Текст книги "Антони Адверс, том 2"

Автор книги: Герви Аллен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 27 страниц)

– Вы? – переспросил священник.

– Я! – повторил метис. – Я здесь хозяин!

– Так он умер! – вскричал брат Франсуа. – Почему же вы меня не позвали?! Язычник! – голос его сорвался на визг.

Фердинандо мотнул головой.

– Не умер, – сказал он, дерзко глядя на священника.

– Тогда что все это значит? – спросил брат Франсуа.

– Куба! – осклабился Фердинандо.

– Нет! Нет! Ради Бога, нет! – закричал брат Франсуа.

В следующую секунду Фердинандо пошатнулся от сокрушительного удара в челюсть. Священник, похоже, рехнулся. Он лупил метиса корзиной по голове. Лужайка перед часовней гудела от яростных возгласов и детского визга. Священник хрипло кричал, тряся Фердинандо, как собака – куницу. Дети спрятались в часовню. Кто-то дернул колокол, загремел набат.

Но фулахи, ревностные магометане, накинулись теперь на брата Франсуа и оттащили его от Фердинандо. Метис с ругательствами выплюнул несколько зубов. Он приказал связать священника, однако вмешался Сольер.

– Он же белый.

– Тогда держите его, – выкрикнул Фердинандо, приплясывая от боли и гнева. – Доставляйте их на корабль, как хотите, – бросил он Сольеру.

– Оставьте эти кандалы, гоните их берегу так! – выкрикнул испанец. – Гоните палками! – От сломал бамбучину и принялся сгонять детей в стадо. Они вырывались и бежали к священнику. Тот что-то нечленораздельно выкрикивал и рвался из рук надсмотрщиков. Потом затих и стал плакать. Фердинандо осыпал его проклятиями.

На свою беду, дети почти все укрылись в часовне, откуда их теперь палками гнали великаны-арабы. Двоих убежавших догнали и скрутили. Теперь все стадо гнали вниз с холма. Остались только старухи и больные.

– Ну их, оставьте, – сказал Сольер. – От них никакого проку.

– Проклятье Всемогущего Бога на тебе, Сольер! – выкрикнул брат Франсуа.

– Что? – сказал Сольер, надувая щеки. – Что?!

Они какое-то время стояли лицом к лицу. Схваченный двумя крепкими фулахами, брат Франсуа, который перед тем наклонился вперед, словно намеревался броситься на Сольера, выпрямился. Он смотрел прямо в глаза Сольеру, который с вызовом надвигался на него.

– Ты не понимаешь, что делаешь, так ведь, Сольер? – начал он почти ласково. Дурацкое, озадаченное выражение проступило на грубом лице Сольера.

– По-моему, я свое дело понимаю, – выпалил он. – По-моему, да.

– Да простит тебя Христос, – сказал брат Франсуа, опуская сжатые кулаки.

– Вот это, я понимаю, по-христиански, – рассмеялся Сольер и, насвистывая, пошел вниз по склону. Он втайне радовался, что проклятие с него снято, и гордился, полагая, что сумел припугнуть священника и силой вынудить у него прощение. Фердинандо убежал вперед смыть с лица кровь.

Два фулаха, которым не сказали, что делать дальше, и которым с непривычки боязно было держать белого человека, отпустили брата Франсуа и ушли. Он упал к подножию креста. К нему подошла женщина с отрезанными грудями, и то ли заговорила, то ли запричитала в сгущающейся темноте. Меж плетеных хижин не было ни огонька. Только ручей по-прежнему бежал через долину, наполняя ее веселым журчанием, похожим на гомон играющих вдали детей.

К полуночи брат Франсуа встал и ушел в часовню. Он зажег свечи и отслужил мессу.

На следующее утро он попытался еще раз воззвать к Антони. "Ариостатика" еще не отплыла. Она покачивалась на якоре в ожидании отлива. Брат Франсуа не надеялся, что Антони будет в силах вмешаться, даже если поймет, однако не мог пренебречь и самой ничтожной надеждой выручить свою паству. Тогда-то Антони и видел его в зеркале в последний раз.

