Текст книги "Антони Адверс, том 2"

Автор книги: Герви Аллен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 27 страниц)

Хижины негров-кру лепились на узкой полоске песка по берегу низкого острова. Днем длинные рыбачьи каноэ ровными рядами сохли на пляже, по ночам туземные огоньки дрожали в речном тумане. За крышами Бангаланга милях в пяти-шести на речном берегу виднелись невольничьи загоны и белый дом – фактория Монго Тома. В подзорную трубу из фактории Гальего можно было различить даже человеческие фигурки – это невольники обрабатывали посадки маниоки на полях Монго.

Остальной мир, видимый из фактории Гальего, занимали джунгли.

Огромное, плоское море древесных крон уходило на сотни миль к неопределенной границе Сьерра-Леоне и Фритауну. Этот же безбрежный океан такой же ровной плоскотиной тянулся на юг к мысу Пальмас за горизонтом. Взгляд скользил по нему, не задерживаясь, сплошной древесный кров нарушался лишь речными излучинами к западу от фактории Монго Тома, ниже которой река опять сужалась и поворачивала к морю. Известная под названием Рио-Понго с португальских еще времен, она называлась Кавалли или Кавала на языках живущих по ее берегам кру.

Фактория Гальего была удобна во многих отношениях. Она стояла на невысоких холмах, как раз там, где река, вытекая с возвышенности, разливалась по низине.

У самой воды, на площадке ярдов сто шириной, располагалась пристань и служебные постройки, а также длинные загоны для рабов. Дальше шла подковообразная терраса площадью акров пять-шесть, покрытая слоем черной плодородной почвы. Отсюда некрутой подъем вел на вершину холма.

Там начинались джунгли, которые тянулись в неизвестность или к "Лунным горам", если верить первым, помимо львов и слонов, нанесенным на карту сведениям. В любом случае, именно здесь выходила из леса дорога, по которой арабы ежегодно пригоняли караваны с человеческим и другим товаром, ради которого фактория Гальего, собственно, и существовала.

Завладев факторией, Антони вскоре задумался о новой резиденции. Старая, в которой жил теперь Фердинандо, стояла на первом перегибе склона и была построена из обмазанных глиной прутьев и крыта пальмовыми листьями. Первый же дождливый сезон, проведенный под ее дырявой крышей и мучительный опыт знакомства с рыжими муравьями и термитами, убедили Антони в необходимости построить себе другое жилище.

Чтобы не сойти с ума от скуки бесконечными, тоскливыми неделями, когда дождь лил, не переставая, Антони тщательно продумал не только новый "замок", как он его называл, но и грядущее переустройство фактории, которую последний Гальего, личность, судя по рассказам, довольно жалкая, основательно запустил.

Рабочих рук на Перцовом берегу было хоть отбавляй. С началом сухого сезона в ноябре невольников, которые иначе томились бы без дела в загонах, выгнали на работу. Тем временем Антони набирался опыта и многое узнал об этой стране, так что, сидя после обеда на крыльце нового дома и оглядывая свои владения, мог с удовлетворением сказать себе, что, для новичка, справился совсем не плохо.

Разумеется, зная то, что знает теперь, он кое-что устроил бы по-иному. Например, невольничьи загоны следовало бы расширить, пристань удлинить. Много времени и нервов удалось бы сберечь, если бы корабли швартовались у пристани, а не вставали на якоре посреди реки, как приходится делать до сих пор. Но кто мог предполагать, что дела в фактории Гальего пойдут так хорошо?

Само собой, были первые тревожные месяцы, когда он не знал, будут ли корабли вообще заходить в факторию Гальего. Старый Монго Том, разумеется, задал хлопот. Благодарение небесам, он больше не лезет кусаться, старый пес. Присмирел, надо надеяться, навсегда. С точки зрения практической вся обширная местность, на которую Антони глядел, от веранды нового хозяйского дома до полей Монго Тома в шести милях на другом краю заводи, была... ну, скажем, была "Землей Адверса". Да, в целом, многое сделано с того дня, когда "Ариостатика" вошла сюда три года назад – очень многое!

