Текст книги "Евангелие отца"

Автор книги: Герман Сад

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 29 страниц)

Ну, и что во всем этом не так? Наверное, то, что он не должен был бы быть здесь. Совершенный абсурд, как будто это происходит не с ним. Он смотрел на них сверху: они пришли увидеть шоу – и глупо было колоть копьем: испорчен праздник. И не было ничего сакрального во всем, что случилось. Он просто умер. И толпа разошлась, злясь не на устроителей, а на того, кто умер так быстро: столько шума и никакого удовольствия. Какой смысл в мучении, которое принесло смерть так быстро? Просто умер еще один артист. Кому было дело до того, что будет потом. Никто не думает о том, что случится позже, когда зайдет солнце и ночью станет тоскливо от непонятно откуда взявшейся пустоты.

И ты, который стоишь рядом: что чувствуешь ты, видя, как свершается преступление? И Он не виновен, и они не виновны. Виноваты те, кто создал это представление. Те, кто сидели в ложе и смотрели, как веселится и страдает толпа и еще эти двое, что остались в соседней комнате.

История, которая была талантливо написана, разыгрывается опять. Спектакль по старому сценарию: есть режиссеры, набраны актеры и публика ждет, когда погасят свет и начнется представление. Старая история, конец которой всем известен – в чем смысл? Все знают, что все кончится так, как написано давно. Но, вдруг? Вдруг все пойдет не так, и актеры перестанут слушать режиссера, и случится чудо. Не будет смерти, не будет лжи. Очнется дряхлеющий духом и встанет из золотого кресла, и скажет: хватит! Вы победили. Но, возмутится публика. Обязательно возмутится! У этой пьесы есть финал, за который заплачены деньги, большие деньги. И если финал будет другим – придется их возвращать: что может быть хуже? Хуже? Хуже может быть только никому не нужная правда. Лучше вернуть деньги – в деньги верят все. В правду никто не поверит – верят лжи. Ложь, написанная на бумаге, обязательно становится правдой через некоторое время, а все, что мы говорим, становится ложью в ту же секунду. И какой смысл их менять местами? Ты бредишь, Люсьен! Ты опять бредишь. Что ты пил с этими двумя странными людьми? Что за вино? Какой арамейский язык? Какие рыцари? Какой Иуда?

– Я брежу?

– Конечно. Разве можно говорить, как говоришь ты? Ты видел Его на кресте и слышал то, о чем Он думал. Ты был рядом с ним…. В это можно поверить? А тот, который сидел один у оливкового дерева? Он кто?

– Я не знаю. Наверное, в этот момент это был я.

– Ты болен, милый Люсьен. Правда только в том, что ты болен.

– Это хорошо, потому, что есть надежда, что я смогу выздороветь. Хотя бы, потому что больной не может заболеть. Это, конечно, шутка.

– Нет. Такой надежды у тебя быть не может – ты уже поверил во все это и назад дороги нет. Ты теперь тот, кем ты себя считаешь.

– А ты кто?

– Неважно. Важно, кто ты. Меня нет. И, может быть, и не было никогда. А вот рыцарь есть. И тот, другой, он тоже есть. И они ждут, пока ты проснешься. Но, только помни: когда ты откроешь глаза, все, что ты видел, кончится, и начнется то, новое, что уже нельзя будет изменить.

– Ты уйдешь навсегда?

– Конечно. Хотя, какое это может иметь значение, если ты все равно проснешься. Того, с кем ты говоришь, никогда не было. Главное, что ты был по-настоящему.

– Это похоже на бред.

– Это не бред, Люсьен. Это и есть сама жизнь. Она начинается тогда, когда ты перестаешь сочинять ее.

– Моя жизнь заканчивается?

– Жизнь, скорее всего, нет, а вот твоя история – да.

– Разве это не одно и то же? Так в чем же был смысл всего произошедшего?

– Ни в чем. Ничего еще не произошло и , может быть, не произойдет. Просто умер еще один артист. Хотя, еще не время: у тебя будет еще один эпизод, но он настолько незначителен, что и не имеет значения – ты его сыграешь или кто-то другой за тебя. Главное, что ты сыграл роль в чьей-то пьесе, сам того не подозревая.

