Текст книги "Евангелие отца"

Автор книги: Герман Сад

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 29 страниц)

Гл. 16

В районе Западных сороковых улиц Нью-Йорка нет банков. Нет больших офисов и строений. Нет парков и широких прогулочных дорожек для любителей бега. В районе Западных сороковых улиц нет ничего, чтобы отталкивало Вас и привлекало. Здесь тихо. Здесь живут тихие американцы. У них тихие жены, которые не требуют на Рождество дорогих подарков. Они просят мужей быть аккуратнее за рулем и не заснуть в дороге, потому что эти тяжелые грузовики доставляют женам столько беспокойства. Хлеб водителей-дальнобойщиков труден, но это честный хлеб. У них есть дети, которые не стремятся на Уолл-стрит – они мечтают о любви и большой семье (такой же, как у них теперь). Они разбираются в машинах с четырех лет – им всегда дарили в детстве всякие красивые цветные лампочки и никелированные переключатели. А однажды отец принес настоящего сверкающего быка с капота тягача, которого он выменял на стоянке в каком-то маленьком городке в Юте у друга за пять дешевых сигар. И бык стоит много лет, как реликвия рядом с фотографией отца. И дети вырастут и обязательно скопят на хорошую подержанную машину, но пока им сделают подарок на шестнадцать лет: бабушка и дед подарят их старый «Понтиак». Так будет. И это счастье, потому что другого счастья быть не может. Оно просто не может случиться, потому что оно не случалось у этих людей никогда. И разве его не хватит на целую жизнь? Разве его не хватит? Разве надо что-то больше? Разве надо искать то, что им не знакомо? Ведь бабушка и дед до сих пор любят друг друга, а мама не вышла замуж до сих пор, потому что фотография отца рядом с серебряным быком и есть теперь ее счастье. И разве этого мало? А ребенок, который стоит сейчас у окна и смотрит на соседний дом? Разве он не заслуживает того, чтобы их маленькое счастье заключалось в том, чтобы появилось еще одно – его маленькое счастье? Пусть такое же, как у них – чем оно плохо? А мальчик смотрит на соседний дом. Он смотрит на соседний дом, в котором, за открытыми шторами ходят взрослые люди.

…Мистер Дюпон ждал уже больше получаса в приемной. Ладно бы это была какая-нибудь приличная приемная в приличном заведении: с секретарем, фикусом, удобными креслами и большим стаканом плохого американского кофе, предназначенном для больных печенью и истерзанных плохим сном из-за неприятностей с налоговой. Но нет тут, ни секретаря, ни кресел – о кофе остается мечтать. Понятно, что разговор затянется, и маленькая чашка крепкого эспрессо будет только часа через два. Хотя…. Может все произойдет очень быстро – его предупреждали в Париже, что Уильям Скотт очень точный человек, ценящий свое время, и встреча может оказаться короткой. Вот дай бы Бог! Что ему надо? Отдать письмо, высказать то, что не доверяют бумаге и получить ответ – сколько на это надо времени? Пять минут? А он сидит уже более получаса в пустой комнате, называемой приемной, в которой есть два старых стула и вид из окна на кирпичную стену с окном, в котором уже полчаса торчит маленький мальчик.

Дверь в соседнюю комнату открылась, и вышел человек в синем костюме с американской улыбкой на тонких губах и свежим полотенцем в руках. У него были мокрые руки, и какой-то очень острый взгляд скользнул по комнате, остановившись на мсье Дюпоне.

– Вы ко мне? – Он бросил полотенце в открытую за собой дверь.

– Вы мсье Уильям Скотт? – Мсье Дюпон поднялся со скрипучего стула.

– Ну, можно и так сказать. Хотя, слово мсье в Нью-Йорке звучит как-то не очень. – Улыбка вытирающего руки стала еще шире.

– Я прилетел из Парижа. Жак Дюпон. – Француз чуть склонил голову. – Поверенный компании «Синтаксис». У меня есть письмо, адресованное лично Вам и небольшая информация на словах от главы нашей компании. Позвольте удостовериться в том, что Вы именно тот, кто мне нужен. Я прошу прощения.