Антони откинулся в широком плетеном кресле и бросил на пол шляпу из пальмовых листьев. День жаркий, а он уже объехал всю плантацию. До осенних дождей два месяца, все пересохло, но это в порядке вещей. Кроме того, он проводит орошение. Теперь помыться и выпить – или просто выпить. Чего ждать? В любом случае, слуги, привезенные с Кубы, обленились. Им нужна хозяйка.

– Чича!

– Си, си, сеньор.

– Рома и лимонов!

– Си, си.

Вполне в духе Чибо прислать ему девушку. Что ж, Карло может себе это позволить. Он получает долю от каждого рейса. Четырнадцать кораблей за три года! И пятнадцатый качается на якоре в заводи. "Ла Фортуна", впервые в невольничьем промысле. Надо полагать, Чибо не забыл прислать меновой товар. Скоро, несмотря на близость дождей, придет караван, а на складе пусто. И в загонах ни одного раба, у Монго Тома всего человек пятьдесят, все старики и старухи. Ближайшая окрестность истощилась.

Антони зажег свежую гаванскую сигару, доставленную "Ла Фортуной". Хороший табак! Здешняя плесень портит сигары. Дым ровной струйкой плыл к потолку. Еще час до морского бриза. Ветер меняется через двадцать минут после захода солнца, минута в минуту. Черт, как же он все тут знает: смену времен года, облака, ветры; их ритм; их вид, даже запах!

Через несколько недель безоблачное небо подернется дымкой. Речной туман уже и сейчас сгущается по ночам. Потом день ото дня облака будут громоздиться все выше, превратятся в горы и обрывы, уходящие в невероятную высь, так что голова закружится на них смотреть. Тогда наступит пора неописуемых закатов. По ночам будут сверкать зарницы, рокотать далекие раскаты грома. Потом ночи и дни громовой канонады, и, наконец, облака сойдутся борт к борту, чтобы обменяться залпами. Они затянут небо сплошной серой пеленой, упадет несколько капель, и – словно наверху вытащили затычки – зарядит на месяца. И не по каплям. Три месяца кряду будут хлестать косые струи, словно каждая бьет из отдельной дыры в небесах.

Однако этот дождливый сезон – первый дождливый сезон в новом доме – будет легче пережить. Можно даже сказать, это будет приятный перерыв в постоянных облавах на людей. Время разобраться с делами, подбить счета, продумать планы на будущий год.

У него будет время, чтобы посвятить себя Нелете! Хватит встречаться тайком, щадя гордость Фердинандо! Этот метис! Как и его сестра, впрочем! И что с того? Нет, они будут жить вместе, под одной крышей. Пусть брат Франсуа делает печальное лицо, если желает. Нелета будет домоправительницей. Домоправительницей! Он улыбнулся, уносясь вдаль приятными мыслями.

Не может же Фердинандо рассчитывать, что он на ней женится. Жениться на ней? Антони рассмеялся.

Фердинандо и так слишком хорошо устроился. Антони жалел, что установил ему подушную оплату за каждый рейс. Довольно и того, что он управляющий всей фактории, а его сестра – хозяйка большого дома на холме. И зря он так долго валял дурака, не забирал ее от брата. К чему было столько притворяться? Пусть живет с ним. Он здесь хозяин. Хозяин. Богатый человек! Подумать только, всего три года назад он думал, как получить долг для мистера Бонифедера, а теперь...

Он окинул взором плантацию, разбитую у подножия дома.

Он построил свой "замок" почти на вершине склона. Тень от холма давала по утрам два лишних часа прохлады. Все, что он посадил, растет: кофе, ряды маниоки, маис, сорго, ямс, какао и рис; тыквы большие и тыквы-горлянки, капуста, сладкий картофель, окра. Все плодоносит, почти не требуя ухода. На следующий год он расширит посевы, посадит индиго, хлопок, сахарный тростник, имбирь; еще маниоки, чтобы кормить всю факторию. Потребуются дополнительные работники в поля, но он не станет больше отправлять в Гавану каждого мужчину, женщину и ребенка, которых пригоняют караванщики.