Подозревая? Ты чудак, мой внутренний голос. Ты настолько уверен, что знаешь меня лучше меня самого, и ты заблуждаешься. Ты называешь меня Люсьен – называй. Ты думаешь, что я и есть тот смешной и беспокойный юноша, который запутался в своей короткой жизни? Подожди, мой внутренний голос, скоро ты все поймешь. Готов спорить, что финал истории тебя удивит, и вот тогда мы поговорим.

Гл. 32

Италия! Страна чудес и помидоров. Узкие улочки и дивный запах кофе за каждым углом. Страна, где пицца стоит ровно столько, какой обзор открывается вашему взору: на Сикстинскую Капеллу – сорок евро, на стенку соседнего дома – двенадцать с половиной. Страна, которая имеет собственный голос: так как разговаривают в Италии, больше не разговаривают нигде. Даже если просто разговаривают. Отсюда и опера, и дивные, по сумасшедшему красивые, итальянские жены, которых можно пожелать только врагу. Страна, в которой нельзя жить, если приехал сюда в здравом рассудке, родившегося в нормальном месте. Страна, которая сводит с ума своей невероятной красотой и индивидуальностью, которая восхищает своей открытостью и музыкальностью, которая доводит до бешенства своей безалаберностью, безответственностью, враньем и невероятно низкими ценами бутиков Милана. Словом, можно еще много добрых слов сказать об Италии: о великих открытиях, о шедеврах гениев, об искусстве создания самых лучших ядов и, конечно, об искусстве убивать. Страна-молотилка, в которую хочется вернуться навсегда: уж поверьте, только здесь живут очаровательные люди, некоторые из которых с удовольствием выполнят вашу мечту – остаться в ней навсегда.

…Если идти от здания администрации Радио Ватикан по Via Centrale di Bosco, то второй поворот направо в Старые Сады через метров двадцать-двадцать пять приведет вас к скамейке, которую трудно не заметить, потому что на ней сидит человек. Там одна скамейка, спросите вы? Или больше никого на скамейках в таком месте, как Старые Сады Ватикана, тем более в такое время, как два часа дня, когда солнце не щадит черные и пурпурные одеяния служителей Церкви Христовой нет, спросите вы? Нет, отвечу я. Не поэтому. Просто трудно не обратить внимание на человека, перед которым каждый проходящий замедляет шаг и склоняет голову. Никто к нему не подходит, потому что кардинал никого об этом не просит. А раз не просит, значит, такого человека и в такой час беспокоить не стоит. Значит, ему надо здесь находиться и это так. Кардинал не только ждал человека, который просил аудиенцию (до назначенного кардиналом времени еще было минут тридцать), он готовился, возможно, к самой сложной встрече в его жизни. От нее будет зависеть дальнейшее. Кто просит о встрече человека такого положения в католической церкви не важно – важно, что встреча назначается. Следовательно, просящий важное лицо или важный порученец. Встреча назначается в неурочное время, в неофициальном месте, но на территории Ватикана. А значит, встреча важна не для кардинала – она важна для Ватикана.

Человек, который появился в аллее, с виду вовсе непригоден для разговора: кто одевает коричневые ботинки на толстой подошве, широкие бежевые штаны, синюю майку и непонятного цвета льняной пиджак, прикрыв все это шляпой на встречу с кардиналом? Только тот, кто делает вид, что совершенно не имеет отношения к тому, что обязан выполнить. И, тем не менее…. Хотя, шляпа уж точно совершенно напрасно была одета. Надевая шляпу на такую встречу, надо быть уверенным, что ты готов ее снять перед другим человеком. Но, все эти рассуждения не стоят выеденного яйца, потому что все было не так, как выглядело со стороны: и одет был человек именно так, как хотелось ему, и кардинал мог ждать столько, сколько надо было этому человеку, чтобы кардинал его ждал. Человек мог гулять по Вечному городу сколько хотел: мог пить эспрессо часами, сидеть в траттории пока не занемеет задница, мог полить соусом свою шляпу в маленькой спагеттерии и подождать пока по-итальянски расторопный хозяин ее почистит, а этого можно ждать вечность – ведь это же Вечный город. Все потому, что человек знал, что кардинал будет его ждать на скамеечке столько, сколько надо – кардиналу про вечность известно практически все, впрочем, как и Вечности про практичность кардинала. Словом, кардинал ждал, потому что эта встреча была важна для Ватикана.