– Ну, что Вы! Конечно. Секунду. – Американец достал из заднего кармана брюк бумажник и показал водительские права. После этого он жестом указал французу на стул и сел напротив. Они молчали.

– Мсье Дюпон, Вы сказали?

– Да.

– Знаменитая фамилия. – Американец усмехнулся.

– Не более чем Ваша. – Парировал француз.

– Действительно. Ну, хорошо. Давайте письмо.

Мсье Дюпон достал из кожаного портфеля конверт из плотной желтой бумаги и передал его американцу.

– Имеет смысл открывать? – Скотт повертел конверт в руках.

– Нет. Там только рекламное предложение по возможному сотрудничеству с Вашей фирмой и каталог нашей продукции на диске.

– Тогда рассказывайте. Курите? – Американец протянул Дюпону пачку сигарет.

– Спасибо. Попробуйте французские. – Дюпон достал мятую пачку «Житан» из кармана своего пиджака.

– С удовольствием. – Скот взял пачку, выбил щелчком одну сигарету и положил себе в карман пачку. Француз положил себе в карман пачку американца.

– Итак? – Скотт смотрел в окно.

– Ледуайен сказал, что его партнер может отказаться от сотрудничества.

– Даже после того, что случилось в их организации? – Скотт закрыл глаза.

– Даже после этого.

– Что может помочь ему изменить его мнение?

– Мой директор считает, что есть средства. Партнер Ледуайена уже позвонил и назначил встречу. Через час его самолет приземлится в Дамаске.

Скотт покачал головой и медленно открыл глаза.

– Что-то не похоже, чтобы он полетел в Дамаск. Значит ли это, что мсье Ледуайену не удалась его миссия?

– Похоже на то. Его партнер слишком предан идее.

– Бросьте, мсье Дюпон, нельзя быть преданным чужой идее – можно быть преданным только собственному представлению о чужой идее, как своей собственной. Ну, да это уже не так важно. Значит, встреча в Иерусалиме состоится без мсье Великого Мастера? – Странная усмешка скользнула по губам Скотта и исчезла.

– Вот этот вопрос, мистер Скотт, и нуждается в Вашем ответе. Так сказал мой директор.

– Ваш директор, наверное, думает, что мне все известно заранее?

Мсье Дюпон склонил голову в молчаливом и почтительном согласии.

– Ладно. Передайте Вашему уважаемому директору, что встреча не может состояться без участия мистера Джонатана Тиза. – Скотт удивленно поднял бровь, увидев, как Дюпон вскочил. – Что с Вами, дорогой мсье?

– Вы….

– Не нервничайте так. Это маленькая издательская контора. Мы выпускаем энциклопедические словари и мало кому понятные книжки, мой дорогой, и никому в голову не придет проявлять к нам повышенное внимание. О чем Вы? Кому интересны в Америке люди, выпускающие толковые словари латинского и древнегреческого языка и издания по античной философии? Только тем, кто интересуется историей, а господа из соответствующих служб историю не любят – все ассоциации не в их пользу. Давайте к делу, потому что у меня мало времени – меня ждут в университете Джорджии на семинаре по риторике. Если меня и знают, дорогой мсье, то только лингвисты, будущие философы и студенты, но и те и другие нас с Вами пока не должны беспокоить.

– Значит, мне передать директору, что мсье Тиз….

– Он должен быть на встрече, в ином случае, она бесполезна. Он должен быть и должен принять новые правила. В мире должно царить равновесие. Контролируемое равновесие. Хотя бы еще какое-то время.

– С этим ясно. Второй вопрос касается восточных друзей…

– Это уже улажено. Человек, которому поручено – знает об этом.

– Следовательно…

– Передайте уважаемому директору мои наилучшие пожелания и вот еще…. – Скотт встал и вышел в соседнюю комнату. Он вернулся через минуту. – Вот от нашей компании небольшой подарок. – Он протянул французу большую книгу в дорогом переплете.

– Новый словарь? «Значение идиоматических выражений и диалогов древнегреческих философов». Спасибо. Передам.