Нет, теперь можно диктовать свои условия. Его фактория станет постоянной и сама будет себя обеспечивать. Если по какой-нибудь причине связь с Кубой прервется, он сумеет прожить независимо. Человек двадцать для работы в поле, десять фулахов гарнизон, еще пяток вышколенных слуг. В этом году он закончит строительство частокола. Внушительный полукруглый забор уже стоит перед факторией – это была непростая работа, десятифутовые бревна доставляли к реке из крокодильей речушки за холмом. Когда прибудет следующая партия невольников, он поставит частокол и со стороны речушки. Нынешний колючий плетень хорош только против шимпанзе.

Хорошо уже и то, что он отгородился от этих разбойниц-обезьян. Больно было видеть, как оранжевозадые мартышки-дианы хозяйничают в новом фруктовом саду. Днем их еще можно было отстреливать с крыльца, но вот утром! Ладно, теперь сад огорожен, и на следующий год будет вдоволь апельсинов и лимонов. Папайи и бананов уже в избытке. Кокосовых орехов, инжира и авокадо придется подождать. Но недолго. Теперь, когда маленькие полосатые козы не смогут забираться в сад и обгладывать деревья! Вот ведь дрянные животные! Интересно, прислал ли Чибо срезанные верхушки ананасов? Они должны здесь прижиться.

Следующая весна – дивная весна, когда перестанут дожди, воздух очистится и солнце потянет из земли ростки – застанет факторию Гальего маленьким раем, который замыслил Антони. На всем Перцовом берегу не будет ничего подобного. А он будет жить здесь с Нелетой и обрастать добром. Нелета будет смотреть за домом. Когда-нибудь он вернется в Европу, вернется разбогатевшим. Поселится в Лондоне или в Париже и заживет! Он пригласит мистера и миссис Дэвид Париш на обед – на очень церемонный обед при свечах, в прекрасный дом, с лакеями и дворецкими, герб Бонифедеров. Почему бы нет? Может быть, за другим концом стола будет сидеть Долорес. Но бросить все сейчас: Нелету, дом; не увидеть всходы следующей весной, прожить здесь три года, и не посетить дальние окрестности! Немыслимо! В конце концов, что он будет делать в Европе? Трудно вообразить. Один вечер с Флоренс еще не вся жизнь.

Перелетные птицы летят, летят на юг. Вот целая стая их поднялась с заводи и полетела в сторону мыса Пальмас. Маленькие изящные пустельги, обитающие в мангровых зарослях на мысу, тоже забеспокоились. Но они не улетят. Весной утки вернутся, и большие черные лебеди. До дождей и впрямь недалеко.

Он позабыл здесь обычный календарь. Он определял время по природным ритмам. Птичьи стаи пролетают в небе до и после дождей, медленно громоздятся облака, меняется ветер, с приходом засушливого сезона постепенно выцветает буйная зелень – по этим приметам он отмечает движение года. Даже звезды изменили ему в этих широтах. Все они неузнаваемы, и, на его взгляд, значительно уступают северным созвездиям. Только блуждающие планеты и луна возвращаются, как старые друзья. Солнце такое яростное, словно это иное солнце. К тропическому солнцу постепенно привыкаешь; узнаешь, каким оно умеет быть ласковым и убийственным.

Да, надо признаться, он все это полюбил. Фактория Гальего стала для него домом. В этом месяце – из судовой декларации "Ла Фортуны" он узнал, что это февраль – в этом месяце она вдруг стала домом. Он знал, что проживет здесь долго. Может быть, это как-то связано с предстоящим переездом Нелеты, а может быть, и нет. Кто знает?

Он допил бокал – свой первый вечерний бокал, который, надо сознаться, значил для него много. Вино помогало прийти в себя после проведенного на жаре дня. Стоило выпить, и лицо разглаживалось. Загорелая кожа утрачивала желтоватый оттенок. Глаза становились ярче, в их уголках набухали красные жилки.

