Текст книги "Антони Адверс, том 2"

Автор книги: Герви Аллен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 27 страниц)

– Так здесь заведено – если вы недовольны рабом, вы пишете на своей визитной карточке его имя, число плетей и отсылаете его домой с этой запиской, – удовлетворенно объяснял Чибо. – Карточку вам как правило присылают обратно с благодарностью. Обычай привносит в жизнь колониального сообществе некоторую упорядоченность. Помните о нем. Хозяина знать не обязательно. Это просто местная форма noblesse oblige^[25].  – Чибо, ухмыляясь, указал на принаряженный экипаж и возницу в чистом белом сюртуке. Даже кнут был перевязан алым бантом.

– Теперь мы выглядим знатными господами, – сказал Чибо, откидываясь. – Voyer-vous, monseigneur!^[26]

Они прогрохотали через лабиринт узких улочек с бесконечными, тяжелыми, плоскими парапетами, белеными фасадами, зарешеченными окнами и неизменными патио. Ворота по большей части были еще закрыты.

Гавана повсеместно обнаруживала одно и то же выражение, словно насупленное лицо с одной прямой морщиной над бровями, возникшей от долгого смотрения на солнце. За закрытыми ставнями угадывался мрак высоких, бесшумных комнат, стерегущих прохладную тень. Редкие рабы с корзинами на головах проходили легкой вихляющей походкой – удивительно, как они исхитрялись разминуться в проулках. Женщины в черных кружевных мантильях возвращались от ранней обедни. То там, то сям водоносы прибивали пыль перед особо вычурными особняками с витыми железными воротами. Однако всякая вялая деятельность лишь предвещала неизбежное наступление полуденного зноя.

Экипаж остановился перед портняжной мастерской. Это было что-то вроде пещеры в стене здания. Тяжелые деревянные ставни, сейчас поднятые как навесы, на ночь закрывались. Маленький смуглый человечек, который в Регле снимал с Антони мерки, вышел вперед с поклоном.

– Все готово, сеньор, ждем только, пока вы выберете пуговицы. Это займет несколько секунд. – Он достал ящик с деревянными и коралловыми пуговками. – Однако последний крик – это английские матерчатые или чисто-серебряные.

Глядя на суетливого паучка-портного, Антони, кажется, первый раз в жизни понял, что значит "угодливый". Казалось, он тянет изо рта липкую нить, и, когда он кланялся, иголки и булавки на лацканах вспыхивали. У дальней стены на длинном столе сидели еще шестеро худых низкорослых мужчин и шустро работали иголками. У каждого на голове черная ермолка. Запоминающийся вид. Ни до, ни после Антони не видел, чтобы в Гаване свободный человек работал руками. Эти портные всемером одевали модный католический город. Даже в Гаване Авраам процветал на своей исконной ниве.

Примерка заняла определенное время. Чибо высказывал пожелания. Антони потом вспоминал, что именно здесь он окончательно сделался санкюлотом. Короткие панталоны и шелковые чулки свернули и отложили. Впоследствии он надевал их лишь в особо торжественных случаях. Из дыры в стене он вышел в длинных, узких, обтягивающих бедра штанах, расклешенных от икр на испанский манер. Снизу у них был V-образный разрез, из которого выглядывали малиновые носки со стрелкой. Сюртук был короткий, с высоким воротником. Фалд на Кубе не носили. Кабальеро должен быть готов в любую минуту сесть в седло. Под сюртуком была узкая белая сорочка с открытым воротом и гофрированными оборками. Их крахмалили и расправляли. Широкий шелковый кушак с бахромой свисал до левого колена. Бахрома напоминала о шпаге. Но даже в Испанской Америке шпаги теперь носили только за парад.

Новая одежда преобразила Антони. Для него девятнадцатое столетие началось на четыре года раньше календарного в Гаване, в полупещерной комнате под взглядами шестерых шьющих евреев. Он буквально сбросил старую кожу. Он стоял легкий, подтянутый, воздушный в новом костюме из белого тика. Его чресла препоясали скользящим шелковым кушаком. На ноги ему надели легкие туфли с серебряными пряжками в пандан пуговицам. Грязные и вечно истрепанные кружевные манжеты отправились в небытие. Новые рукава заканчивались четкой линией. Никаких подвязок под коленями. Икры защищены. Штаны немного трепыхались при ходьбе и тянули. Это давало физическую уверенность в нижней половине тела. Это штаны, а не украшение! В таком костюме можно делать дела. Никаких лент!

