торопливого, безостановочного движения Запада в восточную неизменность. Фута-Джаллон и впрямь был маленьким аванпостом Востока. И чувство это было тем отчетливее, что для Антони эта гористая страна пролегла перевалом между двумя различными эпохами в его жизни.

Первая порывистая молодость прошла. Она умерла, спаленная лихорадкой; растаяла вместе с эрой Бронзового Мальчика в яростном горниле тропической жары и исступленного желания. Теперь он чувствовал, что не просто должен состояться, но и до определенной степени состоялся.

Это внутреннее убеждение отразилось и на его внешности. Он не просто выздоровел. Победив постоянное душевное смятение, он теперь производил впечатление внутреннего покоя, подлинной силы и уверенности. Он окреп, раздался в кости; стал менее хрупким и бронзовым; более жилистым. Его труднее было сломить; он стал податливее и гибче. Днем он не уставал, по вечерам засыпал, как младенец.

Он благодарил за это Бога. Он говорил себе, что с боем прорвался на спокойное плоскогорье зрелых лет. Теперь оно лежало впереди бестревожное и ничто не омрачало его горизонта. По крайней мере, Антони не мог заглянуть за эту воображаемую линию. Тем временем он оставался на столовой возвышенности Фута-Джаллон, в доме Амаха-де-Беллаха, обласканный на самом краю света неожиданным хлебосольством, доверием, а потом и дружбой. В этом гостеприимном доме он внезапно обрел не только брата, но и семью. У него были даже лошадь и пес. Он не знал прежде, что такое любовь животного, как она испытывает, проверяет человека. И эту проверку он тоже выдержал. Все богатства Индий не принесли бы ему большего. Недоставало только жены и детей. Об этом Амах не раз уже со смехом напоминал. Потом стал заговаривать всерьез.

Всей этой блаженной жизни положил конец внезапный приезд Хуана, доставившего из фактории тревожные вести. За прожитые в горах полгода Антони лишь дважды получал вести снизу. Если верить Фердинандо, все было "как обычно" и "шло хорошо". Письмо, привезенное Хуаном, было написано совсем в другом тоне.

"Ла Фортуна" ждет груза. Между доном Руисом и управляющим возникли трения, которые, судя по тому, что оба писали, грозили перейти в серьезные. В разгар ссоры на Рио-Понго внезапно объявился английский корабль под название "Единорог", и теперь стоит на реке ниже фактории, угрожая ей своими пушками. Английским кораблем командует страшный человек, капитан Биттерн, который заявил, что собирается везти сеньора Адверса в Италию. Он сам не снимется с якоря и никого не выпустит, пока не увидит упомянутого сеньора Адверса, которому, по его словам, принадлежит "Единорог".

Здесь письмо переходило в плач. Неужели это правда? Если так, что будет с факторией Гальего, ведь Англия и Испания воюют, а вооруженное английское судно ее владельца закрыло выход в море? Как сеньор Адверс это объяснит? И что, по его мнению, поделывает все эти месяцы Нелета? и т.д. Управляющий позволил себе несколько завуалированных, но довольно едких вольностей.

Сперва Антони чуть не рассмеялся. То, что дон Руис и Фердинандо столкнулись с неумолимым капитаном Биттерном, было и впрямь забавно. Однако по мере того, как Антони читал, улыбка сползала с его лица. Фердинандо счел уместным, находясь на безопасном расстоянии, сообщить своему нанимателю, при каких обстоятельствах брат Франсуа покинул факторию Гальего. Мало того, груз детей продан в Гаване с большой выгодой. Это Фердинандо потрудился расписать подробнее. Когда туман перед глазами Антони рассеялся и он вновь смог разбирать аккуратный почерка своего приказчика, то узнал, что в результате вышеописанной сделки стал богаче на двести фунтов.

Кроме того (писал вполне уверенный в себе Фердинандо) оно и к лучшему, сеньор, что мы избавились от этого падре раз и навсегда. Я слышал, он обосновался где-то у истоков Рио-Понго. Это вызвало большие волнения в прибрежных деревнях, откуда рабы бегут в его сумасшедшее поселение.