Однако Антони было совсем худо. Когда священник в двух шагах от него умолял вмешаться, он провалился в забытье. Испуганная Нелета окончательно уверилась, что Мномбиби прав и брат Франсуа наводит на Антони порчу. Она позвала Фердинандо. Вдвоем они буквально вытолкали священника взашей. С холма он видел, как "Ариостатика" подняла якорь. Он смотрел ей вслед, пока мачты не скрылись за низким мысом. То были полчаса беспредельного отчаяния.

Он спустился в опустелую деревушку и долго стоял на коленях в часовне, прежде чем смог непритворно произнести: "Да будет воля Твоя, а не моя". Потом собрал двух оставленных ему стариков и трех старух и велел им спешно укладывать вещи. Двух осликов, который паслись неподалеку, поймали и нагрузили немногочисленными горшками, котлами, убогими свертками и скромным убранством маленькой часовни. Колокол он бросил в ручей. Деревянный крест, стоявший перед часовней, монах погрузил на ослика побольше. Он не хотел оставлять крест в фактории.

Маленькая процессия тронулась вниз с холма. Впереди шел брат Франсуа с единственным ружьем на плече. Они прошли в ворота. Большой крест качался на спине маленького ослика, задевая его уши. Часовые-фулахи часто видели, что брат Франсуа уходит и возвращается. Они смотрели, как священник, двое сгорбленных стариков с копьями и старухи с узлами на головах пересекли опушку по другую сторону частокола и направились в лес. На полпути брат Франсуа снял сандалии и отряс с них прах.

Он снова надел их и исчез в джунглях, которые тянулись к восходящему солнцу и которым не было конца.

Глава XLV. Бронза обращается в пар

Сквозь широкие и сочные зеленые листья проникал солнечный свет, умиротворяющий и в то же время бодрящий; свет этот заполнил комнату и глаза больного, когда тот вновь смог открыть их и воспринимать окружающее.

Он не знал, сколько пролежал без чувств. После лихорадки наступили слабость и забытье, ощущение времени пропало. Время встало; оно не шло, как по ночам, когда он спал. Бытие как бы остановилось, и он очнулся после заметной паузы.

Однако теперь он был в полном сознании и четко различал, что происходит внутри него и что вовне. Впрочем, ни миром внутренним, ни миром внешним он не пытался пока сознательно управлять. Он был слишком слаб. Однако с той самой минуты, когда он впервые открыл глаза и увидел, что занавес поднят и сквозь листья льется согревающий солнечный свет, события в зеркале существовали уже не сами по себе, но и впрямь происходили в комнате. А в зеркале творилось что-то очень странное.

Например, раз он проснулся ночью и увидел, что Нелета говорит с чернокожим колдуном из Бангаланга. Обоих он видел совершенно отчетливо, хотя на комоде перед зеркалом горела только одна тусклая свеча. Они были в комнате. Антони даже слышал сиплый шепот чернокожего. Что это значит? Почему он боится этого человека?

Потом он вспомнил. Это тот колдун из Бангаланга: о нем брат Франсуа рассказывал, что он принес паука и похитил душу старого сусу. Брат Франсуа в это не верил, и Антони, когда слушал, тоже. Но сейчас... в теперешнем изнеможении он был, как малое дитя. Его сжал простой, бессознательный страх. Он лежал, затаившись, как зверь, инстинктивно стараясь не привлекать внимания.

Нелета достала что-то из ящика под зеркалом и показала человеку с нарисованными вокруг глаз белыми очками. Очки были видны в зеркале даже тогда, когда сам человек пропадал во мраке. Они исчезали и появлялись. Лежи тихо. Колдуна взволновало то, что показывала Нелета. Когда он двигался, слышалось потрескивание, словно ребенок играет с погремушкой: шук-шуки-шук, шук-шуки-шук.

Он присел на корточки перед зеркалом и принялся что-то химичить. Он размахивал руками и жег перья. Перед ним на Нелетином комоде стоял какой-то фетишик. Мномбиби разговаривал с ним.