Все эти подробности Чибо заинтересованно обсуждал во время примерки. Приятно, когда кто-то может понять и разделить твои переживания. Для этого нужна глубинная простота итальянца. Бывает час и бывает место, где ощущаешь сдвиг времени. Новое настроение, новый порядок вещей входит в мир. Ты примеряешь его на себя и сживаешься с ним, становясь другим человеком. Антони вспомнил голого мальчика в прихожей Каза да Бонифедер. Одежда, чувствовал он, самое глубинное и вечное в мире. Как он теперь высок и собран, как гибок и легок, как доспех этот зовет побеждать!

– Ах! Карло, – сказал он, поворачиваясь перед зеркалом – и Карло знал, что это не пустое самолюбование. – Я стребую этот долг!

– Хорошо, хорошо, вы понимаете, зачем мы здесь. Расправьте крылышки и кукарекайте, мой прекрасный петушок! – вскричал Чибо.

Еврей зацокал языком над неожиданным английским золотом из свертка мистера Бонифедера. Все рассмеялись. Цепкие коготки тронули Антони за грудь.

– Белый! Настоящий городской кабальеро! – воскликнул портной, с поклонами провожая их на улицу.

– Он хотел сказать, что вы не сгорели дочерна, как наездники с плантаций сахарного тростника, – сказал Чибо, когда они тронулись дальше. – У вас белая полоса на месте воротника. Но на таком солнце она скоро выровняется. – Чибо рассмеялся. Портной ему нравился. Он продолжал говорить о нем.

– Жид видит все и ничем не обольщается. Если он говорит вам обратное, значит, он вам льстит. Вам приятно, и в то же время вы догадываетесь, что он вас раскусил. Нееврей насквозь прозрачен в своем притворстве, и при этом лесть еврея искренно ему льстит. Поэтому евреи вызывают сдержанное раздражение плюс постоянное удивление. Вот почему их либо обласкивают, либо преследуют. Очень простые люди не могут иметь дело с Авраамом – они либо попадаются в его вкрадчивые сети, либо хватаются за дубину. Крестьянин не способен точно отмерять и отвешивать чувства, как нужно, когда имеешь дело с евреем. Крестьянин впадает в ту или другую крайность. Поэтому евреи живут в городах. Я давно веду с ними дела. Многие перебрались сюда из Португалии – в Лиссабоне для них сделалось жарковато. Наш друг портной в том числе. Мы с ним провернули множество мелких делишек. Я ему доверяю.

...Общаясь с евреем, первым делом выясните, над чем он смеется. Если над тем, что ниже пояса, отойдите. Попросту не имейте с ним никаких дел. У таких крысиный взгляд на жизнь. Они видят только ноги и то, что к ним прилагается, даже когда поднимают глаза. Но есть иудеи, которые смеются над тем, как устроен мир. Они шутят с Богом. Берегитесь! Они мудры. Дружите с ними. Они приобретают влияние в государстве. Они разумно жестоки и невероятно добры. Все это заключено в шутке. Я однажды видел, как маленький человечек, который только что снимал с вас мерку, проезжал с женой в закрытом экипаже по Аламеда-дель-Паула. Он только что ввел в Гаване новую моду и теперь наблюдал, как аристократы, распушив перья, прогуливаются по центральной улице. Через занавески я видел, как он сидит рядом с круглолицей женой и смеется. Ах, Тони, это было страшно. Понимаете, он знал. Большинство безземельных богачей Гаваны и Пинар-дель-Рио задолжали ему, и не только за наряды, но и за драгоценности. Он ссужает деньги. Если вам нужно золото, идите к Мозесу из Синтры. Мы с ним смеемся вместе и потому ладим.

Они свернули на Калле-Обиспо. Здесь стояли деловые строения, под навесами в проулках тоже разместились мастерские. Поток экипажей уже двигался в Плаза-де-Армаз. В одном месте они остановились. Чибо вызвал хозяина и очень подробно объяснил, как одеть Хуана.