Сейчас, выпив рома с лимонным соком и сахаром, он чувствовал себя почти таким же, каким, три года назад, приехал из Гаваны. Почему он не успевает теперь за день сделать все, что намечает с вечера – после того, как выпьет? К полудню это представляется ненужным. В прошлом году такого не было. А, наплевать! разве можно чувствовать себя лучше, чем сейчас. Тело бронзовое, ни капли жира. Он поставил бокал и стал глядеть на закат. Его разморило. Темнеющий небесный купол с черными линиями летящих к дальнему горизонту птиц померк. Птицы, казалось, летят вниз по стенкам перевернутой чаши. Он закрыл глаза.

Через полчаса он проснулся, замерзнув от ночного бриза, и пошел в дом, переодеться в сухую одежду. Его познабливало. Не годится сидеть на ветру в потной одежде. Почти темно; звезды. Он выглянул в окно на сгущающийся речной туман. В нем-то и таится лихорадка. Выпил настоя хинной коры. Фу, горькая, вырви глаз! Чтобы перебить привкус, он отхлебнул коньяка. Сразу согрелся. Торопливо надел полотняный вечерний костюм и повязал галстук. Сегодня к обеду будет капитан "Ла Фортуны". Фердинандо тоже придет, им надо вместе просмотреть корабельную декларацию. Сегодня впервые Нелета будет сидеть за его столом. Как это понравится Фердинандо? и брату Франсуа? Что ж, им придется смириться.

Он пожал плечами и пошел в гостиную.

Глава XL. Хозяин фактории Гальего

Дон Руис де ла Матанса, капитан «Ла Фортуны», которая стояла сейчас на якоре в заливе у фактории, был толедец из древнего рода и знавал лучшие времена. В повадке его сквозило врожденное высокомерие. Лишь обстоятельства вынудили его стать капитаном торгового корабля – а именно военный трибунал, который, надо сказать, обошелся с ним более чем снисходительно.

Испанский флот при всех своих недостатках не мог смириться с практикой продажи корабельных пушек на слом, и суровые судьи выбросили дона Руиса на улицу, не оставив ему и шпаги, чтобы защитить оскорбленную честь. Унизительные поиски работы за кусок хлеба сломили даже Матансу, и через несколько лет дон Руис, спрятав в карман фамильную гордость, вступил на шканцы купеческого корабля.

Теперь он владел превосходным судном с полной корабельной оснасткой, "Ла Фортуной". Она строилась для манильских рейсов, и подобно галеонам, по чьим стопам следовала, имела удобные каюты и вместительный трюм. Теша уязвленную гордость, дон Руис завел на "Ла Фортуне" военный порядок во всем – только пушек за полцены больше не продавал. Заняться перевозкой невольников его побудила лишь очень высокая прибыль, да еще мудрые уговоры Карло Чибо в Гаване.

С первого взгляда на капитана Матансу Антони угадал в нем гордеца, который не привык якшаться с простыми работорговцами. Это стало заметно уже потому, как он, представляясь, подчеркнул приставку "де ла". Похоже, он был раздосадован, что его, такую важную птицу, встретил всего-навсего управляющий.

Однако Антони в том, что касалось обращения с капитанами, следовал превосходному примеру Джона Бонифедера. Он больше не встречал корабли сам, но отправлял Фердинандо. Узнав от управляющего, что за человек командует кораблем, и прочитав доставленную почту, он, продумавши все человеческие и деловые детали, посылал капитану приглашение отобедать.

Это действовало. Самые отъявленные головорезы вспоминали остатки манер, и все новоприбывшие усваивали, что с хозяином фактории Гальего не принято держаться накоротке, однако это человек, который действует не только кнутом, но и пряником. Таким образом, приглашение в новую резиденцию становилось событием памятным, о котором впоследствии стоит рассказать в Гаване.