Дело зашло так далеко, что затронуло и нашу торговлю. В Бангаланге недавно собрались окрестные племена, вчера они с барабанным боем отправились вверх по течению. Полагаю, это не сулит падре ничего хорошего. Конечно, мы не желаем ему вреда, но я не счел нужным вмешиваться. Мномбиби, о котором вы слыхали, его враг, и не хочу осложнять отношения с туземцами, от которых мы так тесно зависим. Мы опасаемся лишь, как бы они в боевой горячке не напали на факторию по пути обратно. Тогда мы окажемся между дикарским молотом и английской наковальней. Возвращайтесь, сеньор Адверс! Нас так мало!

Письмо заканчивалось воплем перепуганной души: метиса оставили разбираться своими силами!

Антони бросил письмо на землю, выругался и поднял глаза. Хуан смотрел него осуждающе.

– Хуан, – сказал он. – Это моя вина. Я отсутствовал слишком долго. Знаю...

– Си, – отвечал Хуан. – Я поехал сам, чтобы рассказать вам всю правду. Дела обстоят гораздо хуже, чем вы думаете. Этот Фердинандо – помесь волка с собакой. Он продал бы собственных детей! Все, что угодно! Он и его сестра – бесплодная волчица! Кто-то должен был сделать ей ребенка. "Чича, Чича" – круглые сутки, и щелканье бичей – в доме и на плантации. Ах, пардон, сеньор, но это так! Си! Я приехал рассказать вам это все и привести письмо от капитана Матансы. Без дона Руиса нам пришлось бы совсем худо. Я весь прошлый месяц жил на "Ла Фортуне". Когда ваш управляющий пьян, руки чешутся пырнуть его ножом, ух! Вы мужчина, сеньор, и вы вернетесь. Брат Франсуа на пути сюда дал мне для вас письмо. Я нашел его! Из его рук я принял святое причастие. Он в добром здравии.

– Ты видел его! – вскричал Антони. – Давай письмо!

Он разорвал обертку из туземной ткани. Внутри оказался вырванный из требника листок, а на нем бледным растительным соком выведено:

A moi, mon ami^[40], ради всего святого – и ради мира вашей души. Взываю к последнему...

Дальше чернила безнадежно расплылись. Но смысл озарил Антони словно внезапная грозовая вспышка. "Мномбиби – брат Франсуа".

Хуан разыскал Антони в предгорьях Фута-Джаллона, куда они с Амахом приехали охотиться на леопардов, тревоживших окрестные селения. Это была высокая, похожая на парк равнина, которая несколькими лигами западнее ныряла в прибрежные джунгли. Охота должна была начаться утром. Сейчас была ночь; полнолуние. Где-то вдали хохотали гиены, свора охотничьих псов грустно и мелодично лаяла на безоблачный, медный диск, который только-только выплыл из-за деревьев и дыма походных костров.

Антони подпихнул письмо от Фердинандо в огонь.

– Можешь ты снова скакать, Хуан? После долгой дороги?

– Если с вами – к дому.

Антони кивнул и повел его к Амахову костру. Что-то в его походке побудило Амаха поднять лицо и насторожиться.

– Что случилось? – спросил он.

– Брат мой, – сказал Антони. – Меня призывает Господь. Я должен ехать.

– Бисмилла! – воскликнул Амах. – Один ты не поедешь!

– Да, одолжи мне людей и коней, друг мой. Я тоже буду охотиться завтра, но в прибрежных лесах, на людей, которые потревожили святого человека.

– Коли так, да будет с тобой Аллах, – сказал араб и пронзительно свистнул. Через пять минут двадцать вооруженных фулахов сидели в седлах и ждали чуть поодаль от костра. Они привыкли к ночным вылазкам. Антони подвели коня.

Амах рывком встал и, глядя Антони в лицо, положил руки ему на плечи.

– Брат мой, – сказал он. – Семь лун мы вместе вкушали соль, и глубоко пропитались одним вкусом. Разве не так?

– Аллах да наградит тебя, друг мой, – отвечал Антони, глубоко тронутый. – Вкус твоих хлеба и соли был для меня сладок.

– Ах! Мне подумалось, что мы больше никогда не свидимся, – сказал Амах. – Пусть Аллах всегда освещает твой путь. – Он жреческим жестом вскинул руки над головой, словно черпая ладонями силы для своего благословения. Всадники закричали.

– Погоди, – сказал Амах. – Я дам тебе кое-что с собой. – Он замолчал и, кажется, передумал. – Моя дружба последует за тобой, – докончил он.