Какая вонь от горящих перьев! Безобразие – устроить такой чад в комнате больного. Безобразие!

– Нелета!

Он хотел закричать и закашлялся. Мномбиби на четвереньках пробежал мимо кровати и юркнул в дверь. Антони видел это воочию, и не в зеркале. Однако Нелета была рядом, успокаивала и утешала, говорила, что ему привиделся дурной сон.

Ладно, ладно, пусть так. Но отчего этот запах жженых перьев? И эта гадкая фигурка у зеркала, откуда взялась она?

Фигурка простояла почти всю ночь. Антони видел ее снова и снова. Однако на утро она исчезла. Все было очень странно, и в голове еще не до конца прояснилось.

А он-то считал, что поправился!

Он размышлял об этом, пока не устал. Потом бросил. Нелета клялась и божилась, что ему померещилось. Он потерял уверенность в себе. Это происшествие значительно отбросило его назад. Обдумав все еще раз, он решил, что еще не совсем пришел в сознание.

День ото дня силы прибавлялись, однако процесс этот был долгий и томительный. Как-то он попробовал сесть, но комната закачалась. Он откинулся на подушки и решил не торопить события. Человек, глядевший на него из зеркала, больше походил на юношу, каким он был четырьмя годами ранее, чем на бронзового хозяина фактории Гальего, улыбавшегося из этого самого зеркала каких-то несколько месяцев назад. Он снова стал очень худ. Суровые складки разгладились. Лицо утратило былую решимость и сходство с маской. Однако оно больше "походило на Антони". Оно напоминало ему о старых временах.

Нелета молчала. Порою она вела себя так, будто напугана и что-то скрывает. Он много вспоминал прошлое, Каза да Бонифедер и даже монастырь отчетливо вставали перед глазами.

В этом ностальгическом настроении у него возникла сентиментальная прихоть: чтобы Нелета достала и поставила перед зеркалом его мадонну. Такая знакомая, мадонна обязательно принесет ему утешительное чувство реальности. Он будет точно знать, что стоит перед зеркалом. Если там появляется фетиш, пусть это будет знакомый фетиш – его собственный.

Однако Нелета наотрез отказалась достать фигурку и поставить на комод, чтобы он видел ее засыпая, как в отрочестве. Ведь имеет же он право на такое невинное утешение, память о старых временах! Однако пришлось настаивать; послать за Фердинандо, приказать ему, чтобы тот открыл сундучок в несгораемой кладовой, пошел и взял, и не валял дурака.

В конце-концов тряпки, которые намотала Вера, пришлось распутывать Чиче. Нелета отказалась прикасаться к мадонне. Она злилась и выглядела встревоженной. Пришлось сказать ей, что он дорожит этой фигуркой и не позволяет ее трогать.

Итак, теперь она вновь стояла перед ним. Он и забыл, какая она красивая. Синева маленького небесного свода, пышное одеяние Девы, перламутровое подножие – все это дивно лучилось в пустой комнате. Ему даже хотелось снова поговорить с ней по-дружески, или казалось, что сейчас в комнату войдет отец Ксавье. Ах, если бы он и впрямь мог войти! Но здесь...

– А где брат Франсуа?

Вдруг он сообразил, что давно не видел брата Франсуа. Потому он его забросил? Как странно!

Он ушел в лес, сказала Нелета. Наверно, скоро вернется. Она старалась всячески обмануть Антони. Он вспомнил, что брат Франсуа и впрямь часто уходил на неделю-две.

– Очень хорошо, как только он вернется, попроси его зайти ко мне.

Нелета обещала. Они с Фердинандо встревожились. Как поведет себя Антони, когда узнает, из-за чего брат Франсуа ушел в лес? Фердинандо сказал, что "Ла Фортуна", которая ожидается в самом скором времени, привезет ведомость от продажи доставленного "Ариостатикой" груза. Тогда он сможет предъявить свои выкладки. Он был уверен, что они послужат достаточным оправданием. В худшем случае Антони поворчит, может быть, выговорит ему для порядка. Он ни мало в этом не сомневался.

– Дурак! – фыркнула Нелета.

