Текст книги "Антони Адверс, том 2"

Автор книги: Герви Аллен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 27 страниц)

Возвращаясь от Монго Тома, Фердинандо остановился зажечь трубку в том самом месте, где от дороги отходила тропинка к поселку брата Франсуа. Чтобы не сдуло трут, он низко пригнулся за камнем и достал кремень с огнивом. В это самое время Мномбиби, спускаясь с холма, тенью промелькнул мимо и скрылся в зарослях. Фердинандо замер с огнивом в руке. Тут он понял, что, хотя сам узнал колдуна, тот его не заметил. Заинтригованный, он скинул башмаки и бесшумно двинулся следом. Время от времени он видел в зарослях движущуюся черную фигуру. Вдруг оба оказались на краю посадок, возле часовни. Мномбиби затаился в высокой траве. Фердинандо пригнулся и следил за Мномбиби. Прошло несколько минут. Часовня казалась пустой, поблизости никого не было. Слышались только приглушенный говор из хижин да шум ручья. Фердинандо надоело ждать. Что здесь понадобилось колдуну? – думал он. В эту самую секунду Мномбиби, извиваясь, пополз на животе. Он по-пластунски преодолел лужайку и двигался к дверям часовни, старательно избегая проползать под тенью креста, которая в это предзакатное время лежала на траве, большая и черная. У двери он помедлил, прижимаясь к стене, и заглянул внутрь. Увидел Мномбиби совершенно гладкую каменную хижину с единственным окном, переплет которого отбрасывал на пол ту же магическую тень, что и на лужайке. В дальнем конце – каменный стол и на нем подсвечник. "Семиглавая змея" – подумал Мномбиби. Вот, значит, стол, на котором христиане едят своего бога. Он об этом слыхал. Надо думать, бога они держат в этой искусственной пещере. Лампадка на цепочке, чтобы бог мог видеть. У лампадки был красный глаз. Мномбиби его боялся. Глаз словно наблюдал за колдуном. Однако на бога надо взглянуть обязательно. Внутри полумрак. Что там у дальней стены за столом? Назло бдительной лампадке, он подполз к столу и заглянул за него. Бог белого колдуна был на стене, распростертый и прибитый гвоздями к дереву. "Значит, вот как они держат своего бога при себе! Может быть, если белого колдуна поймать и приколотить вот так же... тогда у тебя будет и бог, и человек, который его поймал. Оба надежно прибиты гвоздями. Тогда белый человек больше не сможет колдовать, а вся власть его бога достанется Мномбиби. Мысль... мысль, которую стоит всерьез обдумать". Для проверки колдун скорчил перед распятием рожу. Похоже, он немного перестарался – глаз-то все-таки смотрит. Ему показалось, что бог в темноте кривится. Что если он может сходить с дерева! Мномбиби повернулся и пополз к выходу. Внезапно он услышал шаги и голоса сразу за дверью. Он вскочил, чтобы броситься наутек. Сразу за дверью он натолкнулся на брата Франсуа и старого охотника-сусу, который исполнял обязанности пономаря и как раз собирался звонить к вечерне. Секунду все трое стояли, как громом пораженные. Красные, обведенные белым глаза Мномбиби злобно смотрели на брата Франсуа. Фердинандо в волнении выпрямился, чтобы лучше видеть. Его сбитый с толку рассудок, в котором детские воспоминания о холодно-торжественной латинской службе в барселонском соборе мешались с еще более ранними впечатлениями, оставленными материнской хижиной в Бангаланге, не колеблясь воспринял происходящее как состязание в сверхъестественном мастерстве. Колдун вызывал священника на поединок. Когда что-то непонятное выскочило из дверей его часовни, священник вздрогнул и осенил себя крестным знамением. В ту же секунду Мномбиби бросил в него размалеванный орех, упал