– Побреешься, и жди нас здесь, – сказал Хуану Чибо. – Не исчезай в новом наряде, друг мой. В каторжных каменоломнях всегда не хватает рабочих рук. Ладно, значит, мы тебе доверяем.

Они тронулись в направлении Каса да Консолидасьон.

На втором этаже в приемной интенданта, куда данная особа редко или почти не захаживала, Чибо потрудился представить Антони нескольким служащим, всякий раз добавляя, что бумаги за подписью сеньора будут сопровождаться двойной оплатой. "Его дела – мои дела", – повторял Чибо, поднимая брови. В ответ следовало заверение, что бумаги сеньора будут проходить без задержки.

– Я ежегодно напоминаю им о себе подарками, – прошептал Чибо, идя в другой конец комнаты. – А это герр Мейер, рейнландер, единственный здесь не окончательный мошенник. Он управляющий.

Последовала приятная беседа. Даже плохой немецкий Антони сразу расположил Мейера. Антони поведал ему все немецкие новости, которые слышал от Винцента Нольте и смог припомнить. Чибо сидел, очень довольный многообещающим началом. Он даже притворился, будто смакует пиво, за которым Мейер послал в собственный ресторанчик. Больше нигде в Гаване пива не подавали, и оно было теплое.

Разбудив в герре Мейере жалость рассказом о бедствиях его соотечественников в Ливорно, нетрудно было заинтересовать его собственными делами. Чтобы понимал Чибо, они перешли на испанский...

– Насколько я понимаю, – сказал Мейер, – вам придется иметь дело с несколькими людьми. Все будет несравненно проще, если вы получите от Гальего официальное признание долга. Без этого, сеньор, еще неизвестно, удастся ли вам преуспеть. По крайней мере, это значительно упростило бы дело. По старым законам в Вест-Индию можно ввозить товары только из Испании. Конечно, в последнее время на это закрывают глаза, и чужеземные векселя оплачивают, ибо в противном случае прекратилась бы всякая торговля. Однако чужеземный купец не может вчинить иск через суд. Он должен передать его испанской фирме, которая предъявит его уже как внутренний и получит деньги в соответствии с законом.

– И вот что занятно, – продолжал герр Мейер, улыбаясь, – только одна фирма выигрывает в суде дела по иностранным задолженностям. Это фирма "Кеста и Санта-Мария". Сеньор Санта-Мария – большой друг интенданта. Он отошел от дел, но живет, как мне говорили, на очень широкую ногу в предместье Салю. Говорят, как-то на официальном обеде он заметил епископу, что не желал бы попасть в рай, поскольку лишь мостовые там сделаны из чистого золота.

– Мы не рвемся благоустраивать небеса для сеньора, – проворковал Чибо. – Нет ли иного выхода?

Герр Мейер вдумчиво допил пиво. Оно было очень теплое. Он с тоской оглядел длинное, безрадостное помещение, засаленных служащих, которые в рубашках без сюртуков писали за богато позолоченными столами.

– Аch Gott^[27],  Куба! – сказал он, с отвращением разводя руками. Мне жаль вас, сеньор Адверс. Сколько «Гальего и сын» должны «Каза да Бонифедер»?

– Около сорока пяти тысяч долларов.

Герр Мейер что-то лениво подсчитал на клочке бумаги и позвонил в серебряный колокольчик.

– Перепишите набело, – сказал он подошедшему служащему.

– Старый сеньор Гальего недавно умер, не так ли? – спросил Мейер, ожидая, пока принесут чистовую копию. Антони кивнул. – В таком случае возможны затруднения. Вы должны потребовать продажи его имения и принудительного взыскания долга, – он покачал головой, – но, боюсь, никто на это не пойдет. Все купцы-плантаторы на острове возмутятся. Что поделывает его сын?

– Он в Африке, – вставил Чибо. – После смерти отца фирма занимается исключительно торговлей рабами. Их шхуна, "Ариостатика", сейчас в гавани и снаряжается для отплытия в Африку.