Фердинандо вновь утратил душевное равновесие. Нелета лучше знает Антони. Это он уже понял. Может быть, стоит скрывать, пока возможно.

Нелета радовалась, что брата Франсуа больше нет в фактории, пусть даже это будет стоить Фердинандо места. Однако она была уверена, что выжил брата Франсуа все же Мномбиби. Похоже, план ее развивался успешно. Во-первых, христианский священник сбежал и его дурное влияние на Антони устранено, во-вторых, Мномбиби во время последнего своего посещения подправил смятый фетиш. В этой фигурке, как полагала Нелета, заключена ее власть над Антони и надежда родить от него ребенка. Конечно, это христианский священник сделал так, чтобы воск расплавился. Но теперь все снова в порядке. Правда, неловко получилось, когда Антони проснулся и увидел Мномбиби в комнате, но она была уверена, что сумела развеять его подозрения. Все шло гладко, пока Антони не распорядился поставить перед зеркалом мадонну. Нелета боялась статуэтки. В непорочном извании она нутром чуяла угрозу той чадородной силе, которую обещал ей Мномбиби. Она решила съездить в Бангаланг за советом.

При первой же возможности она еще раз тайком отправилась в деревушку. Она, тетя Унгах и Мномбиби долго обсуждали новый поворот событий. Нелета предлагала уничтожить ненавистную мадонну, однако Мномбиби категорически это запретил.

Колдуна весьма озадачил и напугал фетиш белого человека, который, по словам Нелеты, высоко почитают в Испании. Однако помимо возможных неприятностей он видел и предлог лишний раз посетить факторию, разумеется, за обычное вознаграждение. Однако он решил подождать, пока разузнает что-либо о брате Франсуа. Христианский священник обладает властью сделать новый фетиш опасным. Мномбиби уже наводил справки о местопребывании священника, в котором видел опасного конкурента, посягнувшего на его монополию. Да, в целом, лучше повременить.

Он удалился в свою хижину и заставил Нелету прождать у тети Унгах почти до рассвета. Он бил в барабан и беседовал со своим духом.

Нелета устала. Она не верила больше ни священникам, ни колдунам. После жизни в приличном доме запах рыбы был просто невыносим. Ни одной подушки, только деревянный чурбачок под голову. Наконец вернулся Мномбиби и объявил, что если она хотя бы прикоснется к Деве, ее собственный фетиш потеряет силу. Она вернулась домой с затекшей шеей и ничего не заплатила Мномбиби за его труды. Тот, обиженный, вернулся к своему барабану.

Барабан Мномбиби был далеко не единственный на побережье. Этой весной барабаны много переговаривались, передавая вести из деревни в деревню, особенно темными ночами. Фердинандо это заметил, и Антони тоже, когда лежал без сна долгими ночными часами. Этот неотвязный барабанный бой в Бангаланге! Однако до Мномбиби дошла весть, переданная через многие мили джунглей из самых дальних деревушек, что священник основал новый приют в предгорьях. Там привечают беглых рабов. Мертвое черное дерево снова посажено перед его дверьми. Это-то Мномбиби и хотел знать. Значит, главный фетиш все-таки дерево! Внезапно барабаны смолкли. Мномбиби начал обдумывать свой план.

Нелета теперь смертельно боялась трогать мадонну и потому ненавидела ее еще сильнее. Вновь установился сухой сезон. Антони быстро шел на поправку. Из Фута-Джаллона пришел новый караван.

Антони и забыл, что обещал Амаху посетить его в горах. Однако прибыл обещанный эскорт, чтобы проводить его в столицу Али-Мами. Подразумевалось, что Антони отправится с ним. И послание, и врученные ему дары были очень лестны. Принять дары он мог только как будущий гость лесного владыки. Отвергнуть их значило нанести смертельное оскорбление горцам, от которых всецело зависела его торговля. И впрямь, без их дружбы фактории Гальего было бы не продержаться. Отказать было неловко и просто опасно.