на живот и пополз, как змея, в высокой траве. Брат Франсуа от неожиданности поймал необычный метательный снаряд и стоял, ошеломленный, вертя его в руках. Дальше произошло несколько событий, одно невероятнее другого. Старый сусу увидел, что брат Франсуа вертит бесовскую голову, и с испуганно-рассерженным воплем выбил ее у него из рук. Он что-то продолжал кричать на местном диалекте, видимо, предостерегая священника. Орех откатился в сторону. Тем временем старый воин метался вокруг, что-то ища. Наконец он подбежал к ручью и вернулся с тяжелым булыжником. Он положил его на орех и сильно надавил. Орех раскололся, из него выскочил огромный мохнатый паук. Он притаился в траве, быстро перебирая жвалами. При этом он издавал неописуемый треск, словно саранча. Все похолодели. Вдруг сусу прыгнул на паука, пытаясь раздавить. Паук побежал вверх по его ноге. Старик подпрыгнул. Изо рта его вырвался пронзительный, свистящий вопль. Он был еще в воздухе, когда паук пробежал по его протянутой руке, спрыгнул и спрятался в груде камней. – Убейте его, отец! – заорал Фердинандо, выскакивая вперед. Убейте его! Убейте! Священник совсем опешил. Он не знал, что Фердинандо рядом. Они схватили палки и погнались за пауком. Но поздно. Один раз они его заметили, но он убежал в глубокую трещину между напластованиями породы. – Он украл его душу! – выкрикнул Фердинандо. Он был в истерике и весь дергался. – Ну-ну, сын мой, вы добрый христианин и не станете верить в такие сказки. Mon Dieu! – сказал брат Франсуа. Он положил на плечо метису успокаивающую руку. Тот дернул плечом, сбрасывая ее. – Вот увидите, отец. Por Dios, вы увидите! – огрызнулся он. – Ему теперь не помочь. Они вернулись и увидели, что старик лежит на траве лицом вниз. Кровь отхлынула от кожи, и все тело стало серым. Когда они перевернули его, то увидели на губах пену. – Он умрет, – сказал Фердинандо. – Через несколько дней. Дьявол унес его душу. Он еще дышит, но это труп. Потрясенный до глубины души брат Франсуа не нашел на теле старика никаких отметин. От нервного расстройства и огорчения он немного всплакнул. Фердинандо глядел на него с презрением. Вдвоем они отнесли старого воина в хижину. – Вы ведь не станете рассказывать? – робко попросил священник. – Местные люди не поймут. – Еще как поймут, – сказал Фердинандо. Он глядел, как священник хлопочет над стариком. – Бесполезно, – добавил он. Постоял еще. Потом пожал плечами. – Доброй ночи, отец, – пренебрежительно бросил он и пошел прочь. Когда он поднимался на холм, в лицо ему брызнуло несколько капель. Вот так и историю расскажет он Нелете за ужином! Без сомнения, победа осталась за Мномбиби. Фердинандо пуще прежнего презирал теперь брата Франсуа. Какой прок от этого священника? И вообще, что он делает в фактории? Пора бы хозяину вернуться. Каррамба! Стоит поторопиться и самому. Дождь хлынул со всей силой озлобления. Фердинандо побежал. Над пронизанным испарениями лесом и плантацией стоял рев надвигающихся дождей, ворчание дальних громов. Фердинандо промок. Пришлось отогреваться горячим пуншем. Нелета уложила его в постель. Она была встревожена. Антони следовало вернуться раньше. Она вынула из ящика восковую фигурку. Она и забыла, что во второй половине дня на комод светит яркое солнце. К своему ужасу она обнаружила, что фигурка частично оплавилась. Она в ночной сорочке выбежала на крыльцо. Каноэ с Антони не возвращалось. На западе, над Атлантическим океаном, висели низкие тучи. Они поливали прибрежные джунгли дождем, в них змеились молнии. Нелета замерзла и ушла в дом. Постель простыла.