Даже подходы к новому дому были продуманы "дипломатично". Широкие ступени, вырубленные в скальной породе, вели от сараев и загонов на площадку, обнесенную частоколом, в котором были устроены бойницы. Дальше через плантацию шла широкая глинобитная дорога, обсаженная исполинскими панданусами, которые вымахали уже на двадцать футов, так быстро они росли. С дороги открывался вид на дом, расположенный в одной восьмой мили за возделанными полями, на середине последнего подъема. За домом на фоне неба ощетинился острыми кольями частокол.

Сам дом был сложен из больших кирпичей – их делали из той же глинистой почвы, на которой так хорошо растет кофе. Он был прямоугольный, со всех сторон его окружала соразмерная высоте терраса, покоящаяся на природных опорах драконовых деревьев. С них ободрали кору и оставили гладкие, смолистые стволы сохнуть и блестеть на солнце. Потолочные балки и крыльцо были из того же дерева, так что от конька крыши до перекрытия террасы дом составлял единое целое. Антони распорядился покрыть его красной черепицей, которую в качестве балласта доставило по пути с Кубы невольничье судно. Это была не просто единственная черепичная крыша на западном побережье, но и единственная водо-змее-непроницаемая кровля в этой части Африки. Снаружи дом был побелен.

С якорной стоянки он казался большой белой палаткой под красной крышей; флагшток посреди двора и тени на веранде довершали впечатление. Только вблизи становились видны его крепость и оборонительная мощь. Небольшая траншея с проточной водой, идущая вкруг всего дома, не только защищала от муравьев и других насекомых, но и придавала дому вид окруженной рвом мызы. Тяжелые ставни на редких, далеко отстоящих окнах представлялись зрителю расставленными под командными углами бойницами в крепостной стене. Дверь была маленькая, и высадить ее можно было не иначе как выстрелом из пушки. Эти наружные отверстия и впрямь служили преимущественно для вентиляции, воздух же и свет поступали в дом главным образом из большого и уютного патио, где журчал ручеек и куда выходили почти все внутренние окна.

Все эти детали отнюдь не ускользнули от бывшего флотского офицера дона Руиса де Матансы, когда тот вместе с Фердинандо поднимался к дому на холме. Его взгляд приметил и фулахов-дозорных за частоколом рядом с пушкой-слоном, и две тяжелые кулеврины, возле которых днем и ночью дежурил часовой с горящим фитилем. Пушки были установлены чуть пониже дома, так что из них можно было поразить любой стоящий в затоне корабль. Да и вся плантация, и берега реки на несколько миль тоже простреливались из этих пушек. Еще не войдя в дом, дон Руис решил, что владелец по крайней мере не дурак. Ужин еще утвердил его в этом мнении.

В гостиной его встретил высокий, сильный и крепкий молодой человек, настолько легкий и уверенный в движениях, что это сразу внушало приязнь. Чуть надменная изысканность манер всякому, кроме испанца, показалась бы несколько старомодной; она придавала хозяину фактории важность, немного не соответствующую возрасту. Эта степенность не по годам была на самом деле проекцией Джона Бонифедера, а не внутреннего самомнения, но она немного смущала посетителей, давая Антони разом средство к нападению и скрытый, но мощный резерв.

Голос его, когда он говорил – а это случалось нечасто звучал теперь гораздо ниже, а в минуты гнева или огорчения переходил в бас. Обычно Антони говорил тихо, звучно и отчетливо. Однако манера уверенно и раздельно выговаривать слова немного раздражала. За два года власти над факторией он приобрел привычку командовать, но утратил некую природную способность убеждать, составлявшую прежде его положительное обаяние. Об этом, говоря по правде, он даже не догадывался.

Новому посетителю, вроде дона Руиса, лицо его казалось немного суровым. Оно было – слишком правильным и красивым, что ли. Тонкий нос придавал бы ему излишнюю женственность, если бы не твердый подбородок и нервные, однако плотно сжатые губы. Никто не мог бы теперь сказать, каков был природный цвет этого, загоревшего до черноты, лица. Брови выцвели добела, на веках появились складки. Белки глаз утратили мальчишескую голубизну и отливали желтым. Длинные ресницы, казалось, что-то скрывают. Именно это свойство глаз, которые никогда не смотрели на собеседника, но всегда мимо него, и сообщало Антони некоторую таинственность, редко ускользавшую от внимания его гостей. Трудно было понять, с кем говоришь. Чем ближе знакомство, тем сильнее становилось впечатление, что этим безупречно вежливым молодым человеком руководит некая внешняя сила.