Однако Антони колебался. Он был еще слаб и относительно беспомощен. Он чувствовал, что путешествие его доконает. Нелета тоже была против его отъезда. Она цеплялась за Антони. Окончательно убедил его старый Мехмет-Али, главный караванщик.

Это был немолодой веселый толстяк с грубоватым чувством юмора и заразительный улыбкой. Пара больших роговых очков под снежно-белым тюрбаном придавала ему, при случае, мудрый и серьезный вид. Перед таким сочетанием трудно было устоять.

Он обещал для поездки в горы подвесить носилки между двумя лошадьми. Он расписывал целебное действие горного воздуха на больных тропической лихорадкой. Он увлекательно живописал гостеприимство Фута-Джаллона, так что трудное путешествие через леса и горы вскоре начало казаться веселым приключением. Наконец старый негодяй со слезами на глазах взмолился не губить его. Если он вернется без дорогого гостя, голове его непременно придется расстаться с прочими членами, которые он, по собственным словам, нашел весьма пригодными и которыми намеревается тешиться и впредь.

– Не становись причиной столь печальной разлуки, сын мой, – говорил старый бонвиван, – и помни, что я – единственная отрада двадцати и одной жены.

– Готовь носилки, отец мой, – рассмеялся Антони и, несмотря на яростные протесты Нелеты, велел укладывать вещи.

Он послал за Фердинандо и отдал ему торопливые, но четкие указания, как руководить факторией в его отсутствие. Фердинандо внимательно выслушал и решил ничего не говорить о брате Франсуа. Отъезд Антони разрешил его затруднения. Зачем заводить ненужный разговор? Хуана он еще прежде отправил вверх по реке за слоновой костью. Нелете он велел вести себя прилично и держать язык за зубами.

Была середина июня, когда Антони наконец тронулся в путь, и длинные, жаркие дни уже превратили окрестные низины в паровую баню, через которую по вечерам еле-еле пробивались мутные светляки звезд. Самое время вздохнуть свежим горным воздухом, думал он, когда они день за днем пробирались по узкой караванной тропе через пышущие паром леса. Он понял, что в теперешнем состоянии не пережил бы еще одного лета на пропитанном миазмами побережье. Его одолела слабость, почти летаргия. Он беспомощно раскачивался из стороны в сторону в своей подвесной люльке. Большую часть времени он спал.

Караван вынужден был идти медленно. Только через пять дней они начали подъем. На шестой день остановились ночевать в горах.

Походные костры мерцали меж сухих камней под чистыми, ясными звездами. Антони уже четыре года не видел таких ярких созвездий. Казалось, с груди его сняли тяжелый камень. Легкие дышали без усилий, жадно и легко расширялись, втягивая сухой, прохладный воздух, от которого пахло сгоревшей на солнце травой.

Телесные ощущения вновь доставляли радость. Он лежал в шатре, испытывая пьянящую легкость. При ходьбе голова еще кружилась, но лежать и чувствовать, что сама сила тяготения отступилась от него, было божественно. Еще немного и она отпустит совсем. Он вспомнил, как севшая на мель лодка становится легче с наступлением прилива и постепенно всплывает.

"Я сбежал из малярийной печи, – думал он, – сюда, под чистые, чистые звезды. Может быть, я ошибался, я вовсе не был расплавлен и отлит в твердую бронзу там, внизу. Как бы то ни было, я буду жить. Мое другое, настоящее "я" не умрет. Я чувствую, как что-то шевелится во мне, будто знает, что скоро свободно поплывет на волне прилива".

Впервые за много месяцев он заснул легко и счастливо. Словно целебный источник, воды сна омывали и пронизывали его тело.

Казалось, он принял бесповоротное решение – или кто-то принял за него. Он не мог точно сформулировать, в чем это решение состояло. Но он был бесконечно доволен своим выбором. В промежутке между полузабытьем и сном он обрел неисчерпаемую радость, которая как бы протекала через него, и это было чувство верно принятого решения. Энергия вливалась в него извне. Он постепенно наполняла и освежала его существо, привнося ощущение мира и довольства. Зачем он отгораживался от этой бодрящей реки, изливаемой из того же источника, что и духовная составляющая света? Как давно он пил лишь из одного застойного ее озерца! Его воля закрыла от нее все клапаны его души! Он устал, изнемог сдерживать ее напор. Теперь он сдался, и живительный ток струился по его жилам.