Глава XLIV. Твердый металл потек

Дождь, который намочил Фердинандо, застал Антони на полпути к фактории Гальего. Они пробыли на барьерном рифе слишком долго.

Однако еще утром заря была ясная, золотая, как и все предыдущие дни, а дождливый сезон обыкновенно возвещает о себе несколькими днями кратких, но мощных ливней.

Иначе было на этот раз. В полдень огромная, чернильно-черная грозовая туча просто закрыла собой горизонт и понеслась на них. В ее фронте сверкали молнии. Гром раскатился на сотни миль. Далекое глухое ворчание и стало первым предупреждением для Антони и его друзей. Потом налетела туча и, словно упал навешенный сверху ставень, закрыла собой свет. Люди померкли, как при затмении. Мир словно выпал из чистого, радостного света в серый сумрак. Проливной дождь, с каждым часом все более холодный, бил косыми струями, быстрее и быстрее бежавшими с их плеч.

Они поспешно собрали немудреные пожитки в каноэ и впереди тучи понеслись вверх по течению. Однако она их нагнала. Первый мощный шквал ветра с дождем обрушился на лодку вечером, в десяти милях от фактории Гальего.

Сразу стало темно, как в смоляной бочке. Лес стонал, плескал, трещал. Порывы ветра, казалось, тщатся поднять лодку над водой. По реке плыли оторванные ветки и листья. Куда править, они видели только во вспышках молний. Прилив кончился раньше, чем они добрались до фактории Монго Тома. Вскоре они уже не могли грести против начавшегося отлива и быстро ускоряющегося течения. Оставалось выбираться на берег и ждать следующего прилива. Просто плыть по течению и вычерпывать означало скорую гибель от упавших и вывороченных стволов, которые неслись навстречу им в темноте.

Однако подумать о высадке было проще, чем высадиться.

Трудно было узнать Рио-Понго сухих сезонов, это покладистое водосборное русло, в бурном, кипящем потоке, наполненном мертвыми деревьями и лесным сором. В свете молний он казался широкой бурой лентой, катящей на них из темноты. Река уже затопила низкие берега. Зацепиться за упавшие стволы или корни на отмели значило погибнуть наверняка. Они лихорадочно гребли вдоль быстро заливаемого водой леса, ища хоть какой-нибудь бугорок. Двигаться вперед было почти невозможно. Вдруг завихрение воды понесло их вверх по течению; извилистая молния, которая, казалось, ударила в реку прямо перед ними, высветила над водой причудливую песчаную отмель и несколько деревьев.

Они подошли к отмели с подветренной стороны и осветили тусклым фонарем затопленные берега. Увидев большую нору под корнями и почуяв запах разложения, один из кру предостерегающе крикнул. Поздно. В свете фонаря Антони увидел под корнями два желтых рептильих глаза. В следующую секунду чудище бросилось на них.

Крокодил, который охраняет свою кладку, действует импульсивно. Этот попытался забраться в лодку. Один из кру вонзил ему в пасть ассагай. Однако половину лодки залила вода, фонарь погас. Чудище развернулось и ударило лодку хвостом. Затрещали доски.

– Гребите! – заорал Антони.

Кру налегли на весла. Последний гребок выбросил их на берег. Они выпрыгнули из лодки и по корням влезли на твердую площадку. Лило, как из ведра. Антони начал выкрикивать имена. Все были здесь – и все рядом – где-то в темноте.

Кто-то с шумом карабкался по корням.

– Madre! – вскричал Хуан. – Он лезет за нами!

Новая вспышка осветила ящера, который решительно двигался на них. В ослепительном пульсирующем свете казалось, что клыкастая улыбка, выступающая нижняя губа и быстрые кривые ноги надвигаются на них бесконечно. Сзади была бурая, исступленно бегущая река, на ее фоне отчетливо трепетали голые ветки засохшего дерева.

Тьма сомкнулась вновь.

Антони сидел в развилке дерева. Крокодилья морда стояла у него перед глазами, словно выжженная светом. Действовал он совершенно бессознательно. Крокодил был хвостом по стволу. Тонкое дерево раскачивалось. Дрожание отдавалось в крепко стиснутых его руках Антони. Черт, эта зверюга не шутит!

Антони и Хуан оказались на одном дереве с молодой мартышкой-дианой. Она верещала и ругалась на них, пока дождь, который то немного ослабевал, то вновь неистово молотил по воде, не утихомирил ее. Когда затихал шум дождя и ветра, они слышали, как она стучит зубами; вскоре их зубы тоже принялись выбивать дробь. Во время редких затиший, когда не мешали ветер и гром, замерзшие люди на деревьях перекликались. Голоса кру звучали уже еле-еле. Беспомощный щебет этих дрожащих человекообразных птиц первым навел Антони на мысль, что все они могут пропасть ни за грош. Часы шли за часами, дождь лил, как одержимый.