Человек подошел и приподнял шляпу, а кардинал не подал человеку руки. Он знал, что целовать ее человек не будет, а рукопожатие со стороны выглядеть будет как-то совсем не очень.

– Как добрались, синьор?

– Спасибо, Ваше Высокопреосвященство. Каждый раз Рим поражает: как внутри этого сумасшедшего города может сохраняться такой тихий островок истинной веры и покоя. По идее, Город должен был вас всех сожрать давным-давно. Каким образом сюда не долетает ни запах, ни шум? Птички поют, тишина. Хочешь или нет, а начнешь верить в чудеса. Но, у меня вопрос назрел, пока я летел в поднебесье: в Ватикане по-прежнему не следуют заповедям Иисуса?

– Что Вы имеете в виду, сын мой?

– Вот и я о том же. Какой же я Вам сын, если Вы мне не отец. Я же не могу ответить Вам: отец! Христос запретил так обращаться к кому бы то ни было. Ни отец, ни учитель, ибо Отец у нас один и Он же учитель. Как быть?

– Никак. Учение на то и учение, что в процессе его изучения, что-то, безусловно, может немного видоизменяться. А трактовать слова Иисуса возможно по-разному. Трактует человек, а человек склонен и ошибаться, и заблуждаться…

– Это Вы о том, что заповедь Иисуса не имеет в настоящее время значения? Когда-нибудь, при случае, но не теперь? И где границы этого «немного»?

– Это я о том, что, слушающие и запоминающие, не всегда истинны в своей памяти. Человек не всегда способен правильно понять смысл услышанного или произошедшего, а память вообще инструмент специфический. Запомнить можно и собственную версию, как истинную! Человек не самый надежный источник информации, сын мой. Вы давно последний раз были на исповеди? – Глаза кардинала ди Корсо смотрели с иронией.

– Последний раз? Никогда. А, что? Вы хотите, чтобы я чужому господину рассказал то, что должен знать только я и Он, если Ему это вообще интересно? Насколько я помню из школьной программы, исповедуются ведь не перед священником, но перед Богом, в существовании которого до сих пор не все уверены? Зачем Вам знать, Ваше Высокопреосвященство, то, что знаю я? Любопытство должно было стать первой Заповедью – вот порок так порок. Какое там прелюбодейство? Я уже молчу про «не убий».

– Про «не убий» все как раз ясно, а про любопытство…. Разве это не основной стимул к Вашей работе? Не говорите мне только, что Вы и Ваша профессия – это разные вещи. Человек выбирает себе дело по сердцу или он не станет в своей профессии более или менее значимым. Я слышал, что Ваши способности высоко ценятся в миру журналистов и издателей. Я уже не говорю о читателях: Ваше имя у всех на устах! Не скрою, я внимательно готовился к нашей встрече и вот что не смог понять: что такого интересного, в Вашем понимании, может такому специалисту, как Вы, рассказать пусть и высокопоставленный, но простой священник, как я? Чего Вы не знаете о церкви Христовой? Скандалы не по моей части – Вам стоило обратиться в пресс-службу – они дадут Вам ответ на любой вопрос.

– На любой, Ваше Высокопреосвященство? Вряд ли Ваша пресс-служба готова говорить вот так: в тени деревьев. Сунут в зубы пресс-релиз и все. Кстати, они у меня все уже есть – ничего интересного. Про педофилию как раз все понятно: чем жестче внутренние законы Церкви, тем более страсти рвутся наружу. Он всех сделал одинаковыми в страстях и желаниях. И с этим ничего не поделаешь. Не поддерживаю, отрицаю, негодую и требую прекратить. Все. Кстати, Папа извинился, а что может быть прекраснее простого человеческого извинения, которое исходит от самого Папы? Вопрос исчерпан. Но, мне нужно подробное разъяснение совершенно другого момента.