Теперь он мог расслабить свое тело вместе с перетекающей через него жизнью; вместе со скрытым "я". Он знал, что проснется освеженным. Ему не придется всю ночь сдерживать стучащийся в его душу поток, метаться туда-сюда в плену рвущих его на части страшных сновидений. Он проснется в мире с самим собой. А днем?

Он не будет дольше проводить дни в фактории Гальего, подневольный актер в нескончаемой пьесе с пустяшным замыслом и простеньким рассудочным сюжетом; пьесе, где каждое движение плод сознательного напряжения воли. Притворство! Как оно его вымотало! Что за гнусная сцена – фактория Гальего, как пусты говорящие металлические куклы, которые ходят по ней, выработанные, выжженные лихорадкой тела и разума, опустошенные. Это говорящее тело расплавилось, наконец, и лежало, готовое обратиться в пар. Что, если уплыть по ветру, оставив по себе кучку перегоревшего праха?

Ибо он и впрямь сумел стать глухой бесчувственной бронзой; статуей юноши, взирающего, как струится в фонтане вода бытия, безразличного к тому, откуда она вытекает и куда утечет, увлеченного только игрой отражений в водоемчике у его ног, где на мгновение вечный ток бытия играет на солнце ради него одного. И он устал, потому что, в конечном счете, видел только свою тень. Эта тень накрыла собой все остальное. Да, он сумел стать Бронзовым Мальчиком, который утратил живого близнеца; который смотрел на свою тень в воде, пока она ему не прискучила. Он сумел себя погубить! Однако сегодня?..

Сегодня некая благодать спасла его! Он вновь окунулся в живую воду, и она омывает его своими упругими струями. Он не будет больше стоять и смотреть на поверхность. Воды текут глубоки, глубоки...

Глубоко в его душе, на самом краю сна, хранились образы, в которых он мыслил жизнь. То были первичные подобия вещей, какими запечатлели их его младенческие глаза, когда он играл у монастырского фонтана под платановым деревом. И тут начался сон внутри сна.

Ибо эти образы были с ним всегда. Днем они отступали на задний план, но не пропадали; незримые кукловоды, они по слову неведомого распорядителя дергали за занавесом веревочки его чувств. Однако они выходили на первый план всякий раз, стоило растревожить глубины его естества. И тогда они разыгрывали собственную драму, его драму, где через накопленный годами опыт показывали ему самый сокровенный смысл, смысл смыслов.

Эти сны души, в которых жизнь его отражалась и разыгрывалась в лицах, не казались ему детскими, какова бы ни была внешность актеров, какой бы прекрасной, гротескной, оскорбительной или жуткой не становилась пантомима. Разыгрываемое действо было свободно от мелочной цензуры здравого смысла, от правил общественной морали, сюда заказано было входить дневному миру, который они победно передразнивали или возвеличивали в свободном полете изначальной поэзии, которая трансцендентна реальности. То было зеркало истины, дарованное самим Богом. Отражения в зеркале сна побуждали Антони смеяться, плакать, любить, ненавидеть, распаляться так, что семя само изливалось наружу. Зеркало утешало, являя живыми умерших, очаровывало дивными, забытыми пейзажами, гнало через темные пещеры спасаться от им же самим порожденных склизких чудовищ, вынуждало кричать от страха. Любая пьеса – представление жизни в понятиях самой жизни. Но бывает пьеса внутри пьесы.

Антони всегда подсознательно это чувствовал. То была его внутренняя вера. Большую часть своей жизни он жил этой верой. Последние три года в фактории Гальего он пытался отринуть ее окончательно.

Этой ночью в шатре под звездами, когда он вдыхал легкий горный воздух после долгих недель лихорадки, внезапное освобождение, внезапное чувство, что он спасен, едва не унесло его с земных якорей. То был, в действительности, кризис телесного и душевного заболеваний, и то, что поддерживало его изнутри, то, чье существование он так долго отрицал, теперь грозило отлететь.