– Вот как, – сказал герр Мейер, теребя губы, – вот как?

– Можно ли наложить арест на судно? – спросил Антони. – В таком случае, мы могли бы придти с владельцем к какому-то соглашению, например, договориться о переуступке нам следующей партии невольников.

– Donner! – воскликнул Мейер. – Я вижу просвет. – Он два раза резко прозвонил в колокольчик.

– Принесите мне бумаги по кораблю "Черный Ангел" и по шхуне "Ариостатика", Гальего, снаряжается сейчас к отплытию. – Его тяжелое чиновничье лицо оживилось.

– Ну, сеньор, – сказал он, когда принесли бумаги, – идемте в кабинет интенданта. – Он затворил двери, целую минуту прислушивался, потом прошел в дальний конец комнаты.

Они уселись за пыльный резной стол. Герр Мейер смахнул пыль платком и рассмеялся.

– Тут нам вряд ли помешают, – сказал он с мрачной веселостью и разложил перед собой бумаги. – Ну, господа, попрошу вашего внимания. Давайте посмотрим, не удастся ли нам утопить кота в сметане. El gato Santa Maria^[28], разумеется. Вот что переписал мой клерк.

45 000 $ по официальному местному курсу 18 пиастров = 810 000 пиастров.

45 000 $ по текущему биржевому курсу 15 пиастров = 675 000 пиастров.

Отсюда, разница между официальным местным и текущим биржевым курсом составляет 135 000 пиастров.

(1/2 от 135 000 пиастров = 67 500 пиастров)

– Суть необычайно проста, – продолжал герр Мейер. – Если вы перепоручаете свой иск сеньору Санта-Марии, он получает его по восемнадцать пиастров за доллар, по официальному курсу, а вам выплачивает только по пятнадцать. У него на руках остается сто тридцать пять тысяч пиастров. Их он поровну делит с интендантом. Оба, как видите, не в убытке. Однако это не все. Чтобы привлечь внимание этих благородных господ, вам придется выплатить "предварительный гонорар" в размере восемнадцати тысяч пиастров, дабы им не тратить свое драгоценное время на пустые хлопоты. Вдобавок вы заплатите все пошлины и налоги. Суд принимает во внимание только звенящие аргументы. Так что тамошние распорядители церемоний тоже сорвут свой куш. Если через год вы уедете из Гаваны с тридцатью пятью тысячами долларов, считайте, что вам повезло. Теперь вам ясно, почему разведение сахарного тростника так выгодно знающим людям: богатые стебли давят и выжимают дважды, на случай, если в них остались еще соки.

Карло загадочно присвистнул и поглядел на Мейера, качая головой.

– Свистите, свистите, Чибо, – сказал немец. – Однако, я думаю, есть иной выход. Хотите совет, сеньор Адверс? Поскольку то, что я хочу вам предложить, совершенно выходит за рамки закона и относится скорее к сфере политики, возможно, вы пожелаете... э... а... учитывая обстоятельства, воспользоваться моими скромными услугами. Я полагаю, что, избрав этот путь, вы не только получите искомую сумму без досадных поборов со стороны сеньора Санта-Марии, но и кое-что сверх. Считайте, что это будут проценты по просроченной задолженности. Ну, что скажете?

– Надеюсь, вы не откажитесь войти в прибыль от столь благородного начинания, герр Мейер? – спросил Антони.

Чибо расплылся в одобрительной улыбке.

– Оставаясь в тени, в самой глубокой тени, – сказал немец. – Надо договориться о разумной доле, скажем, пять процентов от суммы вашего иска и десять процентов от любой возможной прибыли.

– В любом случае, два процента от суммы иска, – отвечал Антони.

– Три, вы сказали? – проворковал Мейер.

– Конечно, как вы могли ослышаться, герр Мейер. И половина вперед.

– Himmel! Mein junger Herr^[29], тебя воспитала сама Разумность!

– Я буду поручителем, – добавил Чибо.

– По рукам! – вскричал Мейер. – Adios, сеньор Санта-Мария! Извольте взглянуть сюда.