Все негры заметили это свойство. Даже приятный широкий лоб, коротко подстриженные, но тем не менее волнистые светлые волосы не могли развеять впечатления. Фердинандо как-то шутливо заметил:

– Черномазые говорят, колдун похитил вашу душу, сеньор.

Неожиданная грозовая вспышка Антони заставила Фердинандо побледнеть и впредь вести себя разумнее.

Антони казалось, что он наконец обрел себя; по крайней мере, так он себе говорил. Или, может быть, он создает себя из живого опыта грозной, неприкрытой окружающей жизни. Он "делает дело", он человек приземленный и преуспевающий в обстоятельствах, которые требуют смелости, ума, гибкости и суровой решимости довести начатое до конца. За эти годы он не только вернул долг мистеру Бонифедеру, но и заложил основы собственного благосостояния. Что случились при этом с фирмой "Гальего и сын", он не знал, да и не беспокоился. После неоднократных запросов Чибо ответил, что наследникам Гальего отчисляется что-то вроде ренты за землю на Рио-Понго. "Герр Мейер платит им из подушных денег, и принудительная аренда признана законной. Советую вам не поднимать больше этот вопрос и не сердить Его Превосходительство. Опасаться вам нечего". И довольно об этом. Он владеет всем, что принес ему залп "Ариостатики", и не намерен лишаться приобретенного.

Однако в этом процессе превращения в разумное млекопитающее, как советовал ему Чибо, часть Антони съеживалась и усыхала. Эта его часть была заперта в несгораемой кладовой, которую он распорядился устроить в доме – там хранился привезенный из Ливорно сундучок с книгами мистера Бонифедера, секстаном, тесноватой юношеской одеждой и старой мадонной. С тех самый пор, как Антони перебрался в факторию и похоронил четырнадцать матросов с "Ариостатики" на устроенном братом Франсуа кладбище, он так ни разу и не открывал сундучок.

Однако туда его глаза устремлялись, когда он пытался заглянуть в себя. Именно этот отказ прислушаться к неким прежним побуждениям и придавал его лицу выражение застывшей маски. Из-за этого-то он побелел от гнева, когда метис-управляющий в шутку предположил, что запертое в кладовке и есть его душа.

Он старался не думать, кто же из них двоих лучше – он прежний или теперешний хозяин фактории Гальего. Воля его была на стороне последнего; ему все легче и легче было оставаться хозяином. Этого человека не посещали видения; он не затруднялся отличить реальность от вымысла. Телесная жизнь победила мечтательную. Еще немного – и останется она одна.

Достичь этого было нелегко. Две вещи облегчали переход: связь с Нелетой и то, что Антони наливал себе в бокал. С такой поддержкой он обрел то, что представлялось ему по крайней мере прочной основой личности. Мало того, он достиг ощущения полной целостности, бытия исключительно телесного. Табак умиротворял; вино бодрило. Нелета была еще лучше: верховное воплощение телесной стихии. О ней не надо было думать. Ей надо было гореть. Нелета была огонь.

В тот вечер, когда к обеду ждали капитана «Ла Фортуны», Антони решил, что пора этому огню открыто гореть в его домашнем очаге. До сих пор считалось, что Нелета живет с братом в домике управляющего, внизу. Теперь она должна была стать хозяйкой нового дома, вести домашние дела и обеспечивать Антони то, что не мог дать ему никто другой. Препятствовали этому отнюдь не царящие на Перцовом берегу нравы, а лишь надежды Фердинандо, что его сестра выйдет замуж за какого-нибудь капитана и уедет из Африки, а также смутное нежелание самого Антони без необходимости брать на себя открытые обязательства. Однако приходилось признать, что он не может жить без Нелеты. Садясь ужинать с ней, он усиленно гнал от себя немедленно нахлынувшие воспоминания о «свадебном завтраке» с Анжелой. Чтобы окончательно стряхнуть их, потребовалось несколько бокалов констанцы.