Гл. 17

Французская булочная. Запах свежеиспеченных круасанов и горячего шоколада. Кажется, нет на земле ничего более вкусного и необходимого в одиннадцать часов утра. Сколько сейчас в Париже? Утро вчерашнего или завтрашнего дня? Или вечер? Есть шанс обогнать время или вернуться назад и никакой фантастики. Мсье Дюпон не был удивлен происшедшим разговором – он вообще никогда не удивлялся происходящему – у него не было на это никаких прав. Жизнь привела его к мысли, что действительно все возможно в этом мире, кто бы и как бы его ни создал. Его служба в компании «Синтаксис», о которой мало кто знал, заключалась только в частых поездках за счет директора. Поручения были необременительны: встретиться, сказать, услышать и передать. Все. Нет…. Конечно, изредка мсье Дюпона посещала мысль, что, то, чем он занимается, может быть противозаконно. Или, например, нехорошо с точки зрения морали, если те, к кому он ездил что-то вроде мафии, ну или какого-нибудь тайного общества…. Хотя, это вряд ли. В Париже есть офис компании «Синтаксис», которая ведет дела по изданию специальной литературы и переизданию редких рукописей. Есть партнеры, есть клиенты, которые покупают такие книги. Он однажды взял домой одно такое издание и заснул на второй странице. Понятно, что это совершенно ненужная трата денег, но это не его дело. Он человек маленький и его должны заботить только точность выполнения поручений и точность следования инструкциям. А тайные это общества или нет, совершенно не его дело. Язык надо уметь держать за зубами и не задавать лишних вопросов – тогда жизнь будет долгой, а зарплата, получаемая в двух местах, покроет все его траты на собственную жизнь. Разве так важно бывшему полицейскому и бывшему священнику, ставшему профессиональным курьером, что морально, а что аморально? И то, и другое он видел уже не раз: и то, и другое совершенно не отличается друг от друга. Важно, что и то, и другое может приносить хлеб насущный.

Теперь надо просто позвонить по двум номерам – мсье Директору и на другое место службы – в приход Святого Антония в Монпелье. Разговор займет немного времени, а вот последствия его звонков могут оказаться весьма любопытными.

Первый разговор был с собственного мобильного и был коротким:

– Мсье Директор?

– Да.

– Это Франсуа Дюпон. Я передал Ваши каталоги и предложения американским партнерам. Но они настаивают на участии в сделке их британских коллег, а Ваше предложение по изданию книг для восточного региона считают удачной мыслью и готовы всячески этому способствовать. У них есть хорошие связи.

– Я понял, Дюпон. Спасибо. Будьте аккуратнее с книгой, которую Вам передал мсье Скотт – это единственный сигнальный экземпляр.

– Конечно. Я понимаю, мсье Директор. – Мсье Дюпон неожиданно закашлялся.

– Мой дорогой Дюпон, курите поменьше или переходите с французских сигарет. Кстати, я запретил курить в офисе, думаю, Вы меня поймете.

– Конечно, мсье Директор. Да я уже почти перешел на американские. – Рука мсье Дюпона дотронулась до кармана пиджака, в котором лежала пачка «Лаки Страйк». Было ощущение, что пачка весит килограмм – глупость, конечно, но немного беспокойства – часть его работы в «Синтаксисе».

Второй разговор был еще короче, но пришлось побеспокоиться слегка: в булочной не работал аппарат в зале, и он попросил разрешения у хозяйки заведения сделать звонок со служебного телефона за кассой:

– Это я. – Сказал мсье Дюпон.

– Говорите, сын мой.

– Встреча состоится в Городе. Будут все, включая наших друзей.

– Вы уверены, что будет так?

– Подтверждено.

– Вам дали новую книгу?

– Да.

– Сколько в ней страниц?

– Я смогу это понять только вечером, отец мой.

– Хорошо. Мы будем готовы. Вы возвращаетесь завтра? (Что такое завтра? Сколько сейчас во Франции? – Хотелось спросить Дюпону. – Дурацкая Америка: все с ног на голову, включая время).

– Я вылетаю завтра утром в 16.40 из Нью-Йорка. (Пусть сами считают),

– Возьмите выходной в компании. Вы нужны здесь – все начинается.

Мсье Дюпон повесил трубку.

– Мсье – священник? – Поинтересовалась милая толстая дама за стойкой.