Вниз по реке прошла лодка. На ней били в гонг. Они стали вопить, словно грешники в чистилище, но шквал заглушил их голоса. Когда шквал улегся, лодка уже миновала их и шла вниз по течению. Видимо, с лодки рассчитывали увидеть фонарь.

Казалось, утро никогда не наступит. Антони не мог поверить, что каких-то несколько часов назад ему было тепло и блаженно-радостно на сияющем берегу. Теперешний мир был иным. Его знамениями были тьма, озверевший дождь и видение крокодильей злобы в сияющей вспышке. Как он мог так ослабеть за одну ночь? Он привязал себя поясом к стволу.

К утру ветер улегся, дождь перестал. Свет наконец пробился через темный, разбухший балдахин, медленно влекомый ветром над самыми верхушками деревьев. Пришла новая напасть. На них набросились несметные полчища москитов и гнуса. Пятидесятирукое индуистское божество и то не смогло бы отбиться от стольких насекомых. Укусы доводили до исступления. Москиты налетали серыми стаями и сосали кровь.

Теперь они видели, куда их занесло. Это была плоская песчаная отмель, ярдов сто длиной и двадцать шириной. Ее острый нос указывал вверх по течению. Самое высокое место было всего в нескольких футах над водой. Это был крокодилий караван-сарай и любимое пристанище скорпионов. Чудо, что им удалось высадиться в темноте и добраться до деревьев. Вода прибывала, из-под корней вылезали все новые крокодилы, большие и маленькие. Пять или шесть кружили под деревьями, злобно огрызаясь друг на друга. Все кру растеряли свои копья. Лодка не возвращалась. Обезьяна вертела головой и постанывала, расчесывая оранжевый зад. Хуан сидел на нижней ветке, лицо у него было красное, опухшее и походило на обезьянью задницу. Однако никто не смеялся.

– Что дальше, хозяин? – еле ворочая губами, выговорил Хуан.

– Завтрак, – сказал Антони, силясь улыбнуться.

– Ага, для крокодила, – отозвался Хуан.

Он прислонился к стволу, символ распухшего отчаяния. Кру сидели на ветвях, как мокрые черные вороны на гротескных виселицах, и молчали.

Совершенно очевидно, делать было нечего. Они и не делали. Сидели. Антони горел, как в огне, его лихорадило. Он нашел развилку поудобнее, устроился в ней и решил подумать, но вместо этого задремал. Ветер прогнал гнус. Однако тело было уже отравлено насквозь. Глаза заплыли и не открывались. Вдруг все закричали хором. С деревьев неслись отчаянные вопли, обезьянка подвывала. Это они услышали звуки выстрелов ниже по течению.

Что если лодка опять пройдет мимо? Ведь может. Сам Антони ничего не видел, только проблески света через раздутые до глаз щеки. Он стянул рубаху и замахал ею, вопя до хрипоты.

Громогласный звук гонга прозвучал отсрочкой смертного приговора. Крики, выстрелы. Крокодилы не хотели покидать насиженный остров. Казалось, все происходит где-то далеко. Антони было безразлично. Руки и ноги распухли и не двигались. Он горел от ног до макушки. Смутно он почувствовал, что его снимают с дерева. Его окатили чем-то божественно холодным, унимающим зуд. В рот влили превосходной голландской водки. Он закашлялся.

"Можно лечь и спать. Никаких молний в черном лесу, никаких москитов. Можно лечь и спать. Можно..."

Через три часа они были в Бангаланге и его несли вверх по холму. Нелета, плача, уложила его в постель. Он ее не видел. Это она послала лодку. Ему было все равно.

– Не мешайте спать, говорю вам, не мешайте спать. – Он провалился в отравленное забытье.