...Это документы невольничьего судна "Черный Ангел". По совпадению оно вышло из Сьерра-Леоне ровно семь лет назад. Теперь обратите внимание, – Мейер переложил документы, – за три дня до отплытия все бумаги были в полном порядке. Что происходит дальше? Тринадцатого августа тысяча семьсот восемьдесят девятого года кубинский генерал-губернатор издает приказ о наложении временного ареста на судно. Ревизор, приведенный к присяге как агент Каса да Консолидасьон, назначается на корабль присматривать за получением сумм, которые владельцы корабля задолжали правительству. Дальше, как вы видите, наш ревизор следует на судне, которое по-прежнему ведет нанятый владельцами капитан. Однако, груз невольников, ожидающий в Африке, отходит правительственному агенту. Семью месяцами позже датированы счета от продажи груза на открытом аукционе в Гаване. Правительственный агент проследил, чтобы корабль не зашел тайком в какую-нибудь иностранную колонию, скажем, на Ямайку или на Барбадос, и под покровом ночи не спустил бы на берег груз. Негров продали на Кубе как собственность государства, причитающееся казне плюс издержки удержали, а судно и остаток денег вернули владельцам. Как я вижу, несмотря ни на что владельцы остались в барыше.

– Почему правительство не описало судно и не продало его с торгов? – спросил Чибо.

– Ответ прост, сеньор: по двум причинам. Во-первых, выручка не составила бы требуемой суммы, так как невольничье судно стоит лишь малую толику цены своего груза, во-вторых, генерал-губернатор не может конфисковать корабль. Здесь его власть ограничена. Нет, нет, я отлично помню тот случай! Когда вы сказали, что Гальего заняты работорговлей, он сразу всплыл в моей памяти. Старый сеньор Гальего недавно умер, после него осталось большое имение, а поскольку сын и наследник живет в Африке, налог на наследство и прочие пошлины почти наверняка уплачены не целиком. А если и выплачены, положитесь на меня, я дока по части арифметики. Вам ясен мой план?

– Использовать случай с "Черным ангелом" как прецедент и захватить "Ариостатику"? – спросил Чибо.

– Вот именно! – вскричал Мейер. – Генерал-губернатор распорядится временно арестовать судно. Вашего молодого друга мы приведем к присяге как правительственного агента. Он отправится в Африку присматривать за грузом, от имени короны получит приготовленных к отправке рабов и доставит в Гавану, где они будут проданы. Торги, господа, проведет Каса да Консолидасьон, которой я имею честь руководить. Сеньору Гальего не на что будет пожаловаться. Он получит все, до последнего песо, за вычетом сумм, принадлежащих... э... правительству. Как ни печально, боюсь, на покрытие долгов уйдет вся выручка от этого рейса. В конце концов, мы лишь вынудим Гальего заплатить по своим денежным обязательствам. Если при продаже нечаянно образуется излишек, об этом будем знать только мы и генерал-губернатор. Я уверен, сеньор Адверс, что, если вы получите искомую сумму с разумными процентами, ваше любопытство будет удовлетворено. Видите ли, вы всего лишь стребуете долг и, скажем так, издержки. Ваше время, безусловно... стоит дорого. Говоря откровенно, я убежден, что в данных обстоятельствах имею полное право на то небольшое вознаграждение, о котором мы условились.

– Несомненно, герр Мейер. Пусть вас это не тревожит. Но, тоже говоря откровенно, и не из одного любопытства, я не все понял, – отвечал Антони. Чибо немного встревоженно наклонился вперед. Антони продолжал.

– Во-первых, с какой стати генерал-губернатор распорядится задержать судно? И где гарантия, что в случае вашей смерти или даже отъезда не окажется, что я ездил в Африку за журавлем в небе? Положим, я благополучно доставляю груз. Вас нет. Груз продается и выручку присваивает... "правительство". Разве такое невозможно? Говоря начистоту, мне было бы гораздо спокойнее, если бы я вполне понимал истинную причину вашей заинтересованности.

– Мы с герром Мейером старые друзья, – перебил Чибо, – мы играем друг другу на руку. Наш план немного сложнее, чем это представляется вам, сеньор Тони. В жизни Гаваны есть хитросплетения, не видимые на поверхности. Довольно нашего с герром Мейером слова, что вы получите свои деньги. Вы так не считаете?