– Почему Вы так решили? – Улыбнулся мсье Дюпон.

– Мсье говорил, как священник. Мой муж был священником в Льеже.

– Вы очень внимательны. Мадам…?

– Мадам Носонофф.

– Мадам русская? – Удивился ее чистому французскому мсье Дюпон.

– Мой дед бежал от большевиков во Францию в восемнадцатом году. Мсье…?

– Назим.

– Мсье не француз? – Удивилась в свою очередь хозяйка

– Моя бабушка встретила моего дедушку в Марокко. – Улыбнулся мсье Дюпон.

– Вы решили оставить себе такую фамилию в память о деде? О, как это мило, мсье Назим. Мило, но непопулярно. – Хозяйка хотела еще что-то спросить, но тут, слава всем Святым, зазвонил телефон в кармане. Мадам удивленно посмотрела на посетителя, но ничего не спросила: какая ей, в сущности разница, что посетитель не захотел звонить домой по сотовому телефону? Может, он из тех французских скряг, которые берегут каждый собственный цент, почем ей знать? Разве это важно? Важно то, что он совершенно неожиданно назвался настоящим именем – вот что важно.

Она внимательно посмотрела ему вслед и когда он, положив несколько долларов на стол, выходя из булочной, обернулся и приветливо помахал ей рукой, быстро вернула на свое лицо широкую улыбку. Мужчина переходил дорогу, а мадам Носонофф уже набирала номер

– Это Джемма.

– Как сегодня пирожные? – На том конце провода были намерены пошутить.

– Никос, будь другом, когда приедешь за мной – возьми по дороге два хот-дога без майонеза, с луком и горчицей. Я не могу больше это видеть и нюхать.

– Как клиент?

– Он назвал себя.

– Шутишь? – Она услышала, как человек на том конце что-то кому-то сказал, прикрыв трубку рукой.

– Сама удивилась. Может он нервничает сильно?

– Глупости. Они не допускают ошибок.

– Но, Никос, он же простой священник!

– Джемма, он не простой священник – он иоаннит.

– Ты хочешь сказать, что он – святой и ошибки ему не свойственны? – Джемма слегка перебрала с иронией. И на том конце провода явно напряглись.

– Я хочу сказать, что ты могла допустить ошибку и задать слишком прямой вопрос.

– Ой, я тебя умоляю! Или я не знаю, как надо спрашивать мужчин, чтобы они сказали правду?– Джемма попыталась сгладить неловкость. Ей это удалось, и там засмеялись.

– Кто, говоришь, был твой дед? Русский офицер? Надо менять легенду – пусть он будет русским, но евреем-ювелиром.

– Никос, так не бывает: или русский или еврей-ювелир. – Джемма засмеялась.

– Конечно, Джемма. Твоя легенда хороша тем, что любой русский в случае неожиданной эмиграции может стать евреем при большом желании…. А заодно татаром и казаком одновременно.

– Татарином, Никос, татарином – сколько раз тебе повторять?

– Ладно, пусть будет по-твоему. – Никос повесил трубку, взял из деревянной шкатулки на столе сигарету и задумался. Одна сигарета в день позволительно? Кстати, какого черта Дюпон назвался Назимом? Не мог он настолько ошибиться, чтобы назвать свое собственное имя первому встречному. Не мог…. Если, конечно, он не сделал это намеренно. Или Назим вовсе не настоящее имя. Какая разница вообще: куришь или не куришь, если голова все равно дымится?

День для Никоса, кажется, сложился крайне неудачно. Из Танжера сообщили, что с Бальтазаром разговаривать можно, но крайне сложно. Человек опустился настолько, что его, кажется, уже ничего не волнует. Странно, как-то…. Не мог он измениться настолько за такое короткое время. Что-то не сходится. Усталость? Обида? Ну, бывает. Какая справедливость в таких играх? Но еще тогда показалось удивительным, что он просто так ушел, не взяв ничего. И он на виду. Не прячется. Может – своя игра? Тогда, что ему надо? Нет, он не мог просто так превратиться в животное. Если только…. «Надо будет самому туда лететь. Этого не избежать. Тем более, что события начинаю развиваться настолько стремительно, что промедление губительно для дела. А может и не только для дела, но и для собственной жизни».