– Какого?

– Зачем римско-католической церкви так необходим проект объединения всех христианских церквей? Идея унии меня волнует очень. Сам не знаю почему. Что-то меня в этом пугает или наоборот? Столько веков противостояния в борьбе за эксклюзив на Христа между Его сторонниками и вдруг такой поворот – зачем и почему?

– Ну, это же так просто.

– Э, нет. Народ хочет знать: это слабость отдельно взятой католической церкви перед какими-то неизвестными нам предстоящими событиями или истинное желание прекратить распри и возлюбить Христа коллективно?

– Мне говорили, что Вы человек не простой. – Усмешка на лице кардинала проскользнула почти незаметно, но человеку хватило времени ее увидеть.

– А кто простой? Нет таких. У самого простого плотника есть тайны, а у Вас, Ваше Высокопреосвященство их должно быть столько, что Вас должно распирать от желания избавиться хотя бы от части их. В конце концов, спокойный сон более полезен, чем обладание папскими ключами.

– Чем? О каких ключах Вы говорите?

– Это к слову. Оборот речи и журналистский штамп. Не обращайте на это внимания – издержки профессии.

– Ну-ну. Итак, давайте к делу? Время, к сожалению, крайне ограничено и у меня есть еще несколько встреч сегодня. Вас интересует идея унии?

– На самом деле, нет. Это был лишь повод – меня интересует совершенно ругой вопрос.

– Какой же?

– Существование древних монашеских орденов сегодня и контакты католической церкви с ними. Вы ведь отвечаете в Ватикане за самый странный участок работы, так? Что это за должность такая: председатель Конклава Двенадцати?

– О чем Вы, мой дорогой, о каком конклаве? Конклав один и его задачи всем известны.

– Давайте договоримся хотя бы частично говорить правду. В пределах допустимой разумности. Вы же не согласились бы на эту встречу, если бы эта встреча была Вам не интересна, так?

– Вы умны.

– Ну, безусловно. Священник Вашего уровня не будет встречаться просто потому, что его попросил об этом пусть даже и известный, но, все же, один из тысяч известных журналистов. Значит ли это, что Вы знаете обо мне то, что Вас подвигло на эту встречу? Может быть, нам стоит быть чуть откровеннее, чем мы оба предполагали?

– Это Ваша инициатива, сын мой, или я должен думать о чем-то не очень благовидном в Ваших действиях?

– Как-то не очень просто с Вами разговаривать, Ваше Высокопреосвященство! Я журналист, мне нужна сенсация. У меня есть информация о существовании тайного Конклава Двенадцати – это не повод встретиться с тем, кто по имеющейся у меня информации – лидер этой никому неизвестной организации внутри Ватикана?

– Тогда я задам Вам два вопроса, хорошо? Исходя из Ваших ответов, мы или продолжим наш разговор, или прекратим его. Вы согласны?

– Вперед! Я готов.

– Вы обладаете весьма странной информацией, не имеющей никакого смысла. Каким образом Вы ее получили? И второй вопрос: кто Вам назвал мое имя? Если Вы сможете ответить на эти два вопроса, я смогу решить продолжать ли с Вами разговор или прекратить его немедленно, и попросить Вас покинуть пределы Ватикана.

– Ни фига себе, Ваше Высоко…. А проще у Вас вопросов не было?

– Увы. Таким вот образом. Какой Ваш интерес, таковы мои вопросы.

– Ну, и ладно. Значит, надо отвечать. Но, встречное условие: если я отвечаю честно – Вы делаете то же самое. Сможете?

– Я постараюсь, если Ваши вопросы будут разумны.

– Где она – грань разумного?

– Вы знаете это, если то, что о Вас говорили – правда.

– Ок. Тогда поехали. На первый вопрос и на второй ответ один. Но, как мне гарантировать то, что моя жизнь будет продолжаться еще какое-то время?