– Счастливо. – Оба произнесли это вместе и рассмеялись. Антони вскочил в седло.

– Езжай! – крикнул Амах.

Они стремглав полетели навстречу холодному ночному ветру, маленький, скачущий во весь опор отряд.

Амах смотрел, как они крохотным белым облачком несутся по серой, волнуемой ветром траве.

"Кисмет"^[41]  – пробормотал он.

Потом повернулся к одному и своих людей и коротко приказал:

– Спусти Симбу.

Когда они первый раз остановились дать роздых лошадям, их догнал большой сильный пес, с которым Антони охотился последние несколько месяцев. Он подбежал и улегся у ног Антони. Тот понял, что это и есть прощальный дар Амаха, который ценил своих верных псов превыше своего золота. Дружба Амаха, как тот и сказал, последовала за Антони.

Через несколько минут они снова были в седлах и неслись по полого-волнистым, многомильным лугам, где путь им указывал лишь следующий склон, да рощицы, разбросанные там и сям словно неподвижные корабли в океане лунного света. Они скакали долго и быстро, отдыхали и снова скакали.

К утру они были на краю высокого уступа. Здесь плато круто обрывалось и двумя тысячами футов ниже, за несколькими милями размытых холмов, вразвалку переходило в низинный тропический лес. Там, куда ни кинь, расстилалось серое облако, из которого там и сям торчали окутанные траурным туманом пальмы. В трех днях пути через эту заплетеную орхидеями влажную пучину лежала фактория Гальего.

Хуан показал цепочку низких холмов на горизонте – она уже начинала золотиться в рассветных лучах, когда все остальное еще лежало во мраке запустения. Там-то, сказал Хуан, и укрылся брат Франсуа. До этих холмов по караванной тропе в факторию Гальего скакать часов десять. Антони понял, что по дороге в горы проехал совсем близко, и у него защемило сердце. "Если бы он знал... если бы увиделся с братом Франсуа тогда! Теперь может быть поздно".

Ему мерещилось, что лес укоряет его на разные голоса. Он отвернулся с тяжелым сердцем; его мучили дурные предчувствия. Далекие холмы были темны, как Голгофа. Однако предаваться сейчас угрызениям совести было бы недопустимой роскошью. Надо скакать вперед. Только бы опередить Мномбиби и его соплеменников. Если бы успеть – тогда все обойдется.

На краю уступа они сделали короткий привал: нужно было дать лошадям отдохнуть и пощипать сочной луговой травы, прежде чем нырять в лиственный залив. Между ними и океаном был только темный лес, сторона, в которой Антони себя утратил. Душа его влеклась к морю, которое лежало за лесом, к просторам, где под ясными звездами идут корабли. На одном из них он может покинуть Африку.

Но сумеет ли? Найдет ли силы?

Найдет ли силы, спася брата Франсуа, раз и навсегда порвать с факторией? Нелета, ухоженная плантация, сам распорядок жизни, созданный четырьмя годами упорного труда – все взывало к нему. На вершине обрыва, прежде чем вновь углубится в лес, он ворочался в одеяле и думал. Что станется с привидевшимся в горах сном, когда он вновь очутится в объятиях Нелеты, в замке, который сам для себя выстроил? Он был силен сейчас, силен, как никогда, в жилах его пылал огонь.

Как только первый утренний жар начал заливать возвышенность и лес внизу обратился в тысячи дымков, они встали, заседлали коней и ринулись вниз, в голые, глинистые предгорья. Через час лес сомкнулся над ними.

Узкая караванная тропа, навсегда затерянная в дрожащем полусвете, вела все дальше и дальше. Она извивалась и петляла меж топей, сворачивала к грязным бродам через черные, сонные протоки. Ни ветерка в пальмовых кронах над головой. Вечная тишь, бессмертный сумрак первозданного леса и отупляющая жара. То и дело приходилось спешиваться и рубить преградившие дорогу лианы. Дорога шла по чуть более возвышенным участкам леса между огромными непролазными болотами. Даже такая плохая, это была одна из лучших дорог в прибрежной части Африки. По ней могли идти лошади, правда, с риском быть закусанными насмерть – столько здесь было насекомых.