Антони на минуту задумался. Он чувствовал, что обстановка немного накаляется.

– Конечно, – сказал он наконец, – я верю на слово и вам, и герру Мейеру. Но я желаю знать хотя бы, почему вы не отвечаете на мои вопросы.

Чибо и Мейер дружно расхохотались.

– Можно подумать, вы учились у иезуитов, молодой человек, – сказал последний.

– Учился, – отвечал Антони.

– Ах! – вскричал Чибо. – Подумать только! А я-то болтаю!

– По этой же причине вы можете рассчитывать на мою осмотрительность в делах, которые затрагивают мои собственные интересы, – заметил Антони с улыбкой.

Карло фыркнул.

– Скажите ему, Герман, или он сам разузнает.

Немец с минуту барабанил пальцами по столу.

– Ach Himmel!^[30] Вы оба против меня. Что ж, тогда я изреку. Лишь скромность мешала мне открыться раньше, сеньор. Карло, тебе ли смеяться? Я объясню вам, сэр, почему генерал-губернатор распорядится. Потому что я его попрошу. Разве не так, Карло? – Он надул щеки.

– Дела обстоят так, сеньор Тони, – продолжал Мейер, наклоняясь вперед и становясь одновременно развязным и убедительным. – Вы слыхали когда-нибудь о князе Мира? Да! Он настоящий правитель Испании. Многие говорят, что он всего лишь фаворит королевы. Да, фаворит, но это не все. Он намерен вдохнуть новую силу в правительство, истребить гнусное взяточничество и казнокрадство.

– Чтобы обогащаться единолично, – вставил Чибо.

Мейер отмахнулся.

– Наш друг во всем усматривает корысть, – сказал он. – Тем не менее, в каждом правительственном учреждении есть доверенные лица, присланные князем Мира с определенной целью. Их боятся, ибо к их мнению прислушивается всесильный министр в Мадриде. Вот почему я, немец, счетовод и честный человек, теперь возглавляю Каса да Консолидасьон в Гаване. Я, – повторил он, картинно царапая собственные инициалы на клочке бумаги, – доверенное лицо князя Мира! Без этой подписи не совершается ни одна правительственная финансовая операция на Кубе. Она многому могут дать ход. Разве не так, Карло?

– Без всякого преувеличения, – отвечал Чибо.

– Но это не все, мой юный друг. Гавана раскололась на два лагеря, лагерь генерал-губернатора и лагерь генерального интенданта. Положение занятное. Несколько лет назад при большом недовольстве был учрежден пост интенданта для проведения налоговой реформы. Финансовая власть от генерал-губернатора перешла к интенданту. Пф! Что происходит? Второй присланный сюда интендант – родной брат Варравы. В сравнении с его хваткой тиски турецкого паши – нежные ручки молочницы. Корова – Mein Gott! выдоена до капли! Интендант опасный человек, ловкий политик, и он сколачивает свою банду. К моему приезду сюда он, и сеньор Санта-Мария, и им подобные, перехватывают все казенные доходы. Бедный старый генерал-губернатор в отчаянии. Во мне он видит нежданного союзника. Он посылает за мной и плачется мне в жилетку. "Дайте мне возможность, – говорит он, – получать хотя бы мое жалованье. Интендант и сеньор Санта-Мария объединились в Каса да Консолидасьон. Они патриоты. Я – всего лишь вице-король".

...Это было семь лет назад, мой мальчик. Старый генерал-губернатор уехал домой бедняком. Ужасно. Но вот приезжает новый. Он тоже относительно беден, но он великий идальго и очень хитрый человек. Очень тихо мы подкапываемся под интенданта. Солдатам теперь платят из дохода. Я становлюсь главой Каса да Консолидасьон. Какие-то деньги уходят в Испанию. Мы блюдем, гм, относительную честность, ибо нам предстоит сражаться с ворами и мы намерены победить. Но пока остается интендант – и сеньор Санта-Мария. Они сумели привлечь на свою сторону многих купцов, особенно тех, кто торгует рабами. Они защищают их от иностранных кредиторов. Теперь вам ясно? Ибо тут появляетесь вы, мой юный друг.