Через два дня опухлость спала, он смог подниматься с кровати. Однако он чувствовал себя обессиленным, под глазами появились большие белые круги. Если бы не они, лицо его походило бы на бронзовую маску. Он и впрямь загорел, однако пользу от проведенных на барьерном рифе дней свела на нет последняя ночь на песчаной отмели. Он не слушал ничьих советов. Фердинандо говорил, нужно пить двойную порцию хинного настоя, чтобы победить лихорадку. Но Антони опротивела горечь. Вместо этого он постоянно курил и пил пунш. Вино кончилось. К обеду он тупел, тогда ему удавалось немного поспать. Иногда он просиживал всю ночь с сигарой у рта.

Нелета с жадностью накинулась на него после разлуки. Он пытался извлекать пассивное удовольствие из ее страсти. Это распаляло ее еще больше. По утрам он лежал со следами ее зубов на груди, вставать ему было лень и незачем. Снаружи временами лил дождь. Лес дышал влажными испарениями. Изредка выглядывало солнце, на несколько минут превращая двор и комнату в подобие турецкой бани. По утрам он находил в башмаках голубую плесень. Одежда отсырела.

Неделя неожиданно и необычно ясной погоды внезапно вернула ему волю к действию. Он спустился в док, проследить, как оставшихся невольников грузят на "Эль Аргонаутико", присланный из Гаваны корабль. Теперь бараки опустели. Антони чувствовал облегчение. Теперь несколько месяцев не будет караванов, они не приходят в дождливый сезон. Корабль привез много почты, в том числе из Ливорно.

Мистер Бонифедер при смерти – а письмо написано пять месяцев назад. Вероятно, старика уже нет в живых. Антони помедлил над письмом, удивляясь, что известие не вызвало у него почти никаких чувств. Он утратил способность к переживаниям. Он велел откупорить бутылку вина и выпил в конторе у Фердинандо, чего раньше себе не позволял. Две бутылки малаги вызвали легкое ощущение грусти. Фердинандо теребил его расспросами, куда записать выданные брату Франсуа деньги. Он обругал и Фердинандо, и брата Франсуа, продолжая бесстрастно вскрывать письма.

... Мистер Бонифедер поручил мне написать капитану Биттерну в Гибралтар, чтобы он забрал вас из фактории Гальего и отвез в Ливорно. Он жаждет повидаться с вами, пока не поздно. "Единорог" ожидается в Гибралтаре со дня на день. Напишите туда капитану Биттерну и сообщите широту и долготу Рио-Понго. Обязательно пришлите ему эти сведения. Он не знает Перцового берега. "Единорог" в последнее время взял много призов. Война с Испанией обогащает английских каперов, et cetera... Как вам жизнь среди золотых дикарей? Макнаб и наша общая Вера в добром здравии...

Почерк Туссена. Дальше до конца письма про европейскую политику.

"Как ему жизнь среди золотых дикарей?" Тьфу! Он сплюнул на пол. Сил писать капитану Биттерну не было. Пусть разыщет Рио-Понго, если сможет. Она есть на картах.

Он прочел несколько писем из Гаваны. Чибо пришлет "Ариостатику" через два месяца. "Его Превосходительство озабочен провести как можно больше судов через расставленные английскими грабителями сети".

Пф! Предположим, "Единорог" захватит несколько кораблей Его Превосходительства и продаст как военные трофеи? Антони стало смешно. Поехал бы он с капитаном Биттерном, появись тот сейчас? Вероятно, нет. Он больше не может решать на ходу. Он чувствовал себя, как... как рыба на горячем песке.

Он сгреб письма в ящик стола и пошел вверх по дороге к дому. Может быть, если раскрыть душу брату Франсуа, станет легче. Он завернул на лужайку, и нашел брата Франсуа в отчаянии. Несколько дней назад тот похоронил старого воина-сусу. Антони пришлось выслушать всю историю паука. Она неожиданно его напугала.

Брат Франсуа ничем не мог помочь старику. Тот просто перестал дышать. Священник чувствовал себя бессильным перед лицом подобного суеверия. Вид у него тоже был беспомощный. Он жаловался. Антони впервые почувствовал, что никто ему не поможет. Он не стал рассказывать о своих заботах. "У меня тоже украли душу" – сказал он себе то ли в шутку, то ли всерьез, и, спотыкаясь, зашагал вверх по склону.