Около полудня они остановились на лесной поляне – бессмысленном раю орхидей и лиан, выросших на кострищах от местных хижин. Здесь они впервые услышали барабаны. Далеко-далеко, скорее дрожание листьев, чем звук. Услышав, Антони и сам задрожал, как лист.

Теперь он еще безжалостнее гнал людей и коней. Дорога опять шла немного вниз. Часа в три Хуан указал развилку, которую без его подсказки они бы наверняка проехали. Они свернули. Скоро дорога пошла вверх – видимо, взбиралась на те холмы, которые они видели на рассвете. Вскоре лошади снова смогли перейти на рысь. Они скакали, часто останавливаясь и прислушиваясь. Антони выслал вперед разведчиков.

Они въехали в череду открытых полян. Прямо из черной вулканической породы били родники. Здесь, по словам фулахов, начинался один из главных притоков Рио-Понго. Они, по-прежнему следуя указаниям Хуана, круто свернули направо, в открытую, чашеообразную долину. Над сожженными туземными хижинами в дальнем конце долины еще дрожал раскаленный воздух, последние струйки дыма ползли к полуденному солнцу.

Они опоздали.

Антони сидел на лошади, окаменев. Он страшными словами ругал себя и свою удачу. Там и сям в траве поблескивали чернокожие тела. Несколько стервятников, хлопая крыльями, поднялись вверх. Деловито гудели мухи. Мномбиби и его люди побывали здесь сегодня утром. Барабаны, которые слышал Антони, звучали после набега – по пути домой. Большую часть жителей они наверняка угнали.

"И этот дьявол Мномбиби был в его комнате с Нелетой!" Он заскрипел зубами.

Но брат Франсуа, брат Франсуа, где же он?

Кто-то отчаянно закричал и указал пальцем.

На фоне черного обрыва футах в ста дальше Антони увидел белое тело. Оно как бы висело в воздухе. Оно не шевелилось. Антони похолодел.

Он соскользнул с лошади, которая уже принялась щипать траву, и в смертельном страхе побрел вперед. Он искал глазами веревку. Руки у тела были раскинуты и застыли. В тени уступа, на фоне черного камня, Антони сперва не различил черных досок креста. Вдруг они словно выступили вперед, чтобы навсегда запечатлеться в его мозгу – они и висящий на них человек.

Крест стоял перед небольшой пещерой, которую брат Франсуа, похоже, приспособил под церковь. Антони подбежал и упал у подножия ничком. Он рыдал так, что бежавший за ним следом пес припал к земле и завыл, боясь подойти ближе.

Спустя какое-то время человек на земле затих.

"Почему такое должно было случиться со мной? Я этого не вынесу. Теперь я точно погиб. Я уже в аду. Хоть бы только оказалось, что время уже прошло. Чтобы сейчас стал год с этой минуты, сейчас же!" Он силился молиться.

"Отче!" – сказал он и поднял глаза.

В нагом теле не было ничего от утешительной условности скульптурных распятий. Оно обвисло на руках, привязанных к перекладине креста полосками сыромятной кожи. Ремни эти стянулись под дневным солнцем, которое теперь медленно садилось, поблескивая на выбритой тонзуре. Темные спутанные волосы падали на лицо, словно обгорелый занавес. В руки и ноги были воткнуты длинные шипы от акации, из которых медленно капало на черные камни. Тень обрыва подползала к груде камней, в которой был установлен крест. Стало прохладнее.

Человек на кресте задрожал и открыл глаза.

"Я."

"Ныне же будешь со мной в раю..."

"Я?"

Нет, еще нет! Еще нестерпимая земля. Руки, ноги, огонь!

"A moi!" – вскричал он, поднимая голову. Она снова упала, и он поглядел вниз через спутанные волосы.

Он услышал внизу голоса. Он видел. Потом он вспомнил.

– Антони, – прошептал он, – сын мой...

Звуки падали в уши лежащего внизу человека, словно сухие, сгоревшие листья.

– Жив! – закричал Антони. Он вскочил. Он еще может что-то сделать! Он задрал голову.

Не поздно?... Нет, поздно... навсегда поздно...

– Вы умираете.

Листья звуков упали снова. Крест закачался. Человек на кресте пытался что-то сказать. Антони смотрел на эти мучения. Ветер отбросил волосы с лица. Антони видел лишь тело, борющееся за свою жизнь. Внезапно сквозь него проглянуло возлюбленное лицо брата Франсуа. Губы зашевелились не сами по себе, но подчиняясь велению разума.