Первое впечатление вернувшихся сил и возобновленной решимости, пришедшее в начале сна, проистекало от блаженной истомы и было вызвано тем, что его перенесли из низины в горы. Само впечатление было в значительной мере следствием слабости, и слабость эта зашла слишком далеко. Ощущение упоительного покоя перешло в апатию, затем в полное нечувствие. Засыпая, он услышал как бы предостерегающий шепот, и понял, что должен последний раз напрячь волю, чтобы не впасть в последнее забытье.

Он с умопомрачительной скоростью катился с крутого склона. Было темно, но он знал, что впереди обрыв. Где-то в клубящемся мраке пустого провала на краю мира поблескивал далекий свет, окутанное облаками сияние – там пряталась его мадонна.

Если бы только он мог попросить, она бы его спасла. Но он так долго отказывался с ней говорить, что теперь не мог выговорить ни слова. Он набрал в грудь воздуха... Из тьмы возникла рука и зажала ему рот. Он корчился. Он был уже на самом краю.

"Madre!" – прохрипел он.

Потом упал. Он падал...

Вниз...

Вниз...

Вниз... Ледяная вода сомкнулась над его головой. Он все-таки стал бронзовым мальчиком, и тяжелый металл камнем шел на дно.

Он коснулся дна и остался лежать. Воздуха! Он задыхается!

Глоток воздуха! Один глоток! Невероятным усилием он вытолкнул себя наверх, преодолевая сопротивление темной, холодной воды.

Он вынырнул.

Он вроде бы выбрался на поверхность, он вновь дышал. Тяжелая роса смочила шатер, под которым лежал Антони, полог натянулся, как на барабане. Поздняя, тревожная луна наконец вылезла из-за древесных вершин. В переливчатом серебристо-сером мерцании под пологом, где сочащийся лунный свет растекался газообразной жидкостью, человек, только что последним усилием вырвавший себя из забытья, открыл глаза, еще полные привидевшимся ужасом.

В этом возвращении было чувство непреодолимой скорости. Когда он открыл глаза, усилие, казалось, передалось вовне и вышло из его тела. Что-то отделилось от него и с разгону устремилось во мглистый свет, словно он с силой выбросил это из себя.

Оно стояло нагое в переменчивом лунном свете.

Он видел его прежде – когда оно было моложе. Тогда у него было лицо ребенка, и оно смеялось из фонтана, пока не пришел отец Ксавье и не сказал, что все это только мечтание. Это был "Антонио" – первый милый товарищ по играм, нежный ребенок, который смеялся из ветвей платанового дерева, озаренный пляшущими солнечными лучами... лицо на миниатюре...

Но оно повзрослело. Оно стояло во мгле, нагое, то кутаясь в тень, то ясно вспыхивая на свету. Лицо, облагороженное мужской твердостью, печалили несбывшиеся надежды и устремления; мечтательные глаза блестели огромными, неведомыми морями. Все тусклее и тусклее вспыхивала во мгле огненная копна волос. В этом гнезде может возродиться феникс: восстать, чтобы вновь обратиться пеплом.

Секунду оно медлило, как бы изумляясь, что его выбросили в холодный внешний лунный свет. Потом задрожало и печально обернулось к Антони, в расширенных зрачках проступило странное недоумение ребенка, глядящего на мертвого товарища; горесть и оставленность. Одинокий близнец некоторое время смотрел на единородного брата. Потом повернулся, чтобы уйти...

Антони бросился на него.

Он боролся на залитом лунным светом полу низкого шатра. Он никогда не сталкивался с такой силой. Он любил то, что душило его, чтобы сбежать. Дыхание хрипело в горле. Он обнимал руками неощутимое ничто, более дорогое, чем умирающий ребенок. Он прижал его крепко и почувствовал, что оно снова пылает в нем. Грудь близнеца влилась в его грудь и наполнила легкие огнем. Каждый вздох причинял резкую боль... Вены горели...

Он закричал не своим голосом: "Воды! Воды!"