– Вот вино, которое немцы делают на мысу, капитан, по-моему, лучше малаги. Крепче, уж это точно, – заметил он. – Я купил целую партию урожая девяносто пятого года всего за тридцать фунтов! – И в третий раз подлил капитану из приземистой дымчатой бутыли.

Похоже, в ней был заключен радостный джинн; стоило выпустить его на волю, и сдержанность капитана как рукой сняло. Он заметил, что странный сеньор ingles в продолжение ужина оттаивает. И впрямь, Антони чувствовал себя все непринужденней в собственном доме.

– Вы видите, дон Руис, мы устроились на Рио-Понго со всеми возможными удобствами. Мы вовсе не такие дикари, какими рисует нас молва.

– Я уже заметил, – отвечал капитан. – Вижу, зеленая черепаха – не единственная достопримечательность Перцового берега. Что-то другое придает здешнему супу несравненный аромат. – Он улыбнулся, разглядывая Нелету скорее восхищенно, чем уважительно.

– Полагаю, херес, – пробормотал Антони. – Он дает сухость, которую я особенно ценю.

Капитан поспешно вернулся к предыдущей теме.

– Я был гораздо лучше подготовлен к тому, что здесь увижу, чем вы, вероятно, полагаете, сеньор. Наш друг Карло Чибо не жалел восторженных слов для вашей фактории. В обычных обстоятельствах я не стал бы перевозить на "Ла Фортуне" невольников. Это прекрасное судно...

– Мне писали, – перебил Антони. – Карло равно не жалел восторженных слов и для "Ла Фортуны". Должен добавить, капитан, что для нас обоих большая удача заполучить такой корабль, как "Ла Фортуна", и под командованием такого достойного человека, как вы. Когда мы начинали, приходилось обходиться, чем есть. Тогда, три года назад, генерал-губернатор арестовывал в Гаване какие мог корабли и присылал сюда. От иных образчиков человеческой и флотской архитектуры, которые мы перевидали на Рио-Понго, глаза могут вылезти на лоб. Я протестовал. Большая часть убытков в нашем деле проистекает от глупости. Жестокость и грязь! И то и другое излишне. "Пришлите мне быстрые корабли под командованием толковых офицеров, и я удвою ваш доход, – писал я. – Если надо, фрахтуйте их. Что толку выбрасывать груз в море". Однако они не сразу поняли мои выкладки. Так что я искренно рад, что вижу на здешней якорной стоянке такой прекрасный корабль и могу принять его капитана, как он того заслуживает. Надеюсь, вы не пожалеете, что решили с нами сотрудничать. За ваше возвращение, капитан Матанса.

Дон Руис с довольным видом чокнулся бокалом.

– Ваше здоровье, сеньор, и здоровье дамы, – сказал он, вставая.

Все выпили за Нелету, стоя, брат Франсуа и Фердинандо тоже. Антони был им благодарен, Нелета сияла. Чуть пришепетывая, она поблагодарила дона Руиса.

– Ты каталонка!.. сеньорита? – воскликнул он.

Антони оставил без внимания пренебрежительное "ты". Не стоит перегибать палку – вероятно, капитан и не хотел обидеть.

– Мой отец был из Барселоны, сеньор.

– Ах, тогда вы, может быть, знаете Рамблу?

– Еще бы! Я часто играла там. Мне было пять лет, когда отец привез нас с братом сюда. Пять лет мы жили.

– Вы смугловаты для каталонки, сеньорита. В Барселоне много блондинок, однако они все больше пухлые, томные. – Он рассмеялся. – Возможно, ваша мать из Севильи? Там обитают самые прелестные смуглянки. Простите мой пыл, но я ими восхищаюсь. А вы так же перебрасываете через руку шаль. Ах, я слишком увлекся в своем восхищении. Си, женщины Валенсии очаровательны. Однако давайте еще как-нибудь побеседуем о Барселоне, сеньорита. С разрешения сеньора, разумеется! – поспешно добавил он, чувствуя общее недовольство. Фердинандо смотрел в тарелку, словно там червяки. Он ненавидел свою негритянскую кровь.