– Это ты умираешь. Не я.

Антони стоял, обратившись в камень. Человек на кресте поднял лицо к небу.

– Помяни меня... Иисусе... я еще жив...

И потом победно:

– Я ЖИВ!

И еще:

– ИДИ!

Тело, привязанное ремнями и пробитое шипами, взметнулось вверх. Крест закачался на фоне неба. Потом замер.

Вновь стало тихо.

Цепочка муравьев поднималась вверх по кресту. Человек на земле смотрел вверх, но ничего не видел. Как бы над его сознанием проплывали облака. Ему казалось, что он смотрит со дна колодца. Потом он понял, что глядит в небо. Он выпал из вечности во время и успел себя подхватить. Он побежал вверх.

Когда он пришел в себя, то лежал на траве, на него смотрели темные лица, пес Симба лизал ему руку.

"Не стою того" – подумал он и отдернул ладонь.

Потом выбросил обе руки вперед, обнял пса и мучительно разрыдался.

Это спасло его от умопомешательства.

Они провели в долине всю ночь, разожгли большие костры, чтобы отогнать зверей. Пришлось просить фулахов о помощи. К счастью, единственный из них, кто умел читать Коран, вспомнил слова Магомета, что Христос – один из бывших прежде него пророков. Значит, они не нарушат закон, если помогут похоронить Христова служителя, убиенного от язычников. После долгих уговоров (Антони обещал им в фактории богатые дары) они согласились засыпать могилу камнями. Однако прикасаться к телу на кресте они отказались.

Это пришлось делать Антони и Хуану. В слабом свете костра они сняли с креста обмякшее тело. Они завернули его в богатый плащ, подаренный Антони Амахом. Они положили его на круглый маленький алтарь в дальнем конце пещеры. Они прислонили крест к дальней стене. Хуан ушел и вернулся с белыми цветами, которые собрал между камней. Он раскидывал их по пещере и плакал. Антони заметил, что башмаки он оставил при входе.

– Смотрите, сеньор, – прошептал Хуан. – Они украли серебряное распятие, которое лежало у доброго падре на алтаре. Значит, среди них были и христиане.

Антони помотал головой. Он не мог ни плакать, ни говорить.

Факелы догорали. Сгущалась ночь. Антони вспомнил лицо брата Франсуа под светом бугенвиллии в Регле.

"Этот свет взял его к себе. Я видел, как он уходит, – думал он. – Ему теперь хорошо. А я больше не могу тут оставаться. Я всего лишь человек".

– Он будет за нас молить, – сказал Хуан, когда они вновь вышли под звезды. – Нам простятся наши грехи. – Антони пожал его простую честную руку. Подождал, пока Хуан сходит за арабами. Они завалили вход в пещеру большими камнями и присыпали землей.

На языке ложащихся друг на друга камней думал Антони в ту ночь, сидя у костра с Симбой. Остальные спали. Вчерашний день изменил его настолько, что он не мог больше думать на людском наречии. Он стал другим человеком. Словно выхваченный из горнила клинок, его на мгновение окунули в холодную воду вечности и закалили навсегда. Когда он, пошатываясь, отошел от подножия креста, он вновь вступил во время. Однако металл его стал иным.

Как этот новый человек будет действовать, кто он такой, наконец, предстояло узнать самому. Он вовсе не думал, что случившееся с братом Франсуа имело целью его, Антони, закалить. "Нет, нет, тысячу раз нет!" Он был далек от подобных эгоистических предрассудков перед лицом мученической смерти, которая обрушилась на его вселенную словно космическая катастрофа, словно духовное землетрясение, и на несколько мгновений оставила его один на один с Богом, словно последнего человека на Земле. Эта смерть была предназначена ему одному не больше, чем землетрясение или шторм на море.

Однако он был замешан в ней. Он был вольным и невольным ее орудием. Глядя на догорающие угли в этой долине теней, он видел все скрытые пружины. И его роль в свершившемся, случайная, как может показаться, или провиденциальная, если всякая случайность провиденциальна, была одной из них. Смысл ее оставался понятен ему одному.

Единственный из всех, он имел глаза и уши понять. Фулахи могли только собрать камни и завалить гроб. Остальные спали, пока он стерег и на свой лад приобщался.