Никос набрал несколько цифр на внутреннем телефоне.

– Сэр, я могу Вас увидеть сейчас? Необходима Ваша санкция. – Он явно попал на совещание. Босс не любит таких звонков, но на этом и расчет: все знают, как босс не любит такие звонки и именно поэтому когда надо чего-то достичь – надо идти вопреки правилам. Кстати, именно он Никоса научил этому правилу еще в Ираке. – Спасибо, босс, через пять минут на лестнице. «Если он даст мне санкцию на участие в деле, есть шанс что-то сделать».

Лестница была чудным местом для разговоров. Пять этажей вверх и пять этажей вниз в полной тишине и при полном отсутствие людей – это десять минут разговора. Кто будет ходить по лестнице, если в здании четырнадцать лифтов? Никто не будет. «Два хот-дога? – Пришла откуда-то мысль. – Куда ей два? Что за мысли-то? Интересно, что скажет мистер Ной? Хотя, что бы он ни сказал – вечером надо быть во Франции. Надо убедить. Париж, конечно, слабое убеждение – если бы я сказал, что мне срочно надо в Мозамбик – я бы улетел сразу. А Париж весной…. Скажу, что потом обязательно сразу в Мозамбик». Что тут скажешь! Если человек шутит, значит одно из двух: либо все хорошо, либо все пропало. Что скажет мистер Ной?

Гл. 18

«Просто этой Ложи никогда не существовало». Это легко сказать, но это нелегко принять. Можно подумать, что мир перевернулся. Нет, не перевернулся: утро, день, вечер – все как прежде. Только вечер был уже в кафе иерусалимского аэропорта «Бен-Гурион». Беда, которая постигла Великого Мастера Джонатана Тиза, возможно, еще не была бедой – беда могла ждать впереди. «Почему я? Почему это происходит со мной? Похоже на сон только это не сон». Конечно, это не сон – во сне редко приходят электронные письма. Две милые девчушки прошли мимо столика Тиза, три молодых человека в ярких рубашках громко о чем-то спорили, когда объявили прибытие рейса из Франции, израильские полицейские смотрели футбол по телевизору на стене зала и чашка кофе, и незажженная трубка. Можно бы и поесть, но что-то мешало. Что-то не нравилось Тизу. Все слишком быстро случилось и не случилось одновременно. Он не успел прилететь и включить сотовый, как получил два коротких сообщения: «Встреча отменена. Оставайтесь в Иерусалиме» и «С приездом, Великий Мастер Ничего».

Теперь тишина. Понятно только то, что произошло непредвиденное: остается ждать. О его приезде знали обе стороны: и те, кто его направил сюда, и те, кто об этом не должен был знать. Джонатан встал из-за столика, положил несколько евро на блюдце со счетом и пошел к выходу. Голос за спиной заставил вздрогнуть. (Кажется, я слишком возбужден. Нет. Скорее, я просто испуган. Так не годится. Это плохо). Голос вежливо, но настойчиво повторил:

– Я ведь к Вам обращаюсь, сэр.

Джонатан медленно повернулся к говорившему:

– Простите?

– Вы забыли заплатить.

– Я положил…. Простите, разве Вы не принимаете евро?

– Не по субботам, сэр. Обменные пункты закрыты, а мне сдавать кассу.

– Но у меня нет шекелей, – Джонатан почувствовал себя действительно неудобно. – Что же делать?

Официант подумал немного и сказал:

– Ничего страшного – давайте в евро. Только не четыре, а, скажем, семь. За беспокойство.

– У Вас праздничный субботний курс? – Джонатан попытался пошутить. Шутка не получилась – парень поднял бровь.

– Сэр не может заплатить и, может быть, хочет, чтобы я позвал полицейского?

– Боже упаси! Вот, возьмите. – Тиз аккуратно положил на столик банкноту в десять евро.

Парень молча взял и отошел. «Здравствуй, Джонатан. – Пронеслось в голове. – Ты в Израиле».