...Слушая вас сегодня утром, я ощутил прилив вдохновения. Я понял, как устранить мою давнюю головную боль, как припугнуть друзей интенданта, обеспечить генерал-губернатору независимый доход и помочь иностранным купцам стребовать долги. Теперь достаточно будет пригрозить. Сеньор Гальего послужит наглядным примером. Мне нужны были вы, чтобы свести два и два, "Ариостатику" и "Черного Ангела". – Он похлопал по документам.

– Сеньор, я вам благодарен. Вы получите свои деньги, ибо под этим предлогом мы сможем действовать. Испанские власти и моего хозяина можно убедить. Каковы бы ни были старые законы, иностранных купцов надо защищать, а негодяев наказывать. Я считаю, что возмещение вашего иска будет своего рода наградой за вашу поездку в Африку. В таком деле мы можем доверять лишь человеку, кровно заинтересованному в успехе. Вы поняли? Вы едете? От этого многое зависит. Многое! – Герр Мейер внезапно забеспокоился.

– Это может быть небезопасно, сеньор. Думайте сами – и прислушивайтесь к нашим словам. Случалось, гордиевы узлы рассекали мечами. Я сам... – рот его немного скривился. – Jawohl! Верно, что я могу умереть в любую секунду! – Он закончил на этой скорбной ноте.

– Я поеду, – сказал Антони.

Карло похлопал его по плечу.

– Люди не все такие мошенники, как вы думаете, мой юный иезуит, – сказал он.

– Ах, Карло, вы, право слово, перегибаете, – отвечал Антони с досадой. – Я имел право задать герру Мейеру эти вопросы.

– Полноте, полноте! Разве обязательно старым и молодым псам цапаться? – воскликнул Мейер. Он сунул документы под мышку и с победным видом двинулся к дверям. – Мы встретились в счастливый час, – продолжал он. – Теперь еще одно. Получите от управляющего Гальего подтверждение, даже если вам придется вздернуть его на дыбу. Это жизненно важно. Если будут сложности, известите меня. Ах, мой друг Карло, полагаюсь на вас. Давайте и сейчас, как встарь, действовать заодно. Я сегодня же увижу генерал-губернатора и сообщу вам его решение. Не то что бы я в нем сомневался. Приготовьтесь, дон Антонио, посетить дворец. Его Превосходительство желает лично знать своих порученцев.

– Не следует ли удостовериться, что "Ариостатика" не снимется с якоря раньше времени, герр Мейер? – сказал Антони.

– Ах, что за мудрое дитя привели вы ко мне сегодня, Карло, вскричал Мейер. – Его слова – доллары. Jawohl, я за этим прослежу. Приказ портовому начальству, тихо. А теперь, auf wiedersehen. – Он открыл дверь и на виду у клерков поклонился вежливо и отчужденно, словно только что уладил будничное дело.

Антони вышел на улицу как в лихорадке. "В Африку! – крикнул он, садясь в экипаж. Карло хохотнул – и назвал адрес всего лишь по соседству.

На пути к Гальего они подобрали Хуана. Он стоял у обочины в прежней матросской одежде, но с новой, окованной серебром гитарой под мышкой. Вид у него был дурацкий.

– Что это значит? – спросил Чибо, багровея. Однако Хуан отвечал не ему, а Антони.

– Простите, дон Антонио, но деньги, которые вы дали мне на одежду... я купил на них гитару. – Он погладил струны. – Не знаю, как это со мной случилось. Ужасно. Но у меня красивый тенор. Мне не хватало аккомпанемента. Простите! – Губы его были белы.

– Мошенник! – воскликнул Антони. Потом рассмеялся. – Прыгай на козлы, Хуан. Кучер, трогай.

С трубадуром на козлах они подъехали к Гальего.

– Это предоставьте мне, – сказал Чибо и вошел в дом.

В экипаже под кожаным навесом было одуряюще-жарко.

– Сеньор, – сказал Хуан, глядя на Антони собачьими преданными глазами, – спеть вам, пока ждем? Я ваш hombre. Я изолью вам свое сердце – его переполняет страстная благодарность.

– Позже, Хуан, – отвечал Антони. – Это приличный квартал.