На солнце начало сказываться выпитое. В голове мутилось, перед глазами плыли белые пятна. От брата Франсуа никакого проку. Он лег в постель, заснул и проснулся в ознобе. Эта ночь на отмели! Лихорадка в костях, суставы скрипят.

Дождь зарядил надолго. Через три дня Антони скрутило. Озноб, лихорадка и дожди продолжались. Его попеременно бросало то в жар, то в холод.

До конца жизни этот долгий дождливый сезон в фактории Гальего вспоминался как смутный, но страшный сон. День ото дня ему становилось хуже. Снаружи было темно, еще темнее внутри. Спустя несколько недель ему стало казаться, что он смотрит на мир из глубины пещеры. Где-то далеко, у входа в пещеру, ходили и что-то делали расплывчатые фигуры. Сам он был прикован внутри. Ему хотелось умереть.

Раз в три дня что-то невидимое наползало на него во тьме и трясло, как крысу. Зубы его лязгали. Он горел в жару и обливался потом. Некоторое облечение приносило вино. Он пил постоянно, с каждым днем все больше. Много пил по ночам. Он почти не различал день и ночь. Нелета не позволяла ему вставать. Он злился, дрался с ней, гнал ее прочь. Однако он знал, что она права, что она хочет ему добра. Он ненавидел ее за то, что она его любит. Отослать ее не было никакой возможности. Фердинандо он не разрешал даже заходить в комнату.

Управляющий, однако, не очень горевал. Его устраивало, что он остался практически единолично заправлять факторией. Иосиф вскоре додумался до разных мелких нововведений, которых никогда бы не одобрил фараон.

В частности, не повезло брату Франсуа. И Фердинандо, и Нелета не хотели видеть его за обедом. Он вообще перестал бы заходить в дом, если бы не желал хоть чем-нибудь помочь Антони. Однако он был бессилен побороть лихорадку. Он сидел у постели больного, чувствуя на себе злобные взгляды Нелеты. Она всегда находила повод выпроводить его пораньше. Разумеется, он не знал о ее разговоре с Мномбиби. Не знал монах и того, что Нелета выливает все его лекарства.

Антони лежал как бы в оцепенении. По крайней мере, он редко отвечал брату Франсуа. Он отверг предложение духовной поддержки и не захотел причаститься. Очень смутно, и тем не менее очень глубоко Антони чувствовал, что Нелета и священник борются из-за него. Когда брат Франсуа приходил, атмосфера в комнате сгущалась. Антони просил, чтоб его оставили в покое.

Когда он мог мыслить ясно, то понимал, что наверняка умрет. Убеждение росло по мере того, как уходили силы. Он уже не мог сам налить себе вина. Нелета постепенно перестала давать ему ром. Хотя она, несомненно, спасла его от более быстрой смерти, и выглядеть он стал лучше, страдания стали более осознанными и потому более мучительными.

Дождливый сезон близился к концу. Антони знобило и лихорадило по целым неделям. Он часто бредил. От этих дней жара и слабости, когда происходящее в нем и во вне безнадежно смешалось, память с поразительной ясностью затянувшегося наркотического сна сохранила несколько эпизодов. Он не мог вспомнить, что было на самом деле, а что в бреду. Возможное и невозможное казалось равно достоверным. Вымысел и явь представали чередой изменчивых образов. В них отражались его мрачные мысли, словно происходящие в пространстве, подверженному смягчающему действию времени. На много недель они заместили собой события.

Пространство вытянулось. Оно стало больше в длину, чем в ширину, причем протяженность его все время менялась. Иногда черные резные фигурки в изножье кровати придвигались вплотную. Чудные африканские горгульи строили ему рожи, то так близко, что их вытянутые языки тянулись к его лицу, то в сотне футов, и тогда кровать растягивалась, как дорога с воротами в дальнем ее конце.