Десять евро плюс четыре евро на блюдечке. Получается четырнадцать евро за кофе? Израильтяне никогда не пропадут, даже если их три раза выгонят из Палестины. Первое, что они сделают – станут арабскими евреями и останутся тут жить, как и жили. Будут продолжать торговать и арабы при всем их хитроумии просто станут нищими при таких ценах. Он часто думал: какая между ними разница? Никакой. Привычки, менталитет, обряды, история – все общее. Камень в храме и тот один и тот же. Одна земля и века сражений во имя Господа с двумя именами. «Джонатан, это ересь!». Голове не запретишь возражать. Но все идет к тому. Иначе, зачем ты приехал, Джонатан? Зачем? Возможно, на этот вопрос ответ будет дан сегодня.

Телефон завибрировал: «Пожалуйста, подождите. К Вам подойдут». Вежливо, как в приемном покое. И через минуту он услышал:

– Как долетели, мистер Тиз? – К нему с радушной улыбкой подходил молодой человек.

«Где я его видел? Яркая рубашка – они сидели напротив меня…. Ну, те – трое, которые громко спорили и смеялись. Все странно: странно и плохо. Я стал неаккуратен».

– Да. – Автоматически ответил Джонатан.

– Мистер Тиз. – Подошедший заговорил тихо, но улыбка не сошла с его лица. – Мистер Тиз, Вам ничего не угрожает. По крайней мере, пока Вы будете внимательно нас слушать и выполнять наши указания. Вы прилетели по приглашению рыцаря Де Жофора. Я отвезу Вас в хороший отель. Вы отдохнете, и вечером я за Вами заеду. Это будет в шесть. Постарайтесь расслабиться – все уже произошло, но мне поручили передать, что ничего плохого еще не случилось – все может вернуться на круги своя.

– На круги своя? Что я здесь делаю? – Джонатан понимал, что любой вопрос останется без ответа, но может быть этот, вызовет хоть какую-то реакцию?

– Вы встретитесь с теми, кто хотел, чтобы Вы приехали. Вы сами всегда этого хотели – это все. – Молодой человек взял сумку Джонатана и пошел в сторону стоянки такси. «Рыцарь Де Жофор? Это бред. Такой фамилии нет в списках». – А в голове кто-то ожил опять. – «В каких списках, Джонатан? В твоих? А разве нет других списков? И какие из них настоящие? Вот увидишь, оживут герои Дюма, и встретит тебя какой-нибудь Буатреси или того лучше, сам Мазарини ».

Такси плавно тронулось, и за стеклами поплыл Иерусалим. Четырнадцать евро за кофе? Как стала тяжела голова, как тяжело бьется сердце. Не надо было пить кофе…. Столько переживаний…. А за окном земля, по которой ходил Он. Столько дней и ночей ты видел ее в своих снах…. Она за окном, но тебе сюда было нельзя. Теперь можно. Теперь можно все…. Как плавно едет автомобиль и хочется спать. Я устал. Я устал. Я боюсь? Нет. Все хорошо – уже нет за окном Его Земли. Это не та…. Спать. Не надо было пить…странный кофе у них….

…Земля, у которой нет имени, земля, которая не приняла никого и никого не отпустила. Земля, во имя которой покинули мир миллионы, и именем которой они были уничтожены. Земля праведников и грешников – ибо сказано: «Всяк праведен и грешен во время иное. И пришедшие канут, и ушедшие взойдут». Земля рождения и погибели, истины и словоблудия, греха, позора и славы. Все началось отсюда, и все вернется сюда. Пройдут наши времена и наступят другие, и ничего не изменится до тех пор, пока не вернется Он – пока не вернется Вера. Или пусть только вера в Него. А Он стал многолик. И хоть плачь, хоть смейся – пред глазами встает Шива, как образ сегодняшнего дня: многорукий Бог, сменивший много масок и имен. Танцуй во имя смерти и рождения! Танцуй, пока есть силы, а мы будем видеть только то лицо, которое ты показываешь, а другое видят те, кто стоит перед нами. «Лицом к лицу – лица не увидать» – кто это сказал? Не помню. Шива…. При чем тут он? Образ многоликости мира? Зла, добра, красоты и силы. Скорее, многорукости: пока одна рука набирает телефон друга – вторая звонит его врагу. Все в одном, как «Head and Shoulders» или корейский автомобиль, способный ездить, но неспособный стать «Мерседесом». Откуда взять силы, чтобы видеть разом все лики Мира: Будду, Христа, Магомета…. Всех пророков, словно издевающихся надо мной и то появляющихся, то исчезающих? Из книги в книгу, из языка в язык: те, кто были, и кого не было никогда. Кто из них знает больше? Тот, кто молчит. Вместо литературного труда обет молчания – омерта. Кто создал мафию, тот ее и танцует. Только они знали, что делали – другие так ничего и не поняли. Но именно им я верю больше всего – тем, кто ничего никогда не видел – они знают, они ведают, они чувствуют и истинно верят. Пусть даже они верят в сказку – она полезнее правды, которая кровава и грязна. И уж точно, она не имеет ничего общего с истиной. Пусть заблуждаются, сочинив свою историю. Эта история полезнее той, что началась жарким днем и кончилась душным вечером странного дня.