– Вы слишком серьезно относитесь к тем, кто хотел нашей встречи и слишком несерьезно к тем, кто ее устроил. Скажите, Вы отдаете себе отчет, что Вы находитесь уже не просто в сложном положении, а в более сложном, чем оно было вчера в Мехико?

– Упс. Вы информированы идеально. Знать, что мой билет был из Сан-Франциско – это нормально для Ваших сотрудников, но знать, что я приехал в аэропорт Сан-Франциско на машине из Мехико…. Кстати, чертовски утомительная дорога, если Вас не коробит такое выражение.

– Не коробит. Сам часто его вспоминаю. Никак не могу понять, что его не устраивало в качестве ближайшего друга, соратника и помощника. Зачем надо было устраивать такую проблему и для Него и, в первую очередь, для себя.

– Мило. Есть предположения?

– Есть. Догадки. Не более того. Слишком материя высока для нас. Но, вот поступок его и последующие действия стали примером для тех, кто живет на земле – это пугает. Предательство – самый короткий путь к известности.

– Что я получу взамен искренности, кроме Ваших заверений в моей дееспособности в дальнейшем?

– А что Вам предложили в Мехико?

– Вы хитрый человек. Сначала Вы.

– Вы не просто получите ответы на многие вопросы – Вы вернетесь домой и никто, понимаете, никто не узнает о нашем разговоре в той его части, которая касалась искренности. Ни здесь, в Ватикане, ни там, откуда Вы приехали и где ждут Вашу информацию.

– Вот, скажите, Ваше Высокопреосвященство, Вы настолько информированы, что мне ничего не остается, как ответить на все Ваши вопросы, или все же есть шанс, что Вы чего-то не знаете, и я могу быть Вам полезен еще некоторое время до моей преждевременной кончины?

– Не будьте так пессимистичны, сын мой. Если бы я знал все что мне надо знать, нашей встречи и этого разговора просто не было бы. И потом, Вы должны помнить, что Рим, который Вас все еще удивляет, имеет внутри себя…. Как Вы сказали? Оазис? Ну, вот. Это должно служить Вам гарантией, что всегда выгоднее и приятнее иметь место, где Вы найдете приют и радушный прием Ваших друзей. Итак? Ваши ответы?

– Говорю же, ответ на оба вопроса один – сеньор Гутьерес. Ну, вот. Я сказал это.

– Вы искренни.

– Откуда Вы знаете? Может я вру.

– Не врете. Если бы сказали что-то иное, Вы бы соврали, а так Вы можете рассчитывать на мою поддержку помощь. Мы продолжим разговор завтра. А сегодня, сейчас Вы вернетесь в отель и позвоните Вашему…. Ну, назовем его, издателем, хорошо? Позвоните ему и скажете, что встреча состоялась, и Вы готовы, и я готов ее продолжить завтра в час дня на этом самом месте, хорошо?

– А если сеньор спросит, как мне удалось Вас так заинтересовать Вас, что мне ответить?

– Скажете ему, что меня заинтриговала Ваша информация о Конклаве Двенадцати и я взял паузу для обдумывания нашей беседы завтра.

– Мне что-то не по себе. Пожалуй, я пойду?

– Идите, сын мой. Вы все правильно сделали. По крайней мере, в этом я совершенно искренен.

– Ну, это уже что-то. – Человек встал и еще раз прикоснулся к своей шляпе.

– Кстати, сын мой. Одно маленькое замечание позволите?

– Конечно, Святой отец.

– Тогда – два. Никогда не называйте кардинала именем Папы. Святой отец – это обращение только к Папе. – Кардинал позволил себе еще раз усмехнуться. – Расхожее заблуждение – приписывать святость всем без разбору. Только Папа имеет право на такую привилегию.

– Это было второе замечание, а первое?

– Ваша шляпа.

– Что с ней не так?

– Касание пальцами Вашей шляпы выдает в Вас не джентльмена, а совсем наоборот.

– Что Вы имеете в виду? Одиннадцатая неписаная заповедь гласит: «Не обижай во избежание неадекватных последствий».

– Простите, но я и не думал Вас обижать. Знаете, откуда у английских джентльменов появилась привычка касаться пальцами шляпы при встрече?