Может быть, этой победе длины над шириной способствовало Нелетино зеркало. Оно стояло на комоде в дальнем конце комнаты, прямо напротив Антони. В зеркале он видел и себя, и все, что творится в комнате. Нелета как-то накрыла зеркало полотенцем, но Антони не мог вынести слепящую белизну перед глазами, и попросил полотенце снять. Когда Нелета выполнила его просьбу, мир словно возник заново. Зеркало, казалось, вбирает в себя свет и отбрасывает лучи в мрачную пещеру за глазными впадинами Антони, пещеру, в которой он боялся оставаться один.

Зеркало было большое, французское, предмет жгучей зависти прислужниц. Антони подарил его Нелете, когда ввел ее в дом. Чуть отступив назад, она могла видеть себя целиком. Ящики ее комода шли ступеньками, так что она стояла у зеркала как у подножия низкой лестницы. И впрямь, все в комнате вело к зеркалу и воссоздавалось в его золотистой атмосфере, которую днем подчеркивал проникающий сквозь жалюзи свет, а ночью – мерцание свечей. Вся жизнь комнаты продолжалась в сонном полумраке за зеркалом.

Там Антони видел себя, лежащего на кровати, видел, как бронзовый загар постепенно сходит с его лица, как истаивают черты, делаются мельче, кожа приобретает болезненно-желтый оттенок, глаза становятся большими, пронзительными, тоскливыми. Теперь он мог смотреть себе в глаза часами. В зеркале сидел брат Франсуа, который, казалось, собирал вокруг себя проникающий через жалюзи свет. Этот свет, надмирная доброта и тихое, неизменная ласковость улыбки смешивались, словно были одной природы. Годы спустя Антони вспоминал окруженное светом лицо брата Франсуа как успокаивающий, неистребимый образ человеческой крепости.

Видимо, священник просиживал у постели часами, потому что только это воспоминание и сопровождалось голосом. Что он говорил, Антони не запомнил. Но он отвечал. Они разговаривали. Ни фразы из этих призрачных бесед не удалось впоследствии воскресить в памяти. Однако остаток Антони, свободный от всего внешнего, почти свободный от самой плоти, говорил с братом Франсуа. Память не сберегла слов, но сохранила звучавшие в них утешение и бодрость. У Антони сохранилась твердая уверенность, что именно это духовное лекарство помогло ему выжить.

Когда уходил брат Франсуа, Антони видел Нелету. Она легко, как пантера, ходила по комнате. Она наклонялась над ним, подносила воду, которую он пил в неимоверных количествах, прибирала в комнате, ставила у постели цветы, иногда плакала украдкой. Однако была в ней какая-то ярость, выражение собственницы в каждом ее движении. Она часто ложилась рядом и обмахивала его веером. На ней было длинное пятнистое шелковое платье. Она старалась при всяком удобном случае приподнимать штору, чтобы он видел колышущиеся зеленые листья во дворе. В зеркале ему казалось, что он видит леопарда, залегшего в лесу рядом с беспомощно распростертой жертвой. Он засыпал, попеременно чувствуя на лице то прохладное веяние опахала, то ее теплое дыхание. Ему пришлось смириться с ней окончательно. Нелета тоже была в зеркале.

Приходили и уходили другие люди. Бородатый незнакомец три раза пускал ему кровь. Позже Антони узнал, что это был новый помощник с "Ариостатики", по совместительству лекарь-самоучка. Бородатый человек с тазиком и ланцетом приходил несколько раз. Антони стал слабее и тише. После третьего кровопускания он достиг наинизшей точки в своем существовании. К счастью, "Ариостатика" вскоре отбыла вместе со своим "лекарем". Но Антони тогда этого не знал.

Как раз когда он лежал в роковом забытьи после третьего кровопускания, брат Франсуа пришел в последний раз. В тот день Антони трудно было даже повести глазами. Он видел только прямо перед собой, все остальное было в дрожащем мраке. Брат Франсуа в зеркале был взволнован, взвинчен, что-то говорил. Он пытался подвигнуть человека в постели на какое-то действие. Все это происходило с другим, с тем, кто в зеркале. Зачем они его беспокоят? Дали бы ему умереть с миром. Голоса спорили.