И преследуют одни и те же имена, и только одного имени нет. Так теряют веру, Джонатан. Так теряют веру. Веру? Но, какую? Я верил в незыблемость Ложи. Верил? Пусть не истинно верил, но знал, что века прошли, и ничего не изменилось. А теперь? Теперь не так, теперь кто-то нарушил обет и открыл тайну. Какую тайну, Джонатан? Тайну Истины? Ой-ой! Какой истины? Ты действительно в это веришь? В то, что кто-то может ее знать и так долго хранить? Ну, или хотя бы в то, что она есть – Истина? Есть только одна тайна – тайна исповеди, но она создана лишь для того, чтобы твои грехи стали известны кому-то кроме тебя и Бога. А то, что знают трое, знает весь мир. Сказал Cпаситель и до тебя дошли эти слова и вместо ясности, породили сомнения:

«Bсе сyщества, все создания, все твоpения пpебывают дpyг в дpyге и дpyг с дpyгом; и они снова pазpешатся в их собственном коpне. Bедь пpиpода матеpии pазpешается в том, что составляет ее единственнyю пpиpодy. Тот, кто имеет yши слышать, да слышит!»…

Уши есть, но о чем Он? Не о том ли, что не может быть несколько истин? Так было для тебя всегда – что же случилось? Ты перестал верить, что только твоя правда и есть Истина? И она одна, и ее у тебя украли. Ее присвоили другие, назвав по-другому, дав ей другое имя. Что же получается? Нет разницы в наших словах, и мы говорим об одном, а потом лжем другим, лжем себе. Значит, есть только Ложь. И она тоже многолика, но она тоже одна, как Истина. Как ты их называл всегда, Джонатан? Рай и ад? Свет и тьма? День и ночь. Смешно и глупо. Глупо и банально. Слишком просто, чтобы в это поверить.

Но у палки тоже только два конца и правильный только тот, за который держишься ты – другой станет «божьим промыслом», «бичом божьим», «карающим мечом». И правильна лишь та дорога, которую указывает другой конец палки. Так? Так. И не надо сомнений – сомнения оставь другим, а ведь ты человек умный – то есть тот, у кого есть палка. Только так можно выжить. Только так.

Сколько прошло лет, а ты, Джонатан все еще не можешь успокоиться, все не можешь перестать думать. А ведь все уже сказано. И можно теперь сказать, что все уже почти сделано. Театр закрывается – актеры устали. Пора опускать занавес после еще одного спектакля. А может быть еще не все? Может быть, прилетит добрый тихий ангел и шепнет слова, и все вернется? Как долго надо было ждать этого дня, когда частицы одной лжи вторгнутся на территорию другой. Ведь мы были созданы для этого дня. Ведь каждый из нас ждет того дня, которого боится. И он приходит, и ложь побеждает. «Ложь во спасение»? Чего? Жизни, которая кончится быстрее, чем хочется? Или именно этого хочется, потому что страх, жуткий страх завтрашнего наступает уже сегодня. Не хочу! Не могу! Не желаю! Я не должен брать на себя эту ношу! Я просто человек – я не могу играть в эту игру. Мне нельзя. Мне нельзя. Мне нельзя…. Почему, Джонатан? Почему всегда было можно и только сегодня стало нельзя? Тебе сегодня позвонил Бог? Страх наступил, но ведь и завтрашний день недалек – почему бы и ему не наступить? Достаточно сказать слово, которого от тебя ждут. Ты ведь никогда не был священником, Джонатан – почему ты ведешь себя, как священник? Ты – тихий идеалист и впереди твой первый, и, может быть, последний бой. Тебе Бог не сказал, что доспехи воина прекрасны только на параде, а вообще-то они грязны, тяжелы и испачканы кровью. Хотя, любая ложь ведет к правде – иди. Но не смотри в зеркала, когда встанешь на этот путь – тебе не понравится твое лицо. И я боюсь, Джонатан, что ты его можешь не узнать….