– От воспитания.

– Конечно. От военного воспитания. Так касаются военные головного убора. Английские джентльмены все были военными в свое время. Возможно, до того момента, как стали джентльменами. Так что, эта привычка выдает в Вас не только британского подданного, но и военного. Будьте аккуратны, сын мой. Священники вообще люди начитанные и внимательные.

– Я буду иметь это в виду, Ваше Высокопреосвященство. До завтра?

– В час дня на этой скамеечке. А потом мы с Вами пообедаем. Так что, уж будьте так добры – не завтракайте плотно. Думаю, что наша кухня Вам придется по вкусу.

Кардинал тоже встал и кивнул головой пошел в сторону или Академии Наук, или дворца Папы Пия Четвертого. Человек еще раз коснулся своей шляпы, глядя в спину уходящего кардинала, и еще немного постоял в задумчивости. Хотелось, конечно, пойти за кардиналом: только эта дорога ведет к обелиску на площади Святого Петра, но, оглянувшись, кардинал мог что-нибудь не то подумать. Ведь он достаточно недвусмысленно попросил уйти за стены Благословенного в покое Ватикана. А ведь интересное дело получается! Двадцать минут на метро по линии В и человек вышел на улицу не более чем в ста метрах от своего отеля.

Невзрачный, но тихий семейный отель в тени городских деревьев – что может быть лучше для работы и отдыха, тем более, если в этот отель не селят животных и детей младше десяти лет. Да и одиноким тоже здесь ничего не светит, потому что цены в Риме на девушек в сезон резко падают из-за наплыва туристов и этих же самых девушек с периферии: закон конкуренции всегда работает на пользу клиентов. Клиентам бы хорошо, но хозяину отеля совершенно не интересно постоянно ремонтировать мебель. Да и частая стирка белья выходит дороже, чем восемьдесят евро в сутки. Ну, то есть, конечно, не дороже, но все же затратно. Даже если прачечная принадлежит зятю: отдавать этому негодяю деньги только за то, что он стирает белье? Во-первых, плохо, а во-вторых, совершенно плохо. Белье желтое, как будто оно старое и застиранное. Да, немного застиранное, и что? Вчера попробовали слегка добавить желтой краски, и получилось очень даже неплохо. Белье из старого превратилось в старинное. И все равно: нет! Никаких одиноких туристов – даже не говорите про это! Хотите у нас жить? Приезжайте женатым и без вредных привычек в виде животных и детей и все. Жена не смогла поехать? Приезжайте с другой женой (в смысле женой друга): кому в Риме есть дело до Вашей или не Вашей жены, с которой Вы приехали, пока она сама не попросила о помощи по причине Вашего частого отсутствия в номере! Тогда, конечно, римляне всегда готовы помочь. А пока она на вашем балконе – она Ваша. Если не на вашем – она может дружить с кем хочет – дружить с чужими женами никто не запрещал. Теперь все формальности соблюдены: селитесь на здоровье.

Поэтому человека ждала милейшая женщина лет тридцати пяти в качестве жены. Она сидела на балконе с рюмочкой кьянти в руке и вазой с виноградом на аккуратном ажурном столике. Пепельница из богемского стекла, набитая доверху окурками, завершала картину «Она в ожидании мужа». Рюмочка была пятнадцатой или шестнадцатой с момента утреннего исчезновения человека из-под атласного одеяла цвета беж. В окурках почему-то лежал мобильный телефон – туда же летели косточки от виноградных плодов. Мадам скучала. Человек должен был вернуться в четыре, и они собирались ехать обедать в центр, но было уже где-то половина пятого. Море было далеко, но в голове слегка шумело: вообще-то больше похоже было на поливальную машину, но это не так эстетично, если об этом думать всерьез. Давно замечено: сначала кьянти бьет по ногам и только потом по голове. Мадам это знала и вставать не собиралась: она ждала, когда шум пройдет и наступит легкое отупение – самый приятный момент в ожидании. Никто не сказал мадам, что виноград к винограду совершенно не подходит! Лучше взять персик или кусочек бри. Но, мадам была из Англии, и все итальянское ей было чуждо, кроме нескольких моделей из бутика, кажется, в районе Via del Fori Imperiale. Что-то около восьмисот евро за штучку – недорого. Все остальное как-то в Риме не очень. Собственно, она и приезжала с человеком только потому, что еще ни разу он не сказал ей нет. Договор просто и понятен: она на балконе в ожидании мужа, муж покупает три вещи. Она не уходит с балкона до его появления больше чем на пятнадцать минут – если больше, то в соседнем доме могут не на шутку насторожиться. И чем черт не шутит: или придется отменять операцию, или вообще она может сорваться. Значит ли это, что мадам знает, что она делает? Нет. Не значит. У каждого свой бизнес – у мадам свой.