– Си, си, – сказал Хуан и вздохнул.

Наконец появился Карло с перепуганным пожилым служащим, который молчал всю дорогу к нотариусу. Там он сделал письменное заявление, что сумма, требуемая мистером Бонифедером – законный долг, причитающийся с фирмы "Гальего и сын" за полученный товар. Он подписался как управляющий фирмы; копия документа, согласно которому он уполномочен вести дела в отсутствие молодого сеньора Гальего, была заверена и приложена. Они оставили управляющего возле нотариальной конторы, все еще перепуганного до полусмерти.

– Эта бумага обошлась вам в пятьсот долларов, дон Тони, – сказал Чибо, когда они ехали к пристани, – но она того стоит. Никогда не нанимайте управляющего с темным прошлым, – добавил он, – такие люди слишком легко сдаются на уговоры осведомленных чужаков.

За старыми воротами блеснул синевой залив.

– Ах, скорее бы оказаться на веранде, – сказал Чибо. – Чича привезет на столике ужин... Сегодня будет помпана. Единственная рыба, которую я...

Его перебил жуткий вопль, от которого обоих передернуло. Хлопанье бича, ответные крики, сочувственные охи негритянок, собравшихся у ворот, мимо которых экипаж как раз проезжал, сливались в ужасном хоре.

– Боже! – прошептал Хуан. Струны его гитары тихонько тренькнули. Экипаж остановился, как вкопанный. Они заглянули через ворота во двор.

В центре просторного патио на ослепительно-белом песке зловеще высилась большая черная решетка, установленная на маленьком помосте. К ней, беспомощно раскинув руки на фоне голубого неба, был привязан за кисти чернокожий великан. Мускулы его вздулись огромными буграми, голова моталась из стороны в сторону, словно силясь оторваться. При каждом свистящем ударе он содрогался с головы до пят и хрипло кричал.

– О, Господи! – сказал Антони, вставая.

В эту секунду они увидели брата Франсуа. Он вдруг появился из калитки и, босоногий, в выцветшем одеянии, пошел через белый, залитый солнцем двор. Он что-то закричал, и голос его наполнил жалостью двор. Человек с бичом обернулся. Его тяжелое, квадратное лицо вытянулось от изумления. Слышны были только стоны привязанного.

– Именем Христовым, – явственно произнес монах, – этот человек – твой брат. – Он вынул бич из руки надсмотрщика. Воцарилась мертвая тишина.

Вдруг надсмотрщик очнулся. Он взревел от ярости, и, схватив брата Франсуа, как котенка, потащил к воротам. За воротами он бросил его в сточную канаву и вернулся обратно.

– Не вмешивайтесь, сын мой! – вскричал монах, спокойно поднимаясь из грязи. Он ухватил Антони за сюртук и потянул его обратно к экипажу. Коснулся холодными ладонями его щек. – Это мне. Вы еще не поняли.

Когда багровая тьма перед глазами Антони рассеялась, он обнаружил, что сидит в экипаже, и Чибо его держит. От ярости колени напряглись и задрожали.

Брат Франсуа опять шел через двор за надсмотрщиком и окликал его. Тот обернулся. Брат Франсуа шел к нему, улыбаясь и протягивая руку.

– Друг! – сказал он. Надсмотрщик что-то ошалело закричал и бросился на него, повалил на песок и стал бить ногами. Потом вернулся к решетке.

– Друг мой, – сказал брат Франсуа, вставая. Он пошел к надсмотрщику, по-прежнему протягивая руку. Все повторилось.

– Сиди смирно, молокосос, – сказал Чибо, удерживая Антони. – Пусть Бог решает. Кто вы такой?

Брат Франсуа снова встал, на этот раз медленно. Он стоял, чуть пошатываясь, однако все так же улыбаясь. Вдруг он зашагал к надсмотрщику. Он поднял маленькое распятие и указал на привязанного к решетке негра. Потом протянул обе руки, будто хотел укрыть жирную голову палача на своей груди. Негр страшно закричал и обвис. Надсмотрщик огляделся, словно взывая к здравому человеческому рассудку, и обратился в бегство. Бич остался лежать на песке.