Его хриплые выкрики всполошили дремлющий лагерь. Вбежали часовые, которые несли дозор на случай возможных львов. Теперь они стояли, молча прислушиваясь. Старый Мехмет-Али рывком распахнул полог и увидел, что гость его хозяина в изнеможении лежит на земле, а внутреннее убранство шатра разбросано, как попало.

Наконец Антони принесли пить. Он смог вздохнуть. Он будет жить!

Старый Мехмет-Али встревоженно смотрел через дурацкие ученые очки. "Ну, сын мой, – сказал он, – теперь ты скоро выздоровеешь. У тех, кого привозят в горы, чтобы излечить от болотной лихорадки, иногда случаются приступы. Ты кричал ужасно. Я думал, ты сражаешься со львом".

– Я сражался, – сказал Антони.

– Ну, ну, – успокоил старик. – Мы не будем оставлять тебя одного, пока ты не окрепнешь как следует.

Приближалось утро. Ложиться уже не стали. Разожгли костер и стали ждать рассвета, успокаивая тревогу звучанием собственных голосов. Кое-кто посмеивался над тем, что белому человеку привиделся страшный сон.

Остаток пути Антони проспал. Через несколько дней они заслышали дальний приветственный бой барабанов в Фута-Джаллоне. Антони знал, что пробудет здесь долго. Он собрался с силами, готовясь к неописуемо суматошному африканскому приему в арабском городе. Рога уже трубили, лошади ржали, барабаны били и ружья палили, словно в разгар большого сражения.

Шесть месяцев варварской, но щедрой жизни в гористом Фута-Джаллоне поставили Антони на ноги. И даже на четыре ноги: Али-Мами одолжил ему превосходного арабского жеребца. Впервые Антони вкусил радости благородного искусства верховой езды. По широким плоскогорьям, по тучным долинам, по лесам вокруг города они с Амахом преследовали оленя и антилопу, охотились на леопарда. Они ночевали в колючем кустарнике под яркими звездами, жгли костры в наследственной вотчине львов. Они возвращались в столицу, где их встречали буквально по-царски. Дело в том, что, гостя в Фута-Джаллоне, Антони стал свидетелем дворцового переворота. Старый Али-Мами умер, Амах-де-Беллах наследовал ему после непродолжительных уличных боев и своевременного устранения нескольких других племянников. Теперь Амах восседал на табурете из слоновой кости, украшенном страусовыми перьями, который долженствовал изображать трон.

Однако незаметное пятнышко на белой странице истории ничуть не повлияло на положение гостя. Оно скорее улучшилось. Несмотря на языковые и расовые преграды они с Амахом сдружились по-настоящему. Языковый барьер рухнул довольно скоро. Выздоравливая, Антони в совершенстве освоил вырожденный арабский язык фулахских гор, если можно сказать "освоил в совершенстве" о наречии, чей словарь обеднен донельзя, а грамматика по большей части забыта. Что до расы – в глазах Амаха любая раса, породившая столь крепкого мужа, заслуживала всяческого уважения. Даже воцарившись на престоле, Амах-де-Беллах выглядел и вел себя с царственным благородством, то есть как свободный человек, способный повелевать другими и самим собой. Он был хороший повелитель.

Чувство, связывающее его с Антони, хотя и оскудело в наши дни, в эпохи более героические составляло едва ли не главную мужскую добродетель. То была дружба, основанная на совместимости в главных мужских делах: на войне, на охоте, в торговле, в неторопливой беседе по душам у костра, в шатре, в городе.

Арабский городок, ясное дело, не был ни героическим, ни идеальным. Это было скопление тысячи с лишним белых плоских домишек, теснящихся вокруг кособокого здания из необожженного кирпича, известного под названием "дворец". Через город протекала шумная горная речка, были даже затененные пальмами прохладные площадки. Вокруг города шел двойной частокол с земляным парапетом между рядами бревен. Над воротами возвышались деревянные сторожевые башенки, дальше на много миль раскинулись рощи финиковых и кокосовых пальм, а также огороды. То была самая приятная часть фулахского города.