Мысли путались, и сон достиг своей цели. Ему не найти ответ в реальности, а сон не принесет покоя и забытья: ему приснится Он – без имени и без лица. И Великий Мастер будет думать, что слышит этот голос. Но все будет не так. И это не будет голос Бога. Хотя, кто знает? Если верить Ему – мы сами и есть боги. Разве не сказал Он, что Царствие Небесное внутри нас самих? Считай, что этот далекий голос – голос только твоего Бога. Спи, Великий Мастер Ложи, которой никогда не было. Тебе сегодня повезло – какой-то человек в небольшой комнате в районе Западных сороковых улиц Нью-Йорка разрешил тебе завтра проснуться – это ли не чудо? Это ли не счастье: получить шанс еще раз увидеть чье-то лицо в зеркале против себя? Пусть даже не свое.

Гл. 19

«Война идет уже столько лет. И нет ей конца. И не будет». В старом доме на горе топилась печь. По ночам здесь холодно и неуютно, но стоит ее растопить, кажется, что за стенами дома, рядом с огнем безопасно. Горячий сладкий чай и лепешки согревают не только тело – они согревают душу и становится сытно и сладко. И верить уже не так сложно, когда есть сахар и мука. Боже, как сладко бывает в эти минуты. Лишь бы не приходило утро, и не погас огонь! Одному быть не так и плохо, даже очень хорошо. Потому что тот, второй, который рядом – кто он? Он улыбается, он говорит хорошие слова, но почему он рядом? Он другой веры, он должен быть врагом, но он рядом, потому что вдруг стал нужен тебе. Вот и все различие веры?

Крошки от лепешки упали на пол, и сразу раздался писк – это две небольшие крысы подрались. Они давно ждали еды, но голодно им было с таким жильцом. Редкие крошки перепадали несчастным и часто приходило им в голову перебраться подальше от этого скареды. Но куда? Где такой же дом, в котором пусть немного голодно, но тепло? Нет такого поблизости. Вот утром он пойдет за дровами, и будет ходить долго, собирая на ночь хворост. А потом пойдет за лепешками – он каждое утро уходит в деревню. А смысла искать еду в доме нет. Потому что ее нет. Он не оставляет за собой ничего. И остается только выбирать: голод в тепле или голод в холоде. Но чуют наши носы, что не может быть так вечно! Этот человек появился здесь недавно (у крыс свое время), но он не был тут вечно – и значит, он когда-нибудь уйдет. Но в доме всегда была печь, и были другие люди – и было сытнее. Они приходили и уходили и некоторые не скупились на объедки. У тех всегда было мясо. Но будет еще еда, ибо чуют носы, что ветер меняется к теплу – из этого дома всегда уходили весной. Надо потерпеть – ничто не вечно. И скупость человеческая и жизнь. Тем более – голодная жизнь…

Скрипнула дверь. От ветра? Вой вдалеке. Нехорошо это. «Полночь, а звонка все нет». Но никогда не приходится долго ждать то, что происходит неожиданно и в соответствие с чужой волей. Слава Тому, кто все так придумал.

Человек вошел в старый дом, и даже голодные крысы затихли и прислушались.

– Йохам?

– Ты боишься? Твой голос дрожит.

– Это от ветра, Йохам, только от ветра. – Сидевший на полу человек, аккуратно высыпал себе в рот остатки крошек.

– Ты ничего не оставишь крысам? – Вошедший позволил себе лишнего, но человек, сидящий на полу, улыбнулся в ответ.