Нелета в ответ пробормотала что-то вежливое и повернулась к брату Франсуа. Как поживают его питомцы?

– Я говорил, капитан, – продолжал Антони, стараясь отвлечь этого господина от Нелеты, – мы хотим, чтобы вы вернулись сюда, и не раз. Если вы решите воспользоваться моими советами касательно погрузки и содержания невольников в дороге, вы привезете их на Кубу здоровее, чем они были здесь. Ваш корабль при этом останется чистым, а я убедил Чибо больше платить за груз, доставленный в отличном состоянии. Он вполне может себе это позволить – ведь и выручка будет больше. Я слышал, что в связи с изобретением хлопкосортировочной машины в Северной Америке увеличился спрос на крепких работников.

Капитан навострил уши.

– Я поручил охотникам привести в этот раз столько воинов-гола, сколько они сумеют добыть. Должен сказать, мы получаем товар тремя или четырьмя путями. По большей части я завишу от караванов, которые магометане пригоняют в конце сухого сезона. Товар у них всякий, плохой и хороший. Никогда заранее не знаешь. Так что в этом году я снарядил собственный рейд под командованием одного араба – замечательный человек, его зовут Али-Бонго. Он и его люди охотятся сейчас в девственных лесах севернее Сан-Пауло, где обитают лесные гола. Это красивое племя, не то что прибрежные уроды, кру и гребо, путу, сиконы и все такое. Гола светлее кожей и черты лица у них привлекательные, почти европейские. Губы, конечно! Они отзывчивы на хорошее обращение, из них получаются отличные слуги. Я надеюсь загрузить ваш корабль в основном ими. Мой друг Монго Том на другом конце залива ведет дела главным образом в окрестностях и на побережье. По обоюдной договоренности он передает свой товар мне. Вдвоем мы контролируем всю торговлю на реке. Есть и другие способы заполучить невольников, вы узнаете о них в ближайшее время. Вам придется пробыть здесь недели две-три – загоны практически пусты, а вы прибыли раньше караванов. За это время вы, если пожелаете, сумеете узнать, как лучше всего обращаться с невольниками по пути на Кубу. И нам, и вам будет выгодно, если вы пожелаете воспользоваться нашим опытом. Грязный корабль и глупая скученность, например, уменьшают выручку вдвое.

– Ваш достойный управляющий уже кое-что мне рассказал, – заметил капитан. – Охотно верю, что в этом деле, как в любом другом, есть свои премудрости.

– Фердинандо и впрямь замечательный человек, – негромко сказал Антони. – Я в значительной степени ему доверяю. Однако, капитан, если у вас возникнет необходимость обратится непосредственно ко мне, прошу не стесняться. Факторией руковожу я и никто иной.

– Благодарю, сеньор. Вы знаете, главное затруднение для владельца корабля составляют его агенты и подчиненные, которые не внемлют иным призывам, кроме... – Он сделал пальцами движение, как будто пересчитывает деньги.

– Здесь вы можете этого не опасаться, дон Руис.

Капитан немного приподнял брови и улыбнулся.

– Во всяком случае прошу не сомневаться, я воспользуюсь вашими советами и постараюсь по возможности научиться, продолжал он. – Я самым искренним образом в этом заинтересован. Мое судно, сеньор – главная моя гордость. "Ла Фортуна" – ах, она – красавица. – Лицо его осветилось, как несколько минут назад, когда он говорил о женщинах Севильи. – Я не хотел бы, чтоб она испачкалась, провоняла, как иные невольничьи суда! – Он наморщил нос. – Однако трудно сыскать груз, пока идет эта проклятая война. Я согласился возить невольников только от безысходности. Ах, пардон, сеньор, я вовсе не желаю вас обидеть. Мы все добываем средства к существованию, как можем, а не как хотим. Это мой корабль! Я...