Даже Хуан спал. Бедняга! На его простом, крестьянском лице еще видны были следы слез. За пазухой, завернутые в платок вместе с душистыми листьями, лежали три шипа, извлеченные из рук и ног брата Франсуа. Хуан попросил разрешения взять их себе. Антони знал, что они отправятся в родную деревушку Хуана, в маленькую церковку на берегу моря. Здесь будут передавать из уст в уста нравоучительный рассказ вернувшегося из странствий моряка. Может быть, потянутся паломники из ближайших деревень. Это будет как "чудо" в Регле. Конечно, конечно, таково ли назначение и цель брата Франсуа – три шипа в деревянном ларце на сельском алтаре? Нет! Нет! Каким-то образом, каким, еще предстоит узнать, он, Антони, понесет этот свет дальше. Когда придет время, он снова его зажжет. Наверно, зря он не забрал из пещеры факел. Может быть, Хуан по-своему забрал. Может быть, шипы на алтаре и паломники – тоже способ поддерживать факел горящим. Но он должен найти свой способ нести этот свет. Теперь он знал, что протягивает ему мадонна. Младенец на ее руках вырос в человека на кресте.

Он плотнее закутался в плащ и сидел во тьме, глядя в догорающие угли. Он не спал, но погрузился в бессловесные раздумья. Ночь прошла. Солнце растопырило над облаками исполинскую пятерню. Одним махом тропическая заря залила небо. В глаза ударило нестерпимое солнце.

"Да будет свет".

"Иди!"

"Иди! Пусть Аллах всегда освещает твой путь". – сказал Амах.

"Иди" – было последнее напутствие брата Франсуа, обращенное то ли к собственному духу, то ли к духу Антони. Очень похоже на него – в последнюю минуту думать о другом. Теперь вся вселенная как бы наполнилась и гремела этим словом; молнии света ударяли в холм, обращая его в день.

Лучи стремились к западу, туда, где этот глагол-движение означал путь к спасению или вечной гибели. В Фута-Джаллоне, на востоке, откуда приходит заря, люди могли сидеть и ждать ниспосланной Аллахом судьбы. Ее можно дождаться и здесь. Но он, Антони, должен возвращаться домой. Ему сказано – "Иди!"

Он разбудил спящих, и они поскакали по тенистой еще долине так, словно надеялись оставить самих себя позади.

Глава XLVI. «Единорог» попадает в цель

В то утро, когда Антони вскачь летел через леса к фактории Гальего, капитан Биттерн прохаживался по шканцам славного судна «Единорог» чуть более быстрой походкой, нежели обыкновенно. Он стоял на якоре – и варился – на Рио-Понго шесть с лишним недель, так что вид Бангаланга и ближайших окрестностей успел ему изрядно приесться. Такую точку зрения на местные виды команда единодушно разделяла со своим капитаном.

С тех пор, как они прибыли на Рио-Понго, дабы забрать владельца (которому в кубрике вот уже некоторое время усердно перемывали кости), точка зрения изменилась только один раз, и то незначительно. Впрочем, незначительно еще не значит несущественно – по крайней мере для капитана.

Он отверповал корабль примерно на полмили от прежней стоянки, дабы воспользоваться тем, что поклонники артиллерийского искусства называют "естественным укрытием". В данном случае это просто означало, что пушки фактории не могли попасть в "Единорога" на его новой стоянке, поскольку вынуждены были бы стрелять поверх невысокого мыса.

Капитан Биттерн выбрал безопасное место между факториями Гальего и Монго Тома опытным глазом капера, на чьем счету числилось немало бригантин и фелук, уведенных из-под самого носа испанских береговых батарей. Сейчас он явился в африканское захолустье по мирному частному делу, но тем не менее имел при себе английское каперское свидетельство, а над факторией Гальего реял испанский флаг – и, как известно, береженого Бог бережет. Капитан твердо считал неровности ландшафта, вроде той, за которой сейчас укрылся его корабль, мелкими, но действенными трудами Божьими в поддержку британского флага. В мире, где значительная часть человечества упорно не соглашалась с ним и его соотечественниками, что британские порядки безусловно превосходят все остальные, он научился действовать заодно со Всевышним в том, что касается естественных укрытий и прочих пустяков – и, ох, людей, которые противоречат капитану Биттерну!