Скорее бы все это кончилось!

Теперь на картине были Фердинандо и Нелета. Брат Франсуа взывал к постели с мольбой. Вдруг он встал и вышел. Все снова стало тихо. Блаженно тихо. В зеркале никого не осталось. Оно посерело, свет померк. Тьма залила глаза. Он лежал неподвижно, чуть дыша. Произошло что-то ужасное, такое, что ему не простится. Брат Франсуа ушел. "Хорошо, меня тоже тут скоро не будет". Он сдался. Мир внезапно исчез.

Мучительная атмосфера трагедии, повергшая больного состояние полного нечувствия, была делом рук Фердинандо.

Когда прибыла "Ариостатика", выяснилось, что невольничьи загоны пусты. Последние остатки Амахова каравана отбыли на "Эль Аргонаутико" несколько месяцев назад. Сольер, который командовал теперь "Ариостатикой", торопился назад в Гавану. Дождливый сезон был в самом разгаре, новых поступлений не ожидалось. Однако и Сольер, и Фердинандо были озабочены не ударить в грязь лицом перед Антони, когда тот выздоровеет. Не было еще случая, что бы судно долго простаивало у фактории Гальего без дела. Фердинандо не желал, чтобы первый такой прецедент случился, пока он заправляет хозяйством. Сольер, назначенный командовать "Ариостатикой" после гибели капитана, все еще не знал, как относится к нему Антони, и хотел зарекомендоваться себя наилучшим образом. Они с Фердинандо решили, что одна голова хорошо, а две лучше, и стали думать сообща.

У Монго Тома в загонах осталось много молодых рабов, почти детей. Он был рад от них избавиться. Молодость этих невольников и навела Фердинандо на мысль. Почему бы не загрузить "Ариостатику" питомцами брата Франсуа? Это позволило бы одним махом закрыть досадный счет и с лихвой окупить товар, отпущенный брату Франсуа бесплатно, по мнению метиса, совершенно зря. Сольер горячо поддержал Фердинандо. Мысль угнать у пастыря его овечек показалась новому командиру "Ариостатики" даже забавной. С началом войны стоимость здорового ребенка в Гаване подскочила до тридцати-пятидесяти долларов. Bueno!

Чем дольше Фердинандо обдумывал свой план, тем больше он ему нравился. Если Антони поправится, то одобрит его служебное рвение, если нет... если Антони умрет, Фердинандо хотя бы на время станет хозяином фактории. В любом случае, он покажет свою власть. Брата Франсуа, этого попрошайку, надо поставить на место.

Он предусмотрительно велел фулахам подогнать большие кандалы к тонким детским ногам. Накануне отплытия "Ариостатики" готовые кандалы уложили в корзины, и Фердинандо, Сольер, а также пятеро фулахов прокрались по тропинке к созданному братом Франсуа поселению.

Уже на подходе до них долетел мирный колокольный звон; жители тростниковой деревушки собирались у часовни, где каждый вечер совершалась простая служба.

Даже такие практичные люди, как Сольер и Фердинандо, замедлились при виде священника, молящегося перед собственным лесным алтарем. Они подождали, пока он закончит службу и благословит прихожан. Сольер даже заколебался. Мальчиком в Испании он пел в хоре. Фердинандо, однако, памятуя о победе Мномбиби, не намеревался отступать от намеченного. Он подал сигнал фулахам, и те, недолго думая, похватали ближайших детей и принялись надевать на них кандалы. Перепуганные появлением множества незнакомцев, самые юные с плачем бросились к брату Франсуа. Остальные стояли в испуганном молчании. При виде кандалов одна женщина закричала.

– Что все это значит? – спросил брат Франсуа, быстро выходя вперед. Кровь ударила ему в лицо.

Фердинандо отскочил назад. Священник ногой выбил кандалы из рук фулаха. Четверо других остановились и посмотрели на Фердинандо, тот с перекошенной злобой лицом заорал, чтоб они продолжали. Вновь загремели цепи. Кто-то из детей завизжал.

– Не вмешивайтесь, падре, – огрызнулся Фердинандо. – Я теперь здесь командую.