Человек зашел в парадное, поздоровался с портье, вызвал лифт, обернулся и вежливо попросил подать в номер немного закусок на двоих. Ничего особенного: среднюю порцию мидий в собственном соку, порцию в кляре, немного креветок в апельсинах, порцию чесночного хлеба и два «Мартини» с оливами. Много не стоило есть, так как впереди был ожидаемый обед в «Valentino» в отеле «Valadie» на Via della Fontanella. Работа работой, но традиции традициями: метр знает, что человек обязательно попросит Penne с сушеными помидорами и черными трюфелями, millefeuilles с лесным кремом и морской лещ Аl cartoccio. Там, на открытой террасе с видом на Рим человек и насладиться вкусной едой, и увидится с тем, кто будет его ждать ровно в восемь. А мадам? Мадам после ужина скажется слегка уставшей и попросит такси. Человек ее посадит в машину, и водитель отвезет мадам в отель, откуда они завтра утром выпишутся и разъедутся каждый своей дорогой. Мадам в бутик и далее в аэропорт, а человек сначала в Ватикан, а потом на такси в аэропорт Милана. Оттуда прямой рейс в Пафос и через несколько часов паром из Лимассола доставит человека в Израиль. Маршрут известный и давно проверенный, но это не значит, что его пора менять. Не так давно этим маршрутом прошел тот, кто будет ожидать человека сегодня вечером на террасе.

Гл. 33

Прошло три с лишним часа с того момента, как Люсьена отвели в соседнюю комнату и он заснул сном, спровоцированным небольшим количеством мягко действующего снотворного. Сон должен был быть спокойным и мирным и, проснувшись, молодой человек будет абсолютно спокойно воспринимать все, что его окружает. Уйдут агрессивность и нервозность, появившиеся вследствие необычности происходящего, и придут спокойствие и равнодушие. Так будет, ибо химия достигла того уровня управления человеческим сознанием, когда можно не только прогнозировать, но и программировать человека на ближайшие сутки – двое. Собственно, этого должно хватить для выполнения Люсьеном его задачи. Так думал Великий Мастер Тиз и это знал рыцарь. И, возможно, все так и случилось бы: сон был бы спокойным, нервозность ушла, равнодушие к происходящему сменило сбой страх, возможно. Если бы рыцарь заранее не позаботился о том, чтобы в последнем бокале вина, который выпил Люсьен вместе с порошком, предназначенным выполнить свою задачу, не находился уже другой – эту это действие отменяющий. Смысл? Все просто: Великий Мастер должен увидеть то, что должен увидеть – Люсьен неожиданно стал засыпать и практически отключился на глазах тех, кто внимательно смотрел на него и ждал. Великий Мастер, сторонник веры и правды, противник насилия и лжи, принял все что увидел и услышал, как истину. Как отрицать то, что видишь сам? Себе веришь более, чем кому бы то ни было. Великий Мастер увидел то, что хотел увидеть: Люсьен выключился у них на глазах, как выключается компьютер – задумался и погас.

Эти три с небольшим часа времени рыцарь и Великий Мастер провели вдвоем. Всего минут на десять к ним присоединился небольшого роста мужчина, который вошел тихо, без стука, почти как тень. Он почтительно отказался от предложенного вина и сладких закусок, присел на краешек кресла, в котором сидел Люсьен. Рыцарь наклонился к нему настолько близко, насколько позволяли приличия, едва не коснувшись своими коленями его.

– В Монпелье все прошло спокойно, насколько я слышал, Бенджамен.

Мужчина кивнул головой.

– В Нью-Йорке получили информацию вовремя?

Мужчина опять кивнул.

– Наш беспокойный друг намерен продолжать свое дело и его не остановит случившееся, насколько я понимаю?

Опять короткий кивок головой.

– Вы знаете о том, что их посланник уже здесь и сегодня должна состояться встреча с исполнителем?

– Она уже состоялась, рыцарь. – Мужчина заговорил.

– И?

– Их исполнитель знает свое дело.

– Вы думаете, что он примет их предложение?

– Я еще не знаю подробностей, но думаю, что у него есть выбор.

– Но, Вы, в общем, представляете, о чем был их разговор?

– Да.

– Можете говорить спокойно. Тот, кого Вы видите рядом со мной достойный человек.

– Воля Ваша, рыцарь. Они говорили о Нью-Йорке, Ватикане и Женеве.

– Вот так?

– Да, рыцарь. Мой информатор все время был рядом.

– Вы хотите сказать, что ему предложен выбор? Это не представляется мне возможным. Прошу прощения, Ваш информатор не мог что-либо напутать? Разговор мог быть о чем угодно.

– Нет, рыцарь. Все абсолютно точно. Мой информатор человек крайне заинтересованный в своем будущем – ему нет смысла что-либо путать. И ошибаться ему не выгодно. – Мужчина слегка улыбнулся. Великий Мастер Джонатан Тиз удивился открытости улыбки, которая совершенно не вязалась с образом вошедшего и, судя по всему, с его профессией.

– Что ж. Тогда остается ждать от Вас вестей?

– Они поступят к Вам очень скоро. И я даже смею предполагать, что это случится сегодня.

– Еще вопрос: Вы можете предполагать, какой выбор сделает их исполнитель?

– В моем деле предполагать имеете право Вы, рыцарь. Я должен знать наверняка.

– Верно. Но, мне крайне важно знать Ваше мнение.

Бровь на лице мужчины немного приподнялась, выдавая этим крайнее изумление от того, что было сказано рыцарем.

– Воля Ваша, рыцарь. Мое мнение таково, что их исполнитель прибыл вовсе не для выполнения их задачи. И, если позволите мое замечание по этому поводу: я вообще не уверен, что они сами понимают, с кем имеют дело.

– Даже так? А подробнее?

– Видите ли, я встречал их исполнителя некоторое время назад на Востоке.

– У Вас был с ним контакт? Это крайне плохо.

– Нет, рыцарь, он меня не знает. Это было издалека, и только я знаю его в лицо.

– Вы можете что-то о нем рассказать? Это крайне, крайне важно.

– Я понимаю, рыцарь. Поэтому и говорю. Мне почему-то кажется, что этот человек не похож на их исполнителя. По крайней мере, я так думаю.

– Откуда такие выводы?

– Он слишком независим в своих поступках и ведет себя слишком уверенно.

– Возможно, он только производит такое впечатление?

– Я знаю, рыцарь, своих коллег по цеху и давно о нем слышал. Он был в американской конторе долгое время и ушел оттуда не самым простым способом.

– Если только это не запланированный уход.

– Все возможно. Но…. Вы спросили мое мнение – я сказал.

– Спасибо. Я подумаю об этом. Вы можете уходить – надеюсь, я сегодня еще услышу о Вас?

– Конечно, рыцарь. – Мужчина встал, коротко поклонился и вышел из комнаты.

– Кто это был? – Великий Мастер задал вопрос, который задавать не очень принято, но ситуация была таковой, что он видел лицо этого мужчины и рыцарь, не называя имени Тиза, все-таки представил его. Да и мужчина видел лицо Тиза, а возможно и знает о нем достаточно.

– Тот, кто поможет нам в нашем деле.

– Дай Бог.

– Вряд ли сейчас Бог понимает, что мы делаем. Если только Вы ему об этом не сообщили. – Шутка должна была разрядить обстановку. Великий Мастер и так увидел достаточно.